УПРЯМЫЙ ГАЛИЛЕЙ Система Orphus
Главная > Раздел "Физика"


 {1} 


 {2} 



 {3} 

И.С. Дмитриев






УПРЯМЫЙ ГАЛИЛЕЙ











Москва
Новое литературное обозрение
2015


 {4} 

УДК001(091) “163”

ББК 72.3(4)511

Д53

Редактор серии К. Иванов

Научный редактор Д. Баюк

Дмитриев, И.С.

Д53 Упрямый Галилей / Игорь Сергеевич Дмитриев. — М.: Новое литературное обозрение, 2015. — 848 с: ил. (Серия «История науки»)

ISBN 978-5-4448-0238-0

В монографии на основании широкого круга первоисточников предлагается новая трактовка одного из самых драматичных эпизодов истории европейской науки начала Нового времени — инквизиционного процесса над Галилео Галилеем 1633 года. Сам процесс и предшествующие ему события рассмотрены сквозь призму разнообразных контекстов эпохи: теологического, политического, социокультурного, личностно-психологического, научного, патронатного, риторического, логического, философского. Выполненное автором исследование показывает, что традиционная трактовка указанного события (дело Галилея как пример травли великого учёного церковными мракобесами и как иллюстрация противостояния передовой науки и церковной догматики) не вполне соответствует действительности, опровергается также и широко распространённое мнение, будто Галилей был предан суду инквизиции за защиту теории Коперника. Процесс над Галилеем — событие сложное, многогранное и противоречивое, о чём и свидетельствует красноречиво книга И. Дмитриева.

© И.С. Дмитриев, 2015

© ООО «Новое литературное обозрение». 2015


 {5} 

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОСЛЕСЛОВИЮ
(Заметки из философского уморасположения)


Magnus ab integro saeculorum nascitur ordo. (Virg.)

(Великий порядок времён рождается заново)


1. С почтением и страхом принял я предложение Игоря Сергеевича написать несколько слов на полях его замечательного труда. Пусть читатель не примет мои досужие размышления за предисловие к самой книге. Это всего лишь первые заметки такого же любознательного читателя, если и предисловие, то к возможному собственному послесловию, когда труд будет тщательно изучен. Давным-давно мною было что-то написано о Галилее, но я не располагал тогда и сотой долей тех исторических знаний, которыми свободно владеет Игорь Сергеевич. Теперь же забыл и то, что знал.

Предмет моих нынешних занятий — философия. Я осмеливаюсь сказать здесь несколько слов потому, что историческое событие, которое автор воспроизводит с такой внимательностью и ответственностью, словно дело Галилея ещё не закончено, — событие это прямо затрагивает любознательность особого рода, ту, которая некогда была названа греками философией. Эта история касается философии. Именно точка касания исторического и метафизического (то есть и метаисторического) кажется мне сегодня философски особо значимой и насущной.

С XIX века европейская философия открыла в существе своего дела, дела первой философии (онтологии), историческое измерение, но труд историка, погруженного в факты, кажется, крайне далёк от конструкций спекулятивного ума. Тут нужен какой-то двумерный жанр исследования, внимательного одновременно и к историческому складу событий, и к их «метафизической» подоплёке. Ближайшей моделью такого, по необходимости двумерного — историо-логического — исследования могут служить исследования историко-научные. Есть логика научной мысли, но есть и люди, институты, обстоятельства, в которых эта мысль совершается, живёт, распространяется. Впрочем, где здесь внутреннее, где внешнее, разделить не так-то легко: само «нутро», именно логическое «нутро» мысли может оказаться гораздо интимнее  {6}  связанным с «внешними» обстоятельствами, чем кажется теоретику. Речь вовсе не о внешних «влияниях» на дело мысли, от них логик может отвлечься, а о глубинной архитектонике и жизненной драме самой мысли. Дисциплинарные границы могут по-разному разделять внутренне связную работу ума, разные пласты понимания могут занимать разное место в историческом мире, располагаться в разных институтах. Например, позитивистское толкование научной логики прямо связано с прагматизациеи и технизацией науки в XX веке, но сама возможность технизации знания входит в изначальную логику новоевропейской науки (Ф. Бэкон: «Scientia et potentia humana in idem coincidunt» — «Знание и могущество человека совпадают», или — «Знание само по себе есть сила»). Напротив, в начале XX века традиция гимназического образования, постоянное общение математиков, физиков, философов и теоретиков искусства позволили физикам-теоретикам понять смысл открытых ими «монстров», как бы припомнив философскую проблемность первичных, априорных понятий («сила», «причинность», «пространство-время», «элементарность», «наблюдение»...). В средоточии фундаментальных проблем математической физики открыли философию, живущую под спудом позитивных теорий и, казалось, давно оставленную, давно числящуюся среди гуманитарных факультетов1.

Теоретическая мысль устроена сложно. Труд И.С. Дмитриева отнюдь не просто кропотливая работа историка, это редкий пример скрупулёзного исследования полифонии мысли, открывающего весь её диапазон — от математических конструкций до богословия. Да и само событие взято такое, в котором на историческое мгновение приоткрывается эта связь, эта нервная ткань мысли, её тайные закоулки, небесные и подземные лаборатории, опасные связи, давние тяжбы и встречи с тем, что вовсе оставалось за горизонтом мыслимого. В нормальные эпохи эта тайная жизнь мысли исчезает в каком-нибудь естественном (или сверхъестественном) свете, остаётся за пределами «ясных и отчётливых» формул, скрывается под спудом фактов и обстоятельств, будто бы внешних, благополучно разводится на разные дисциплины: математика, физика, логика, философия, богословие... Тут же все оказываются соучастниками одного дела — дела Галилея. Не смещение Земли с естественного места настораживало богословов, а ощущение толчков нешуточного тектонического сдвига в метафизических основах мира.

2. На первом плане перед нами историческая драма. Сокровенный сюжет этой драмы, однако, — не столько действия и события, сколько спор, тяжба, суд, на котором роль судьи отводится читателю: суди сам.  {7}  Историк не столько знакомит нас с прошлым, сколько вовлекает в настоящее дело Галилея, далеко не законченное. Суд идёт. Ведь и сам Галилей, согласившись в феврале 1616 года отказаться от пропаганды коперниканства, тут же принялся за «Диалог», а публично отрекшись от своего учения в июне 1633 года, продолжал вести — и даже усиливать — этот спор в парадоксальных мысленных экспериментах «Бесед» (1638). Более того, исследование-расследование — inquisitio — продолжается по сей день. Когда окончательно (казалось) воссиял свет нового «естественного разума», его инквизиция, в свой черёд, вынесла окончательный (казалось) приговор «церковному обскурантизму», но... дело осталось нерешённым. Его не заканчивает даже послушное отречение римско-католической церкви от своего оплошного вердикта2.

Вместе с И.С. Дмитриевым мы возобновляем суд, продолжаем рассмотрение дела.

Два акта драмы названы «Увещание Галилея» и «Упрямый Галилей». Затем в дело вступает единомышленник-антипод Рене Декарт со своим собственным судом. За сценой слышны голоса Спинозы, Лейбница, Мальбранша... «Галилей и Ньютон, — замечает автор, — окажись они в ситуации прямого диалога (то есть беседы) с Декартом, могли бы возразить...». В контекст суровых допросов включается контекст вопросов обитателей незримой «республики учёных», по-своему не менее суровых. Именно пристальное внимание к сути спора превращает историко-научное исследование И.С. Дмитриева в захватывающее следствие по делу, буквально в исторический и философский детектив (чтобы не поминать лишний раз инквизицию). Автор воспроизводит сложную интригу, в которую вовлечено множество лиц и обстоятельств,  {8}  но решающий спор не теряется в обстоятельствах интриги. Напротив, аргументы ad rem и ad hominem, математические доказательства и свидетельские показания, астрономические наблюдения и улики, прямые и косвенные, риторические фигуры и софизмы, догматические формулы и богословские разнотолки, оговорки, умалчивания и т.д. — всё вовлекается в разбор дела, чтобы вполне раскрыть глубинную суть спора. Ведь и беседуя о сопротивлении материалов, мы, возможно, затрагиваем сотериологические и даже эсхатологические темы.

Первый урок, который даёт эта работа философии, таков: метафизические, а может быть, и глубже расположенные корни новоевропейской физики обнаруживаются не столько в системах, сколько в деталях, в сугубо исторических подробностях дела. Заглядывая в частную переписку, ломая голову над схоластическими определениями и астрономическими расчётами, вчитываясь в доносы, в протоколы и вердикты заседаний Конгрегации святой инквизиции, испытываешь интеллектуальное наслаждение, потому что за спорами, склоками и интригами удаётся уловить внутреннюю жизнь мысли, а не только людей. Поневоле вспоминаешь характеристику, которую дал Борис Пастернак марбургской школе неокантианцев: «...школа обращалась к первоисточникам, т.е. к подлинным распискам мысли, оставленным ею в истории науки. <...> Марбургскую школу интересовало, как думает наука в её двадцатипя-тивековом непрекращающемся авторстве, у горячих начал и исходов мировых открытий. <...> Школа не говорила о стадиях мирового духа, а, предположим, о почтовой переписке семьи Бернулли, но при этом она знала, что всякая мысль, сколь угодно отдалённого времени, застигнутая на месте и за делом, должна полностью допускать нашу логическую комментацию»3.

Много смеялись над фразой Гегеля «всё действительное разумно...», но ведь если историку удаётся всмотреться в фактическую плоть событий так, что её архивные фрагменты складываются в связную действительность и плоть оживает, становится внутренне осмысленным событием, разве не проступает в чертах этой действительной жизни разум? Зачем же называть разумом умственную близорукость, сколь бы логичной и рациональной она ни казалась? Не стоит называть и действительностью тот скарб, который педантично собирает бессмысленное крохоборство.

Бог, способный внушить amor intellectualis, не математик, не механик, он знает мир не «в общем», а поштучно, он — «Всесильный Бог любви, Ягайлов и Ядвиг, Всесильный Бог деталей».  {9} 

3. В книге спор развёртывается между церковью и... нельзя сказать, наукой, потому что, с одной стороны, есть рационально продуманная Наука, принятая Церковью, а с другой — ещё нет той науки, которой принадлежит Галилей. Итак, спор между Наукой Церкви и учёным, чьими руками и умом не просто строится новая теория, но открывается новая — неведомая — метафизическая территория, некоторым образом новый мир. Именно это почувствовали теологи. Дело, конечно, вовсе не в гелиоцентризме. Мир, в котором мыслил Галилей, в самом деле как бы отменял прежний, но был слишком мысленным, слишком гипотетичным, допустимым, но не убедительным. Галилей занимается астрономией и механикой, но всем умом, а главное, всей душой уже обитает в мире, в котором его теоремы только и могут быть истинны. Трудность его положения в том, что он изобретает априорности нового мира: бесконечное пространство-время, однородный закон движения всех тел (материальных точек) в пустоте, — но ни бесконечности, ни закона, ни нужного понятия бесконечно малой ещё нет. Даже инерциальности прямолинейного движения в «Диалогах» ещё нет.

С другой же стороны, налицо прочная, основательно и детально продуманная Наука томистского аристотелизма, хорошо согласованная как со словом Писания, так и с опытом Природы. Основное возражение кардинала Беллармино Галилею состоит в том, что его гипотезам не хватает доказательности. Из мысленных экспериментов с математическими объектами надо войти in rerum naturae, в настоящую натурфилософию, в мир физической причинности, только тогда можно претендовать на истину.

Между тем дело шло именно о радикальном — метафизическом — переустройстве аристотелевски-томистского мира в другой. Основной эксперимент «Диалога» — это эксперимент по переселению человека одного мира в другой, ещё не существующий. Галилей (Сальвиати) занят переустройством головы (умного зрения, умения ориентироваться не только умом, но всем умным чувствилищем) обитателя аристотелевского мира в другую голову, для которой оказывается возможным обитать в другом, коперниканском мире без головокружения. В мире, всего лишь допустимом: ну, вращаемся мы тремя движениями сразу, ничего, как видите, страшного, всё остаётся на своих местах... Дело не в том, что этот мир истинен, а тот нет или наоборот: мы научаемся видеть мир в разных умозрительных перспективах.

Заседание святой инквизиции для дискуссий неудобно. Место, где выяснение отношений двух миров (двух умов) возможно в форме разговора, а не увещаний, осуждений, разоблачений ересей или, наоборот, борьбы с вековыми предрассудками, — такое место есть. Это  {10}  место находится между «мирами» и «институтами». Как во времена гуманистов, это некое досужее место, otium, где все negotia оставляются за дверью: кардиналы, государи, книжники, схоласты, математики, медики оставляют в прихожей свои дресскоды и сходятся не как профессиональные мудрецы, а как друзья мудрости, как sapientiae amici, то есть как философы. В XV веке Лоренцо Валла однажды описал пять условий гуманистической беседы: досуг, вилла, книги, друзья и animi vacuitas — пустота души. Не опустошённость (yastitas), а освобождённость, пустота, впускающая, допускающая, где всякое «так есть» звучит как «допустим, будет...». Надо выйти из церковных стен, но также и из лабораторий. Надо оставить за порогом догматы, но также и самоочевидности.

Таково, повторю, уморасположение не мудрецов, а только друзей мудрости, философов. Философия и есть уморасположение возможного разговора, причём разговора о первом и последнем.

В споре с кардиналом Беллармино и с папой Урбаном VIII Галилей понял, что, его истина «отнюдь не всемогуща, скорее приходится говорить о слабости истины»4, более того: едва ли она доказуема вообще. Мир его мысленных экспериментов надо было ещё довести до физической явности, метафизической основательности и, кто знает, может быть, и до богословской осмысленности, чтобы его реальность обрела силу истины. Он только апологет, а не учитель нового мироздания.

Со своей стороны, Беллармино, как и Галилей, допускал и даже считал неизбежным «разрушение аристотелевского Космоса»5. Да и богословие отнюдь не монолитно, далеко не сводится к томизму, различные интеллектуальные традиции сталкивались в самой курии. Если войти в эту полифонию церковной традиции6, нетрудно будет понять, что спор идёт не о доказанности или недоказуемости, а о том, что значит доказать, не о силе или слабости истины, а о том, что это такое — истина и в чём заключается её сила, не о математических химерах и реальности, а о том, что это такое — реальность. Словом, речь о философских вопросах. Ведь в согласии как с Аристотелем, так и с Декартом в философии речь идёт о первых началах, от которых зависят все доказательства, но которые поэтому недоказуемы. Недоказуемы, но более истинны, чем всё доказанное на этих основаниях. В этих основаниях заключены ответы на вопросы: «что значит быть» («реальность»)? «что значит мысль» («идеальность»)? как они могут  {11}  совпадать в знании (истина)? как бытие, будучи бытием-а-не-мыслью, не совпадает с человеческими домыслами о бытии?

4. Вот, к примеру, очень интересный и важный сюжет. Говоря о гипотезах математической астрономии, кардинал Беллармино был прав, когда требовал от Галилея доказательств в мире физических причин Аристотеля и методами его логического органона, имея в виду насквозь доказанный мир Фомы Аквинского. Но когда Галилей в «Диалоге» занялся механикой и решительно вторгся в мир «аристотелевских» причин, разрушая различие естественных и насильственных движений, когда этот выдуманный — и остающийся мысленным («идеализированным», говоря вернее) — мир вдруг стал претендовать на раскрытие самой «природы вещей», папа Урбан VIII увидел в этой «излишней доказательности» посягательство на всемогущество Бога. И правда, почему Бог должен был творить мир по законам механики? Но ведь тот же вопрос обращён и к томизму: почему это всемогущий Творец должен был творить мир по учебнику Аристотеля, к тому же руководствуясь его силлогистикой?

А ведь этот вопрос уже был однажды задан. Более того, был и ответ: нет-де, не с Аристотелем согласовывался Творец, когда творил мир, а с самим собой, именно со своим всемогуществом, а всемогуществу Творца соответствует только всевозможность, бесконечность — экстенсивная и интенсивная — творения. Правда, говоривший это «нераскаявшийся, упорный и непреклонный» еретик был сожжён 17 февраля 1600 года в Риме, на Сатро dei Fiori (теперь там ему памятник). Но был ещё и кардинал римской церкви Николай из Кузы, который за 150 лет до того в своих спекуляциях, вдохновлённых апофатическим богословием, сочинил едва ли не всё нужное Галилею, чтобы его гипотезы обрели силу истины. Этот кардинал заранее предположил и то расположение человеческого ума к бесконечному божественному творению, которое станет исходным для новой науки: мир — в себе бесконечный — нам неизвестен, он превосходит меру человеческого воображения и понятия; человек — подобие творца — строит свои познавательные «рациоцинации», не списывая понятия с вещей, а отыскивая единый метод конструирования (как бы творения) искусственного (мысленного) мира, его принципиальная гипотетичность заранее предумотрена; теоретическая модель (идеализация) всегда остаётся под вопросом, теоретическая картина мира готова к изменению целиком; познание бесконечно...

Когда Галилей в «Диалоге» говорит: «...У нас в наш век есть такие новые обстоятельства и наблюдения, которые, в этом я нисколько не сомневаюсь, заставили бы Аристотеля, если бы он жил в наше время,  {12}  переменить своё мнение»7, — то дело здесь не столько в апелляции к фактам против авторитета, сколько в таком понимании мира, согласно которому неизвестное далеко превосходит известное и, главное, превосходит всё, что человек может вообразить или предвосхитить своим доморощенным умом.

Новый «дух», появившийся в традиционном мире, вовсе не самоуверенный математик-механик и метафизик. Он вскоре сбросит с себя как «фанатическую» риторику Галилея, так и метафизическую самоуверенность Декарта. Этот дух осознает себя как ego cogitans, то есть ego dubitans — субъект сомнения, не скептицизма, а методического познания путём экспериментального и логического сомнения в собственных основаниях. Дух этот отказывается совпадать с тем миром, в котором рождён, который кажется если не врождённым, то единственно родным. Зоркость теоретического сомнения превосходит ясность и отчётливость собственных начал. Строгость доказательств есть для него надёжнейший способ усомниться в доказываемом8. Знание научно, если точно определены условия его истинности, то есть его условность, а «...безусловное должно находиться не в вещах, поскольку мы их знаем, а в вещах, поскольку мы их не знаем, [то есть] в вещах в себе» (И. Кант).

Словом, дело, завершённое, казалось, без малого 400 лет назад, только ещё начинается, и неизвестно, чем кончится. Поднимая архивы, историк на деле припоминает и воскрешает нечто однажды начавшееся, но оборванное на полуслове. В историческом времени это дело прошлое, но под внимательным взором мыслящего историка бывшее выходит из прошлого в своё настоящее бытие: действительное, смертельно опасное и полное героического энтузиазма событие человеческого понимания Бога, мира, себя.

Теперь стоит вернуться к началу, перечитать книгу заново, входя во все богословские, математические, политические, психологические тонкости — в «многоконтекстную» действительность, которая благодаря труду мыслящего историка, И.С. Дмитриева, повсюду просвечивает разумом. Перечитать, говорю, и написать по мере сил вразумительное послесловие, войти в дело как соучастник.

А.В. Ахутин




 {13} 






Тяжелее не слышать реки,

Чем испачкать в пыли колена.

Отрекись, Галилей, отрекись,

Что изменится во Вселенной?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Отрекись глупцам вопреки,

Кто из умных тебя осудит?

Отрекись, Галилей, отрекись,

Мне от этого легче будет.


А. Городницкий. Галилей



У Камю есть рассуждение о том, что существуют истины, из-за которых люди не умирают. Ради истины «дважды два — четыре» никто не идёт на смерть, и поэтому, по словам Камю, Галилей был прав, когда отказался от утверждения, что Земля вращается <...> Я [же] утверждаю, что наше право мыслить «дважды два — четыре» не пустой вопрос. <...> Когда нам говорят, что «дважды два — четыре» — это несущественно для мысли и можно от этого отказаться, то обычно не имеют в виду сотни других утверждений, которые могут рухнуть, если рушится само право человека на подобное высказывание (например, под страхом смерти сказать, что Земля вращается вокруг Солнца, а не Солнце вращается вокруг Земли). <...> Если ты хочешь присутствовать в истине, скажем, «Бог есть» и не хочешь присутствовать в истине «дважды два — четыре», то ты не в истине, потому что в истине можно быть, только полностью присутствуя во всех точках её существования.


М.К. Мамардашвили. Эстетика мышления.
М.: Московская школа политических исследований,
2000. С. 136–137




 {14} 




ОТ АВТОРА

Настоящая монография является продолжением моей книги «Увещание Галилея» (СПб.: Нестор-История, 2006). Чтобы не затруднять читателя поиском издания, вышедшего в 2006 году тиражом 500 экземпляров и уже практически полностью разошедшегося, я начал с краткого изложения некоторых фрагментов той работы, поскольку, не удерживая в памяти информацию о событиях 1610–1616 годов, трудно понять многое из того, что произошло в жизни Галилея в начале 1630-х. Вместе с тем эта вводная часть книги была существенно дополнена новым материалом.

Кроме того, содержание настоящего исследования не ограничивается анализом процесса 1633 года и событий, так или иначе с ним связанных. Отдельный раздел монографии посвящён реакции Рене Декарта на открытия и методологические новации Галилея. Ретроспективно картезианское неприятие Галилеевой методологии познания природы стало натурфилософским (и просто философским) продолжением и «дополнением» теологической критики взглядов тосканского учёного со стороны Святого престола.

В работе использован широкий круг первоисточников и историко-научных исследований, посвящённых данной теме.

Мне также хотелось бы выразить глубокую благодарность всем, кто помогал мне в работе: моей семье, моим коллегам и особенно Д.А. Баюку, который вложил много сил, времени и терпения в редактирование текста, а также К.В. Иванову за неоценимую поддержку и помощь.






 {15} 



Пролог
УВЕЩАНИЕ ГАЛИЛЕЯ

Философ. Ваше величество, дамы и господа, я могу только вопрошать себя, к чему всё это поведёт?

Галилей. Полагал бы, что мы, учёные, не должны спрашивать, куда может повести истина.

Философ. Господин Галилей, истина может завести куда угодно!


Б. Брехт. Жизнь Галилея










 {19} 

ЗВЁЗДНЫЙ ВЕСТНИК В ТЕАТРЕ ТЕНЕЙ

Я начну с рассмотрения основных событий 1610-х годов, в той или иной мере связанных с так называемым первым «делом Галилея» (1616)1.

Прежде всего, следует упомянуть о том, что в августе (или в сентябре) 1610 года Галилей покинул Падую и переехал во Флоренцию, где получил придворную должность философа и первого математика великого герцога Тосканы (Filosofo е Matematico Primario del Granduca di Toscana)2.

Решение покинуть Венецианскую республику было в значительной мере связано с материальным положением учёного. Между 1591 годом (когда скончался его отец) и 1610-м Галилею постоянно приходилось думать, как свести концы с концами. В 1591 году его сестра Вирджиния вышла замуж. Брачный договор составлялся отцом, после смерти которого обязательства по выплате её приданого перешли к Галилео как старшему брату. В 1593 году Бенедетто Ландуччи, муж Вирджинии, пригрозил, что в случае возвращения Галилея во Флоренцию он будет арестован, если не уплатит нужную сумму за сестру. Галилео занял 200 скуди, чтобы успокоить зятя3.

В январе 1601 года вышла замуж другая сестра Галилея — Ливия. Брачный контракт предусматривал выплату большого приданого (1800 флоринов в течение пяти лет) её старшими братьями — Галилео и Микеланджело4. Но от своего беспутного братца Галилео никаких денег так и не получил. Наоборот, ему пришлось потратить 60 флоринов, чтобы пристроить великовозрастного шалопая на сносную должность в Польшу. В ноябре 1601 года Ливия забеременела и её муж, Таддео Галетти, потребовал обещанных ему денег. Галилей влезал в долги, а как их возвращать, он не знал. Правда, его работодатели согласились выплатить ему вперёд годовое жалованье, но этого было мало.

Весной 1605 года против него были возбуждены судебные дела в связи с неуплатой приданого за сестёр. Пришлось снова просить выплатить жалованье за год вперёд. Однако даже если  {20}  бы он все получаемые за преподавание деньги тратил исключительно на выплату приданого только одной Ливии, ему понадобилось бы лет восемь, чтобы погасить долг.

Правда, с годами ему платили всё больше. По контракту 1599 года он получал уже не 180, как поначалу, а 320 флоринов в год, что позволило ему купить просторный дом с виноградником на via dei Vignali (ныне via Galileo). Этот дом он приобрёл не потому, что сильно разбогател или по привычке жить не по средствам. Дом и виноградник были необходимы для получения дополнительных доходов (о чём далее). С 1606 года ему платили за лекции уже 520 флоринов5. И всё равно денег не хватало. Спустя два года он всё ещё был должен своим зятьям 1400 флоринов.

Летом 1609 года Венецианский сенат постановил (98 голосов «за», 11 — «против» при 30 воздержавшихся) в награду за предложенное Галилеем invenzione, то есть телескоп, сохранить за ним пожизненно кафедру в Падуанском университете, увеличить ему жалованье с 520 до 1000 флоринов в год (причём с текущего месяца), а также выплатить дополнительно 480 флоринов una tantum. Впрочем, вскоре выяснилось, что кто-то кого-то не понял и новое жалованье ему начнут платить лишь через год, когда закончится срок действия ранее заключённого контракта, и к тому же названная сумма (1000 флоринов) также назначалась ему пожизненно, без возможности её дальнейшего увеличения. Узнав всё это, Галилей стал думать о переезде во Флоренцию. Однако великий герцог Тосканы Козимо II, хоть и заинтересовался «трубой» своего бывшего учителя, приглашать его к себе на службу не торопился.

Жизнь Галилея в Падуе осложнялась также тем, что ещё в конце 1590-х годов он познакомился с венецианской сиротой Марией (Мариной) да Андреа Гамба, которая родила ему в 1600 году дочь Вирджинию, в 1601-м — дочь Ливию, а в 1606-м — сына Винченцо. Они жили раздельно (а это дополнительные расходы), поскольку совместное постоянное проживание с любовницей осуждалось обществом и церковью, тем более что Галилей был профессором университета и должен был подавать пример благонравного поведения. Жениться же на Марине он не мог, по-видимому, из-за большой разницы в их социальном  {21}  положении6. Чтобы как-то свести концы с концами, он подрабатывал частными уроками, обучая математике молодых людей, собиравшихся стать военными, и приторговывал военными циркулями (compasso) собственной конструкции, продавая их вместе с инструкциями по использованию. Чтобы сэкономить на переписчике, Галилео время от времени писал инструкции сам, некоторые из них сохранились, и на торгах аукционного дома Christie's в 2008 году одна такая инструкция была продана за полмиллиона долларов. Но экономить на мастере-меднике — Маркантонио Маццолени из Арсенала, который изготовлял эти циркули, — Галилей не мог. Более того, он поселил Маркантонио с семьёй в своём доме, для удобства и контроля за его работой. Некоторые из юношей, бравших у Галилея уроки, также жили (или по крайней мере столовались) в его доме вместе со своими слугами. Разумеется, они платили за проживание и угощение отдельно, но дом учёного в итоге стал походить на постоялый двор, и для обслуживания гостей-учеников требовалось держать дополнительную прислугу. Так, например, с ноября 1602 по октябрь 1604 года в доме Галилея проживало 16 студентов со своими слугами и ещё 12 столовались у него.

Дополнительные доходы от частных уроков, сдачи помещений, продажи циркулей и вина7, а также от составления гороскопов в сумме превышали его заработок в университете раза в три8, но и расходы были немалые. А главное — такой образ жизни стоил Галилею большого напряжения сил и средств и не оставлял времени для научных занятий.

Галилей ненавидел преподавание, считая этот труд разновидностью проституции. Он делал всё, чтобы изменить свою жизнь. Ему были нужны не только деньги, но и — и даже в большей мере! — время. В письме Винченцо Веспуччи (весна 1609 года), тосканскому придворному, Галилей признавался, что желал бы вернуться во Флоренцию, надеясь обрести там свободу от преподавания, ибо «потребность в досуге сильнее, чем в золоте»9.

Жалованье, получаемое Галилеем во Флоренции, было на 40% больше того, которое ему платили в Падуанском университете, но много меньше того, что он получал в Падуе от частных уроков. Однако во Флоренции он был свободен от преподавания, не отрабатывая даже те 30 часов в год, которые предусматривались  {22}  контрактом. Он наконец-то получил что хотел — ozio, досуг при вполне приличном (что ни говори) жалованье в 1000 золотых флоринов в год10 (достаточно сказать, что Галилей получал в полтора раза больше, нежели primo segretario великого герцога, и в три раза больше, чем любой художник или инженер, состоявший на герцогской службе11). Кроме того, ему была пожалована золотая цепь (как знак достоинства), было позволено поселиться в любой загородной вилле великого герцога, пока он не подыщет себе постоянного жилья, и т.д.

И ещё одно немаловажное обстоятельство. В Падуе Галилей пользовался патронатом состоятельных молодых людей, которые не раз приходили ему на помощь, но за этот патронат приходилось рассчитываться своим временем. Молодые люди, к примеру, настаивали, чтобы Галилео сопровождал их в увеселительных прогулках во время праздников и т.п. Во Флоренции от него такого не требовали. Венецианская патронатная ситуация в корне отличалась от флорентийской и в другом отношении: средоточиями патроната в «жемчужине Адриатики» были салоны и частные академии, а не двор и государственные академии. Политический миф Венеции — прославление Республики, а не отдельной правящей династии. И этот государственный миф Галилея не устраивал — свободы много, денег мало. Венецианский сенат воспринял созданный им телескоп как полезный для нужд навигации и военного дела инструмент, тогда как для Медичи Галилеева occhiale была прежде всего, по остроумному выражению М. Бьяджоли, «a viewer of dynastic monuments»12, что позволяло Галилею представлять всевозможные naturalia как элементы династической символики клана Медичи, а это можно было делать за совсем другие деньги и, что не менее важно, обретя совершенно иной социальный статус. Демократия платит за пользу, монархия оплачивает свои амбиции.

Стремление Галилея посвятить себя научным изысканиям усилилось после сделанных им в Падуе в конце 1609 года замечательных открытий с помощью собранного им самим телескопа. Выяснилось, что «Млечный Путь представляет собой не что иное, как скопление бессчётного множества звёзд, расположенных как бы группами; и в какую бы область ни направить зрительную трубу, сейчас же взгляду представляется громадное  {23}  множество звёзд, многие из которых кажутся достаточно большими и хорошо заметными»13; были обнаружены спутники Юпитера14, названные им Медицейскими звёздами (в честь династии Медичи), оказалось, что «звезда Сатурна не является одной только, но состоит из 3, которые как бы касаются друг друга, но между собой не движутся и не меняются»15; и, наконец, Галилей пришёл к выводу, что поверхность Луны не является «совершенно гладкой, ровной и с точнейшей сферичностью, как великое множество философов думает о ней и о других небесных телах, но, наоборот, неровной, шероховатой, покрытой впадинами и возвышенностями, совершенно так же, как и поверхность Земли»16.

На исходе 1610 года Галилей открыл фазы Венеры. В конце ноября ему впервые показалось, что Венера изменила свой вид. В начале декабря он увидел Венеру на ущербе, а также убедился, что ущерб её увеличивается и за несколько дней она превратилась в полудиск. По оценке А. Штекли, «фазы Венеры — самое важное из его [Галилея] астрономических открытий. Величайший спор в астрономии решён. Птолемей не прав. Венера вращается не вокруг Земли, а вокруг Солнца»17. К этому весьма распространённому мнению следует добавить, что фазы Венеры должны наблюдаться и согласно теории Птолемея. Значение открытия Галилея в другом — он показал, что наблюдаемые фазы Венеры отвечают не тем фазам, которые предсказывала геоцентрическая теория, а тем, которые отвечали гелиоцентрическому учению (см. Приложение I). Кроме того, как справедливо отмечали ещё многие современники Галилея18, наблюдаемые фазы Венеры соответствовали «полукоперниканской» модели Тихо Браге (все планеты вращаются вокруг Солнца, а вся эта система движется вокруг неподвижной Земли).

В конце 1610 года астрономы Общества Иисуса, в частности известный немецкий математик и астроном, один из создателей григорианского календаря Кристофер Клавиус [рис. 1.1], поддержали открытия Галилея, сделанные им с помощью телескопа и изложенные в шестидесятистраничном трактате «Sidereus Nuncius» («Звёздный вестник»), вышедшем 13 марта 1610 года в Венеции тиражом 550 экземпляров и разошедшемся в считанные дни19. Трактат вызвал оживлённую полемику20. Галилея


 {24} 

Рис. 1.1. Гравюра Эсме де Булонуа по картине Франческо Вилламена.
Портрет Клавиуса. Ок. 1606; из книги: Bullartl. Academie des Sciences et des arts: contenant les vies, & les eloges historiques des hommes illustres, qui ont excelle en ces professions depuis environ quatre siecles parmy diverses nations de l’Europe: avec leurs pourtraits tirez sur des originaux au naturel, & plusieurs inscriptions funebres, exactement recuei'llies de leurs tombeaux.
Amsterdam: Impnme par l.es soins de l’autheur. Se vendent chez les heritiers de Daniel Elzevier, 1682



 {25} 

поддержали Кеплер и некоторые другие астрономы и любители науки21. Однако уже в июне 1610 года богемец Мартин Хорки опубликовал небольшое сочинение под названием «Brevissima peregrinatio contra Nuncium Sidereum» с нападками на Галилея. Кроме того, профессор Падуанского университета Чезаре Кремонини заявил, что все Галилеевы астрономические открытия — не более чем оптическая иллюзия, ибо ещё Плутарх писал об обманчивости оптических линз22. В 1611 году флорентийский астроном Франческо Сицци опубликовал трактат «Рассудок (Dianonia) астрономический, оптический, физический» («Dianonia astronomica, optica, physica»)23, в котором критиковал Галилея не столько с физических и астрономических, сколько с богословских позиций.

Наконец, следует упомянуть об антикоперниканской (и анти-галилеевой) кампании, развёрнутой флорентийским философом-аристотелианцем Лудовико делле Коломбе. В 1611 году Галилей получил экземпляр его сочинения «Против движения Земли»24. Если Сицци отрицал, опираясь на Священное Писание, только реальность спутников Юпитера («Медицейских звёзд»), то Коломбе пошёл много дальше — он использовал библейский текст для атаки на коперниканскую теорию вообще и на Галилея как её наиболее последовательного и активного протагониста в особенности25. Коломбе цитирует подряд, не обращаясь к контексту, множество фрагментов из Библии, которые несовместимы с коперниканским учением26. Он, разумеется, сознавал, что некоторые стихи Библии — например, фрагмент из Иов. 9:6 — можно понимать и в гелиоцентрическом духе, однако решительно возражал против такого толкования, называя его «безумным, сумасбродным, дерзким и опасным для веры (alii certe scientiam hanc deliram dicunt, nugatoriam, temerariam et in fide periculosam dicunt27. Кроме того — и это особенно важно в моём контексте, — Коломбе отстаивал примат буквалистского толкования текста Священного Писания: «...Когда Писание можно понимать буквально (secondo la lettera), его нельзя интерпретировать иным образом»28.

Подобный способ аргументации — опора на буквальное понимание Библии плюс ссылка на единодушное мнение Святых Отцов29 — получил широкое распространение в посттридентский период, хотя и не стал общепринятым.  {26} 

Таким образом, у истоков «дела Галилея» лежал конфликт тосканского учёного не с клириками, а со светским философом-аристотелианцем, который, однако, будучи не в силах опровергнуть натурфилософскую аргументацию Галилея, предпочёл перейти к теологическим доводам. Впрочем, эти доводы были не новы, их ещё в предыдущем столетии использовали и католики, и протестанты, причём не только теологи, но и астрономы, например Тихо Браге30.

Галилей меньше всего хотел ввязываться в теологическую полемику, полагая, что его задача — устанавливать научные факты, а соотносить их с библейским текстом — это дело учёных богословов. Поэтому он не стал публично спорить с Коломбе, но сам факт использования его оппонентом теологических аргументов в астрономических дискуссиях его, бесспорно, насторожил. Серьёзность ситуации осознавали и некоторые друзья Галилея. Например, падуанский священник, настоятель собора Сан-Антонио, Паоло Гвальдо писал ему в мае 1611 года:

...Я не встретил ещё ни одного философа или астролога, которые захотели бы подписаться под утверждением вашей милости о том, что Земля вертится; ещё в меньшей степени это захотели бы сделать богословы. Поэтому хорошенько подумайте, прежде чем публично утверждать истинность своего мнения; многие из высказанных вами положений могут вызвать полемику, особенно если вы будете слишком настаивать на их истинности. Особо следует учесть, что общественное мнение настроено против вас, и подобное отношение уже просочилось и закрепилось в сознании многих, как будто бы, если можно так выразиться, существовало там ab orbe condito (с основания мира. — И.Д.).

Мне кажется, что известность и славу можно вполне заслужить наблюдениями Луны и четырёх планет (Медичи)31, и не нужно браться за защиту вещей, столь чуждых человеческому разумению и непостижимых; к тому же лишь немногие по-настоящему понимают, что означают наблюдения над небесными телами и явлениями32.

Галилей понял: в складывающейся ситуации ему необходимо заручиться поддержкой церковных властей и астрономов-иезуитов, а для этого надо ехать в Рим.


 {27} 

РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ

Великий герцог Тосканы Козимо II [рис. 1.2] возражать не стал, рассудив, что всё исходящее от его «возлюбленного математика и философа»33 полезно как для науки, так и для славы рода Медичи. Но выехать в Рим сразу же по получении герцогского разрешения на поездку Галилей не смог по состоянию здоровья. Два месяца он провёл на вилле своего друга Филиппо Сальвиати Le Selve под Флоренцией. А пока он медленно шёл на поправку, с разных концов Европы стали приходить известия о признании его астрономических открытий или по крайней мере об интересе к ним. К началу весны самочувствие «возлюбленного математика и философа» улучшилось, о чём он сообщает Белисарио Винте, госсекретарю (первому министру, Primo Segretario) великого герцога, и 23 марта 1611 года, испросив рекомендательные письма у Микеланджело Буонароти Младшего, племянника великого художника и скульптора, и кардинала Антонио де Медичи к кардиналу Маффео Барберини — в дополнение к рекомендательному письму Козимо II к кардиналу дель Монте34 (лишние рекомендации не помешают), — учёный отбыл в Рим. По дороге во время остановок он продолжал наблюдения спутников Юпитера холодными и сырыми мартовскими ночами.

Спустя шесть дней, во вторник 29 марта, Галилей прибывает в вечный город. Вновь назначенный тосканский посол в Риме Пьеро Гвиччардини предоставляет ему и двум его слугам удобные апартаменты в Palazzo Firenze неподалёку от Пантеона. Все расходы учёного великий герцог распорядился оплатить из тосканской казны. По приезде Галилей, не откладывая, направляется к кардиналу дель Монте, а затем к астрономам Collegio Romano35, где беседует с отцом Клавиусом и его младшими коллегами Кристофером Гринбергером и Одо ван Мелькоте. При этом везде он получает неизменно хороший, а часто и восторженный приём.

Между тем ситуация с признанием его открытий и взглядов была не столь проста и однозначна, как её представлял Галилей. Хотя он не раз подчёркивал фундаментальную роль математики в изучении природы, однако за редкими исключениями он не давал описываемым небесным явлениям математической интерпретации. А между тем именно на основе наблюдений «лун


 {28} 

Рис. 1.2. Орацио Моки и Джованни Биливерт.
Портрет Козимо II.
Мозаика. Флоренция. Галерея Уффици.


Юпитера» он смог бы сформулировать утверждение, которое сейчас называют третьим законом Кеплера36, что лишило бы критиков основания утверждать, будто все его телескопические открытия — не более чем оптические иллюзии; ведь тогда он действительно смог бы предсказывать положение «новых планет» для любого будущего времени, а также указать их расположение в любое прошедшее время. Галилей же не только не пытался сам найти законы движения планет, но и фактически проигнорировал сделанное в этом направлении Кеплером. В итоге тосканский математик сам создавал себе оппонентов (или по крайней мере помогал им укрепить их позиции) не только язвительностью тона, но и неправильным выбором стратегии аргументации.  {29} 

Кроме того, по мере роста его славы как исследователя и умного, эрудированного и остроумного собеседника он всё чаще позволял себе в разговорах с окружающими тон «снисходительного превосходства»37. Галилей уверял госсекретаря великого герцога в своей избранности Господом для открытия «чудесных творений Его рук» и выражал надежду, что Всевышний поможет ему также открыть «законы их [Медицейских звёзд] обращения» вокруг Юпитера. Здесь уместно привести важное и точное замечание о характере Галилея, сделанное историками:

Галилей не был обычным благочестивым католиком (a conventionally devout Catholic), он был глубоко убеждён, что избран Богом стоять выше не только некоторых, но и всех новых астрономов38.

Поэтому он часто сам делал из возможных союзников противников (как это было в случае с астрономом-иезуитом Кристофом Шайнером39), а из недоброжелателей — злейших врагов.

С Галилеем было нелегко. Как каждый богато одарённый человек, он знал себе цену и считал, что обязан явить миру открывшуюся ему истину и заставить других поверить в неё. И как каждый богато одарённый человек, он совершенно не умел общаться с дураками (да и просто с менее одарёнными людьми). Галилей никак не мог — видимо, в силу своего полемического темперамента — следовать простой истине: когда имеешь дело с идиотами, надо быть проще. Он их обижал, подкалывал, выводил из себя, не понимая, что дурак — это большая социальная ценность, важнейшее национальное достояние. Один из современников так охарактеризовал излюбленный полемический приём Галилея:

Прежде чем отвечать на аргументы оппонента, он упрощал и обесценивал их весьма ясными и наглядными свидетельствами, после чего тот выглядел особенно нелепо...40.

А вот некоторые высказывания Галилея в адрес оппонентов:

Не стоит пытаться возражать тому, кто настолько невежествен, что для опровержения всех его глупостей (а их больше, чем строк в его  {30}  сочинениях) потребовалось бы написать огромнейшие тома, бесполезные для сведущих кругов и ненужные толпе;


...Можно ли унять глупцов, которые в момент, когда оспариваешь одну их глупость, выдвигают другую, ещё большую41.

Другой пример — история, случившаяся во время его работы преподавателем математики в Studio di Pisa, Пизанском университете (1589–1592). В конце XVI столетия в Studio di Pisa (как и в некоторых других итальянских университетах, например в Сиене) большое внимание стало уделяться одежде студентов и преподавателей42. Так, в 1570 году аудитор Пизанского университета Л. Торелли высказал коллегам-юристам своё неудовольствие тем, что многие из них надевают короткие куртки и в таком виде ходят не только по улицам, но и в университете, а также в других публичных местах. По мнению Торелли, такая одежда роняет достоинство тех, кто призван не только преподавать свой предмет, но и служить примером благопристойного поведения. Его преемник, Д. Кончини, также с неудовольствием отмечал, что университетские профессора ходят по городу «как канальи или разорённые ремесленники»43. В итоге было решено, что все члены Studio Pisano должны в течение учебного года носить стандартную длинную академическую одежду (abito longo), то есть тогу (исключение делалось только для медиков)44. В 1592 году великий герцог Тосканы Фердинандо I распорядился, чтобы тех членов университета, кто не носит тоги, штрафовали на 6 скуди, а если эта мера не возымеет действия, то увольняли из корпорации. Видимо, не желавших носить тогу было немало. Среди них оказался и Галилей, который в мае 1590 года был оштрафован за неподобающее одеяние и пропуски лекций45. В знак протеста Галилео написал небольшую, в 300 строк, поэму весьма фривольного содержания «Contro il Portar la Toga» («Против ношения тоги»)46.

Длинная одежда, аналогичная той, которую носили священнослужители, считалась атрибутом тщеславного учёного педанта47 и, кроме того, рассматривалась антиклерикально настроенными интеллектуалами как символ церковного лицемерия. По словам итальянского литературоведа Альберто Кьяри, «активные выступления против ношения тоги были по сути выступлениями  {31}  против тех, кто её носил, и против всей торжествующей (схоластической. — И.Д.) учёности и пустопорожних рассуждений носителей этой учёности. То были не просто шутки и насмешки, но своего рода отдушина (uno sfogo), дыхание жизни (una pagina di vita48.

Поэма Галилея написана в традиции poesia bernesca, восходящей к произведениям тосканского поэта Франческо Берни, сочинения которого после смерти автора попали в Список запрещённых книг (Index librorum prohibitorum), но тем не менее продолжали нелегально издаваться и распространяться. Друг Галилея, венецианский патриций Джанфранческо Сагредо, в письме от 15 марта 1615 года советовал тосканскому учёному, притомившемуся от нескончаемых натурфилософских споров (как правило, им же инициированных): «Так продолжим же, Ваша милость, чтение Берни и Рудзанте и отложим на часок в сторону Аристотеля и Архимеда»49.

В своих сочинениях Берни и его последователи (berneschi) — Джованни Мауро, Джованни делла Каза, Аньоло Фиренцуола, Бенедетто Варки и др. — широко использовали травестию — характерный для бурлеска пародийный приём, известный ещё со времён Античности50, когда о самых низменных предметах повествуется высоким стилем, когда в одном тексте соединяются совершенно разные вещи (к примеру, знаменитая греческая поэма неизвестного автора «Батрахомиомахия» («Война мышей и лягушек») являлась пародией на «Илиаду» Гомера51). Типичный пример итальянского бурлеска — Orlando riffato — комическая поэма Берни (1541), являющаяся переделкой «Orlando innamorato» («Влюблённого Роланда») Боярдо. Иногда такие произведения носили антиклерикальный характер, например некоторые стихи Берни:


Поесть — у папы нет иного дела,

Поспать — у папы нет иной заботы:

Возможно дать такие лишь отчёты

Любому, кто о папе спросит, смело.


Хороший взгляд, хороший вид и тело,

Язык хорош и качество мокроты.  {32} 

Нет, с жизнью он порвать не хочет счёты,

Но рать врачей сжить папу захотела.


И в самом деле, честь их пострадает,

Коль он живым уйдёт от их атаки,

Раз сказано: конец, он умирает.


И страшные выдумывают враки:

Что в два часа припадок с ним бывает, —

Сегодня нет, а завтра будет паки.


От них подохнут и собаки,

Не то что папа. В общем же похоже,

Что как-никак его прихлопнут всё же.


(«На болезнь папы Климента в 1529 году».
Пер. С. Шервинского)52.


Берни был также автором написанных в терцинах стихотворений сатирического и временами непристойного содержания, так называемых капитоли (capitoli). Часто капитоли содержали в себе иронические похвалы (с использованием сниженной бытовой лексики) низким предметам53: «Капитоло об угре», «Капитоло о ночном горшке» Берни, «Капитоло о поцелуе» Джованни делла Каза, «Капитоло в честь Приапа» Мауро, «Капитоло в честь слюны» Дольче и т.д.54 Галилеева поэма против ношения тоги также относится к жанру capitolo. Тосканского математика привлекала такая манера письма. В заметках к небольшому полемическому трактату, который вышел под именем Б. Кастелли, но едва ли не главным автором которого был Галилей (во всяком случае, большая часть рукописи написана его рукой)55, есть интересный фрагмент. «Я не могу, — пишет Галилео, — прибегать к уловкам, равно как и к шутливым аргументам, использующимся при защите парадоксов, поскольку я отстаиваю истину». И далее в качестве примера остроумных шутливых рассуждений он приводит «забавные восхваления (piacevoli lodi) Берни», когда тот «превозносит предметы низкие и ничтожнейшие, вроде ночного горшка, чумы, долгов, Аристотеля и т.д.»56. Как видим, хотя Галилей, говоря о серьёзных научных  {33}  предметах, воздерживался от приёмов литературного бурлеска, однако не возражал, если Аристотеля относили к числу «soggetti magrissimi» наряду с ночным горшком. (Впрочем, к Аристотелю он, особенно в зрелые годы, относился в действительности не столь пренебрежительно, как это может показаться на первый взгляд. Галилей понимал, что аристотелизм — это цельная и глубоко продуманная философия и противостоять ей может только не менее последовательная и глубоко аргументированная позиция.)

В полном соответствии с канонами жанра Галилей начинает свою поэму с сократовского вопроса: «что есть величайшее добро (sommo bene)?» Традиционный христианский ответ сводился (и сводится) к тому, что summum bonum — это Бог. Berneschi в своих capitoli обыгрывали эту тему, естественно, по-своему. Скажем, Мауро в «Capitolo in lode di Priapo» связывает высшее благо с locus amoenus (восхитительным местом) у мужчин, и его главный герой (Priapo) гарантирует дамам, что «для каждой из вас, кто приблизится ко мне, путь к высшему благу (la via del sommo bene) станет более широким»57. А Варки связывал sommo bene с варёными яйцами58.

Не отставал от них и Галилей. Он начал свою поэму с жалобы на то, что философы так и не решили, где и как надлежит искать добро и благо. Причина, по его мнению, заключается в том, что не там ищут («Perchè non è dove lo van cercando»)59. Поскольку путей исследования и поиска великое множество, пизанский профессор предложил познавать добро и благо через изучение их противоположности, то есть зла («Lo stil dell’invenzione è molto vario; // Ma per trovar il bene io ho provato // Che bisogna proceder pel contrario: // Cerca del male, e l'hai bell’e trovato»), ведь добро и зло похожи друг на друга, как цыплята на рынке («Però che ’l sommo bene e ’l sommo male // S’appaion com’i polli di mercato»). К примеру, если кто хочет узнать, что такое пост, пусть сначала выяснит, что такое масленица («Chi vuol saper che cosa è l’astinenza; // Trovi prima che cosa è ’l carnovale»). И далее Галилей обращается к вопросу, что есть «непревзойдённое зло», то есть величайшее зло мира, которое служит источником всех других зол («lo piglio un male a null’altro secondo, // Un mal che sia cagion de gli altri mali, // Il maggior mal che si trovi nel mondo»)60. Это вселенское зло, утверждает Галилей, именуется  {34}  <...> одеждой (vestiti) и, соответственно, «высшее благо — ходить обнажёнными (che ’l sommo ben sarebbe andare ignudo61, подобно животным. Тем самым Галилей противопоставляет ложь одежды и истину тела. (Следующие три абзаца блюстителями нравственности, не достигшими 60-летнего возраста, могут быть опущены.)

Давайте, предлагает пизанский профессор, рассмотрим вопрос об одежде «согласно чувству и разуму», для чего обратимся «к древним счастливым временам, лишённым всякого обмана и заблуждений (Volgiti a quel felice tempo antico, // Privo d’ogni malizia e d’ogni inganno)», когда все, и стар и млад, ходили без одежд и всё, что было в людях доброго и прекрасного, было видно со всех сторон («Ma quant’era in altrui di buono о bello // Stava scoperto da tutte le bande»). He было необходимости напрягать ум и по тем или иным признакам (da qualche contrassegno) догадываться, как в действительности устроены и выглядят вещи, ибо всё было явлено, «всё продавалось по своей цене (Е si vendeva a peso e a misura)». Скажем, молодой жене не приходилось жаловаться родителям, что её супруг, как это выяснилось уже после свадьбы, «слишком скудно экипирован (troppo mal fornito62. А в другом случае молодой человек, богато одарённый природой, связывал себя с женщиной со «столь малым входным отверстием (si роса entrata)», что ему там «негде было разместить свой инвентарь (Che non v'è da ripor la masserizia)», и поэтому его супруга оставалась безутешной (sconsolata). В древние же времена все соответствия между разными полами («La proporzion tra l’uno e l’altro sesso») можно было видеть непосредственно и заранее, да и французской болезни можно было не опасаться, ибо в обществе людей, не носящих одежд, все её признаки были зримы («era palese»). А нынче?! С виду девушка может казаться вполне приличной, а как начнёшь её изучать «sotto panno» (под одеждой), так выясняется, что она «come’l vaso di Pandora»63. И всё потому, что одежда — это орудие обмана, она такое же изобретение дьявола, как артиллерия («Son tutte quante invenzion del Nimico; // Come fu quella dell’artiglierie»)64.

А если говорить о тоге, то это один из худших видов одежды. Как можно, нося тогу, вести нормальную жизнь? В ней, возмущается Галилей, «я не могу заниматься своими делами (io non posso fare i fatti mia65. «Ну как бы я ходил (в тоге) к девицам  {35}  (Come sarebbe andar alla fanciulla)»! «Мне придётся оставаться за дверью, тогда как кто-то другой будет развлекаться в доме (Ma mi tocca a restar fuor della porta, // Mentre ch’un altro in casa si trastulla)». Действительно, обидно!

«Говорят, — не унимается Галилей, — что если ученейший доктор наведывается в бордель — это его серьёзная ошибка, ибо значительность тоги такого не допускает». Но эта странная ситуация (невозможность завалиться в бордель в академической одежде) толкает человека к другому греху (peccataccio), заставляя его «часто употреблять свои руки (bene spesso adoperar le mane66.

И, наконец, ещё одно существенное неудобство тоги, так сказать, латринного свойства: «когда доктор выходит на улицу, даже если просто по нужде, заметьте, что тогда с ним происходит — и идёт-то он как-то крадучись, из стыда ползёт вдоль стен или продирается в других подобных местах для важных персон, и кажется, будто он бежит прочь от неприятностей»67.

Конечно, если Господу Богу угодно, Галилей согласен носить одежду («Però se vuol cosi Domenedio, // <...> //Io son contento andar vestito anch’io»), но предупреждает: не следует думать, будто он на стороне желающих облачаться в тогу, как какой-нибудь фарисей, доктор прав или раввин. Нет, восклицает тосканский учёный, «я вовсе не еврей, хотя, если судить по моей и моих предков фамилии, может показаться, будто я произошёл от какого-то иудея (Non lopensar; ch’io non son mica Ebreo, // Se bene e’ pare al nome е al casato // Ch’io sia disceso da qualche Giudeo68. Д. Хейлброн по поводу этого фрагмента заявил: «No doubt it is anti-Semitic»69. Возможно, с той оговоркой, что к обычному для того (и не только того) времени антисемитизму часто примешивалась неприязнь к иудаизму.

Таким образом, длинная одежда, будь то академическая тога или облачение раввина или католического священника, служила для Галилея символом обмана, маски, скрываюшей либо неприглядную суть70, либо истинные прелести под оболочкой общественного положения.

Осенью 1592 года Галилей покинул Пизу, чтобы занять кафедру математики в Падуанском университете. Он был совершенно согласен с мнением своего коллеги, профессора медицины  {36}  Пизанского университета Джироламо Меркуриале, который убеждал тосканца: «Studio di Padova — более подходящее место для вашего ума»71. (Впрочем, не следует забывать об одной немаловажной детали: Падуя была цитаделью перипатетизма, как выразился Ренан, она была «латинским кварталом Венеции (Padoue n’ était que le quartier latin de Venise72.)

Высокая самооценка Галилея была отчасти инициирована теми его современниками из числа итальянских интеллектуалов, которые, не жалея превосходных степеней, славили как его научные, так и риторические способности и достижения. Телескопические открытия Галилео сравнивали с географическими открытиями X. Колумба, а самого тосканского математика — с генуэзским путешественником. «Господь повёл вас, — писал Галилею маркиз Джованни Баттиста Мансо, поэт, писатель и меценат, друг и биограф Торквато Тассо, — подобно новому Колумбу (quasi novello Colombo), путями, коими человеческий ум ранее никогда не шёл»73. Это сравнение Галилея с Колумбом стало в Италии весьма популярным. К примеру, неаполитанский поэт Джамбаиста Марино не забыл упомянуть об открытиях Галилея в своей поэме «Адонис» («Adone»). Главный герой этой поэмы добирается до звёзд и созерцает оттуда Землю и Луну, её невидимую земному наблюдателю сторону (тема не новая, она встречается, скажем, у Цицерона и Данте74, но Марино, который широко заимствовал эпитеты, сюжеты и образы у своих предшественников, от Петрарки до Тассо, это не смущало). Спутник Адониса говорит ему, что можно было бы приблизить самые далёкие пространства Вселенной, если воспользоваться «небольшой трубой с двумя линзами (per un picciol cannone e duo cristalli)» (Canto 10; 42а ottava), изобретением Галилея, которого поэт называет «вторым Тифием, но не моря, а небес (tu del del, non del mar Tifi second75. Галилео с помощью своего telescopio «без всякого риска (senza alcun rischio)» рассматривает всё, что движется, и всё, что неподвижно. И в дальнейшем он «откроет новые истины и новые предметы (scoprirai nove luci e nove cose)» (Canto 10, 45a ottava)76.

Более того, многие ставили Галилея выше Колумба. Так, один из друзей тосканского математика, поэт и библиофил Томас Сегет писал:  {37} 

Illе dedit multo vincendas sanguine terras;

Sidera at hie nulli noxia. Major uter?


(Он [Колумб] добывал земли, проливая много крови / Его же [Галилея] звёзды никому не принесли вреда. Так кто же из них более велик?77)

Вопрос, разумеется, чисто риторический, ибо в глазах просвещённых соотечественников достижения «небесного навигатора» Галилея настолько же превосходят открытия Колумба и Америго Веспуччи, насколько небеса благородней и совершенней Земли78. (Вообще, поэты, воспевая астрономические достижения Галилея, не скупились на эпитеты и сравнения как до, так и после увещания учёного и опубликования антикоперниканского декрета 1616 года, о котором речь пойдёт далее. И это естественно — поэтическая форма часто позволяет сказать то, о чём учёному или философу приходится умалчивать, ибо, как заметил Платон, «поэт — существо лёгкое, крылатое и священное» (Ион, 533Е), что с него возьмёшь?) Так, Джулио Строцци, итальянский поэт и либреттист, один из создателей венецианской оперы, представил в поэме «Venetia edificata» мудреца в образе волшебника Мерлина, который изобрёл телескоп, открыл спутники Юпитера, пятна на Солнце и многое другое. И этот Мерлин пришёл к мысли, что все планеты обращаются вокруг Солнца. Однако он не только мудр, но и по-житейски умён, а потому предпочитает скрывать свои мысли от людей, в массе своей тупых и невежественных и вследствие этого неспособных оценить его идеи. «Но, — пророчествует Мерлин, — придёт время <...> когда тончайший тосканский ум заново изобретёт мою замечательную подзорную трубу», и тогда начнётся расцвет всех искусств и наук79.

Почитателем и защитником Галилея стал также Томмазо Кампанелла, личное отношение которого к тосканскому математику было исполнено бескорыстия и самого трогательного восхищения. Однако тут необходимо сделать важную оговорку: тосканец относился к автору «Citta del Sole» весьма прохладно. Кампанелла быстро и решительно сделал из сообщений Галилея ряд выводов (совершенно в духе Джордано Бруно), далеко выходивших за границы наблюдений и фактов. Прочитав в неаполитанской  {38}  тюрьме «Звёздный вестник», Кампанелла написал Галилею письмо, полное воодушевления и восхищения. Из установленного Галилеем сходства между строением поверхности Земли и Луны калабриец сделал вывод: обитаема не только Земля, но и Луна, а возможно, и другие планеты. Но от глубокого понимания новой астрономии Кампанелла был далёк. Неаполитанский узник защищал Галилея, но не идеи последнего. И в «Апологии», и в письмах к Галилею Кампанелла говорит о гелиоцентризме как о возвращении к древней истине и знамении новой эры, используя язык, сильно напоминающий «La Cena de le ceneri (Вечеря в первый день Великого поста)» Джордано Бруно. «Эти новости о древних истинах, касающихся девяти миров, девяти звёзд, девяти систем <...> суть начало нового века (Queste novità di verità antiche di novi mondi, nove stelle, novi sistemi <...> son principio di secol novo)», — заверяет Кампанелла Галилея в 1632 году80. Написанная в тюрьме и изданная во Франкфурте в 1622 году «Apologia pro Galileo» не стала апологией новой науки, в лучшем случае её можно рассматривать как манифест в защиту libertas philosophandi. Обитатели кампанеллианского «Citta del Sole», философской общины, воздерживаются от окончательной оценки систем Птолемея и Коперника. «Они восхваляют Птолемея и восхищаются Коперником <...> но они говорят, что один производит расчёт движений камешками, а другой — бобами, а ни тот, ни другой не рассчитываются настоящими деньгами и расплачиваются с миром счётными марками, а не чистой монетой. Поэтому сами они тщательно расследуют это дело, ибо это необходимо для познания устройства и строения мира и того, суждено ему погибнуть или нет и когда именно»81. Кампанелле, последователю Телезио и Бруно, и Галилею, создателю новой науки и научной методологии, трудно (практически невозможно) было найти общий язык.


2 апреля, накануне Пасхи, Галилей познакомился в Риме с кардиналом Маффео Барберини. Последний пришёл в восторг от ума и эрудиции тосканского учёного и обещал всяческую помощь и поддержку.

Короче, всё складывалось для Галилея как нельзя лучше: его открытия были признаны многими (хотя, конечно, не всеми)  {39}  астрономами, он стал желанной фигурой при папском дворе, его слава росла и крепла. Галилея приглашают в качестве почётного гостя на различные банкеты и собрания, где присутствовали знаменитые художники, писатели, музыканты, артисты, философы, римские аристократы и высшее духовенство. Так, например, он был приглашён на собрание неформальной Accademia degli Ordinari, организованной кардиналом Джованни Баттиста Дети, племянником папы Климента VIII. Описывая позднее эту встречу, Галилей с сожалением упомянул, что сам он воздержался от участия в интересной для него дискуссии, поскольку попал туда впервые и опасался показаться слишком напористым и навязчивым, но тут же пообещал, что в будущем с ним такого не случится. И слово своё сдержал.

В другой раз, 14 апреля 1611 года, Галилео присутствовал на банкете, специально устроенном в его честь Федерико Чези, князем Сан-Поло и Сант-Анджело (с 1613 года), герцогом Акваспарты и маркизом Монтичелли [рис. 1.3]82. Ещё в 1603 году князь и трое его друзей основали так называемую Accademia dei Lincei83, которая центром своей деятельности сделала не гуманитарные штудии, но свободное исследование природы и математические вопросы84. При этом позиции «рысьеглазых» были откровенно антиаристотелевскими. На этом банкете, проходившем на вершине Яникула, самого высокого римского холма, в винограднике монсиньора Мальвазии, Галилей демонстрировал свою occhiale85, причём как в светлое время суток (что позволило присутствующим рассматривать окружающие дома и даже прочитать надпись на базилике Сан-Джованни-ин-Латерано [рис. 1.4]), так и после захода солнца86, когда можно было наблюдать ночное небо. Тогда же инструменту Галилея было присвоено то название, под которым он известен сегодня, — телескоп87. Нельзя сказать, что Галилей получил полную поддержку на этом собрании. Простояв у телескопа и проспорив в течение семи часов холодной апрельской ночью, гости разошлись, так и не придя к единому мнению.

25 апреля 1611 года Галилей был принят в число членов Академии и с тех пор часто подписывался Galileo Galilei, Linceo [рис. 1.5]. Сам Чези увлекался ботаникой и не очень-то


 {40} 

Рис. 1.3. Пьетро Факкетти. Портрет Ф. Чези. 1610–1612. Рим. Accademia Nazionale dei Lincei


разбирался в физических, астрономических и математических науках — он вообще был скорее любителем науки, нежели учёным, но ему хватило ума и проницательности оценить талант и достижения Галилея88. Кроме того, Чези спустя два дня после памятного приёма на Яникуле обнародовал Awiso89, которое начиналось с того, что в Рим прибыл математик Галилео Галилей, «коего великий герцог [Тосканы] назначил профессором в Пизе с жалованьем в 1000 флоринов»90, а заканчивалось сообщением о встрече синьора Галилея с отцом Клавиусом, что намекало на поддержку тосканского математика астрономами Общества Иисуса.

Наконец, нельзя не упомянуть ещё об одной встрече Галилея во время его пребывания в Риме. 22 апреля 1611 года учёный пишет своему другу Филиппо Сальвиати:


 {41} 

Рис. 1.4. Базилика Сан-Джиованни-ин-Латерано в Риме.
Фото И.С. Дмитриева

Рис. 1.5. Современный вид здания, в котором проходили первые собрания Accademia dei Lincei (Рим, Via della Maschera d’Oro, 21). Фото И.С. Дмитриева



 {42} 

Не имея времени писать всем моим друзьям и покровителям каждому в отдельности, пишу Вам одному и считаю, что пишу всем.

Я здесь пользуюсь благорасположением многих здешних преосвященных господ кардиналов, прелатов и различных вельмож, которые пожелали ознакомиться с моими наблюдениями и остались вполне удовлетворёнными, и в свою очередь я получаю удовольствие, осматривая собранные ими изумительные статуи, картины, а также украшения жилищ, дворцы, сады и т.п.

Сегодня утром я имел счастие целовать ногу его святейшества (папы Павла V. — И.Д.), будучи представлен ему <...> нашим посланником91, по словам которого, мне было оказано необыкновенное благоволение (straordinariamente favorito), так как блаженнейший отец не позволил мне, чтобы я произнёс хоть одно слово на коленях92.

Здесь уместно сказать несколько слов о самом Павле V [рис. 1.6]. Он происходил из древнего тосканского (сиенского) рода Боргезе, известного с XII века. Члены этого семейства были главным образом юристами и дипломатами. В XVI веке, когда Сиена попала под власть Медичи, семейство переселилось в Рим. В 1605 году один из его членов — кардинал Камилло Боргезе — после бурного конклава неожиданно был избран папой.

Историки — особенно биографы Галилея, — как правило, говорят о Павле V мало хорошего, ссылаясь на характеристику верховного понтифика, данную тосканским послом в Риме Гвиччардини:

...Здешний князь (il Principe, то есть папа. — И.Д.) испытывает отвращение к свободным искусствам и ко всему интеллектуальному (et questi ingegni), не хочет даже слышать обо всех этих нововведениях и тонкостях, и каждый, кто желает быть у него в фаворе, должен изображать себя тупицей и невеждой93.

Современники отмечали скрытность и осторожность его святейшества, а также его педантичность, угрюмость, сухость, любовь к строгой дисциплине. По характеристике «the great unmasker»94 Паоло Сарпи, Павел V «был осторожным с равными себе, высокомерным с подчинёнными, неблагодарным по отношению к своим благодетелям и чрезвычайно любящим


 {43} 

Рис. 1.6. Силла Лонги. Статуя Павла V в капелле Боргезе (капелла Паолина) римской базилики Санта-Мария-Маджоре.
Фото И.С. Дмитриева


деньги»95. Из этих свидетельств Джорджо де Сантилана сделал вывод, что Павел V был человеком предубеждённым и посредственным96. Однако вряд ли подобные оценки стопроцентно справедливы.

Во-первых, не следует забывать, что укрепление и распространение католической веры, усиление единства церкви, защита её интересов (в том числе и материальных), а также борьба с ересями — всё это входило в обязанности pontifex maximus. В ситуации же, сложившейся к началу XVII столетия в  {44}  конфессионально и политически расколотой Европе, престол Святого Петра оказался далеко не самым уютным местом. Противостояние католиков и протестантов стремительно усиливалось, дело шло к войне европейского масштаба, которая и началась в 1618 году. Осложнились отношения Рима с Венецианской республикой97 и с Англией98. Кроме того, хотя Генрих Наваррский и заявил, что «Париж стоит мессы (Paris vaut bien une messe)», тем не менее сопротивление Риму во Франции было довольно сильным и курии приходилось лавировать.

Можно, конечно, порицать Павла V за те или иные действия — в частности, за непомерные претензии на светскую власть, — но нельзя не принимать во внимание, что верховный понтифик действовал по стандартам своего времени, не хуже и не лучше других правителей. Он отстаивал интересы Папского государства и католической церкви точно так же, как светские власти отстаивали свои интересы и интересы своих государств в эпоху глубокого изменения соотношения политических сил в Европе, в эпоху формирования национальных государств. В этом контексте вполне естественной представляется поддержка Павлом V миссионерской деятельности католиков (в первую очередь из числа иезуитов) в Азии и в Новом Свете99. В 1613 году в Риме была открыта специальная школа для подготовки миссионеров.

Во-вторых, Павел V много сделал для итальянской культуры. Да, он не очень интересовался светскими науками, однако при нём и при его активном содействии обрёл свой нынешний вид собор Святого Петра100, продолжилось строительство Палаццо Боргезе, жемчужины римского барокко101, были расширены Ватиканский и Квиринальский дворцы, восстановлены акведуки Августа и Траяна, что, в частности, позволило соорудить новые прекрасные фонтаны, была преобразована и увеличена Ватиканская библиотека, начато систематическое собирание греческих и римских древностей. Павел V принял участие в судьбе молодого художника, скульптора и архитектора Лоренцо Бернини. Короче, как выразился Роуленд, Павел V «был вовсе не той одномерной личностью, какой его часто представляли бесцеремонные клеветнические измышления (the offhand aspersions) известных историков и враждебных к нему дипломатов»102.  {45} 

В пятницу 13 мая 1611 года в Collegio Romano состоялся торжественный приём в честь Галилея. Мелькоте выступил с речью «Nuncius Sidereus Collegii Romani»103. Здесь необходимо некоторое разъяснение. Латинское существительное nuncius (или nuntius) можно перевести двояко — как «вестник, гонец» и как «весть, сообщение». Сам Галилей, по-видимому, первоначально употреблял это слово в его втором смысле, то есть как «весть, известие». Такой вывод следует из того, что, готовя книгу к печати, он в переписке ссылался на неё как на avviso astronomico (астрономическое известие, сообщение), или просто awiso104, или Avviso Sidereo105, или же, реже, Nunzio Sidereo106. Иными словами, Галилей просто спешил сообщить о своих открытиях, используя репортёрский термин (ведь то, что потом стало именоваться «газетой», в Италии того времени называлось awiso). В обращении к Совету десяти107 за разрешением на публикацию книги (26 февраля 1610 года) он называет её «Astronomica Denuntiatio ad Astrologos»108. (По мнению Э. Розена, термин astrologos в данном случае следует понимать как «исследователь небес»109.) Рукопись, направленная в типографию, имела заголовок «Astronomicus Nuncius». Но к тому времени, когда печаталась титульная страница (а она печаталась последней), Галилей придумал более амбициозное название — «Sidereus Nuncius». Перед началом основного текста он оставил прежний заголовок, заменив в нём существительное denuntiatio на nuncius, так что в итоге этот «внутренний» заголовок обрёл следующую форму: «ASTRONOMICUS NUNCIUS observations recens habitas novi perspicilli beneficio in lunae facie, lacteo circulo stellisque nebulosis, innumeris fixis, necnon in quatuor planetis MEDICEA SIDERA nuncupatis, nunquam conspectis adhuc, continens atque declarans»110 (употребление слова continens также указывает, что речь идёт не о вестнике как о некоем лице, но об известии, вести, сообщении). Заметим, Галилей заменил существительное, смысл которого не вызывает разночтений, на то, которое можно понимать по-разному. Действительно, многие его современники (в том числе Кампанелла, Мелькоте, Лагалла, Лука Валерио) интерпретировали существительное nuncius как «вестник», лицо, доставившее известие, своего рода «небесный посланник». То же относится и к Кеплеру, озаглавившему свою известную работу  {46}  «Dissertatio cum Nuncio Sidereo» (то есть «Разговор со звёздным вестником»).

Кроме того, О. Грасси в 1626 году в своём антигалилеевском опусе «Ratio ponderum librae et simbellae», опубликованном под псевдонимом Л. Сарси, насмешливо восклицал: «Age igitur, Galilaee, verax astrorum interpres, age, sidereae nuncius alae (так приди же, Галилей, истинный толкователь звёзд, приди, посланник небесного двора)»111. Правда, на полях своего экземпляра книги Грасси Галилей написал, что он «никогда не называл себя звёздным посланником (ambasciador sidereo)» и название его книги следует понимать как «Ambasciata о Awiso Sidereo, e non Ambasciadore»112. Однако от публикации этого возражения Галилей воздержался. Он — что характерно! — вообще не возражал против истолкования названия его книги как «известие, принесённое звёздным посланником», в роли которого выступал, естественно, сам Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana, на что он недвусмысленно намекает в пространном посвящении своей книги Козимо II. Поэтому на приём в Collegio Romano он явился в полном смысле слова в качестве высокого гостя.

В зале собрались все преподаватели Collegio, кардиналы, знать и римские знаменитости, включая князя Чези. Фактически эта процедура эквивалентна присуждению звания почётного доктора в наши дни.

Мелькоте перечислил открытия Галилея, сделанные им с помощью телескопа, и рассказал об их подтверждении астрономами Collegio Romano. «Мы можем наблюдать, — живописал Мелькоте, обращаясь к характеристике лунной поверхности, — на вершинах лунных гор сияющие пики или, скорее, я бы сказал, маленькие глобулы, подобные блестящим шарикам в чётках (quasi lucentia Rosarii granula), некоторые из которых разбросаны в разных местах, другие же располагаются вблизи друг от друга, как будто они стянуты нитью. Мы можем также видеть там, особенно вокруг самой низкой горы, нечто напоминающее пузыри. Эта часть лунной поверхности, украшенная и разрисованная такими пузыревидными пятнами, напоминает “глаза” на павлиньем хвосте (quibus pars faciei lunaris, ad modum caudae pavonis, quibusdam quasi oculis distinguitur ac variatur)». Впрочем, заметил Мелькоте, лично он всего лишь «звёздный вестник», и слушатели вправе предлагать иные объяснения лунных пятен,  {47}  к примеру, связывая их существование с «неодинаковой плотностью и разреженностью лунной материи» (этими словами оратор отдал дань гипотезе отца Клавиуса) или «с чем-то ещё», кому как заблагорассудится113.

Клавиус внимательно отнёсся к новым астрономическим фактам и даже, несмотря на преклонный возраст (к моменту приезда в Рим Галилея ему исполнилось 73 года), сам принимал участие в телескопических наблюдениях. Перечень открытий, сделанных с помощью occhiale, он привёл в последнем прижизненном издании «Sphaera» (1611)114, завершив его следующим выводом: «А так как реальность такова, то астрономы должны обдумать, как могут быть расположены орбиты планет, чтобы спасти эти явления»115. Но из этого ещё не следует, что автор «Sphaera» готов был принять коперниканскую «систему мира». Равно неприемлема для него была и модель Тихо Браге. Скорее всего, он надеялся, что есть некий «третий путь»: усовершенствовать теорию Птолемея, используя новые астрономические открытия с помощью телескопа и некоторые коперниканские расчётные приёмы и гипотезы (но не космологические!).

Но как бы то ни было, Галилей мог быть доволен результатом своей поездки в Рим. Конечно, он не одержал полной победы, — да на это было нелепо рассчитывать, — однако многих, причём из числа церковной и светской элиты, ему удалось-таки убедить в достоверности своих открытий, в том числе и открытия Медицейских звёзд, что имело для его патрона, Козимо II, прежде всего политическое значение, а для самого Галилея — научное и статусное.

31 мая 1611 года, за несколько дней до отъезда учёного во Флоренцию, кардинал Франческо дель Монте писал тосканскому великому герцогу:

Галилей, за время своего пребывания в Риме, доставил всем большое удовлетворение; думаю, что и он его получил, так как имел возможность демонстрировать свои открытия столь хорошо, что они были признаны всеми видными людьми и учёными этого города не только истинными и действительными, но и поразительными. Если бы мы жили в античной Римской республике, то ему, я твёрдо в этом уверен, была бы воздвигнута статуя на Капитолии, дабы оказать почёт его выдающимся заслугам116.  {48} 

Здесь надо учесть одну архитектурную деталь: на Капитолии уже был один монумент — конная статуя императора-философа Марка Аврелия. И ещё одно любопытное обстоятельство: Марк Аврелий, как известно, был стоиком, а с представителями этого философского направления Галилея связывали многие нити117, хотя дель Монте вряд ли намекал на что-то подобное.

Во Флоренции успех Галилея также не прошёл незамеченным, но там его оценивали под иным углом зрения, что видно из письма госсекретаря великого герцога тосканского Винты послу Гвиччардини от 13 июня 1611 года:

Возвратился синьор Галилео Галилей. Он с величайшей похвалой отзывается об оказанном ему с Вашей стороны почёте и приёме; что же касается вновь открытых Медицейских планет, то, кажется, наиболее образованные и сведущие римские астрономы очень одобрили его мнение и тем придали ему более блеска и силы118.

Накануне отъезда Галилея из Рима кардинал Фарнезе устроил прощальный банкет и даже сопровождал учёного до Капраролы, загородной резиденции семейства Фарнезе119. Но это светлая сторона событий. Была, разумеется, и иная.

ТРЕВОГИ БИБЛИОКРАТИИ

Пока Галилей убеждал римский истеблишмент в том, что ежели они не глянут в его телескоп, то потеряют лучшую главу своей биографии, кардинал-инквизитор Роберто Беллармино, кроме Конгрегации Римской и вселенской инквизиции (Congregatio Romanae et universalis Inquisitionis)120 входивший также в Конгрегацию Индекса запрещённых книг (Sacra Congregatio Indicis) и многие иные многополезные и жизненно необходимые Святому престолу конгрегации, не подымая лишнего шума, с характерной для него любезностью, как то и положено умнейшим представителям спецслужб, в том числе и идеологических, послал астрономам Collegio Romano запрос следующего содержания:  {49} 

Преподобнейшие отцы!

Я знаю, что ваши преподобия осведомлены о новых небесных наблюдениях одного отличного математика (un valente mathematico), произведённых им при помощи инструмента, называемого трубой (can[n]one; букв, пушка, орудие. — И.Д.) или окуляром (occhiale). Я также видел с помощью этого инструмента некоторые весьма удивительные вещи (alcune cose molto maravigliose), наблюдая Луну и Венеру. Поэтому я хочу, чтобы вы доставили мне удовольствие, высказав откровенно ваше мнение о нижеследующих утверждениях. Верно ли:

1) что имеется множество неподвижных звёзд, невидимых простым глазом, и, в частности, в Млечном Пути и в туманностях, представляющих собой скопление мельчайших звёзд;

2) что Сатурн не является простой звездой, но тремя звёздами, вместе соединёнными;

3) что звезда Венера изменяет свою форму, нарастая и убавляясь подобно Луне;

4) что Луна имеет поверхность шероховатую и неровную;

5) что вокруг планеты Юпитер обращаются четыре подвижные звезды, движения которых различны между собой и очень быстры?

Я хочу это знать потому, что слышу на сей счёт различные мнения. Ваши же преподобия, изощрённые в математических науках, легко смогут сказать мне, прочно ли обоснованы (siano benfondate) эти новые открытия, или же они обманчивы и ложны. Если вам угодно, вы можете ответить на этом же листе.

Квартира, 19 апреля 1611 года

Ваших преподобий брат во Христе Роберт, кардинал Беллармино121.

Если порядок вопросов имел для Беллармино какое-то значение (то есть коррелировал с их важностью), то тогда обращает на себя внимание то обстоятельство, что кардинал начинает не с характера лунной поверхности и фаз Венеры, но со звёзд, с Млечного Пути и туманностей. Вполне возможно — если, повторяю, порядок вопросов был важен для Беллармино (!), — что перед кардиналом встала тень Джордано Бруно с его идеей множественности обитаемых миров и т.п. (напомню, что Беллармино играл определённую роль в процессе над ноланцем)122.

Ответ не заставил себя долго ждать. Отцы-иезуиты в целом подтвердили достоверность Галилеевых утверждений:  {50} 

Преподобнейший и достопочтеннейший господин и покровитель!

Отвечаем на этом же листе (поразительное умение экономить бумагу! — И.Д.), согласно приказанию Вашего Высокопреосвященства, на вопросы о некоторых явлениях, наблюдаемых на небе в трубу, причём ответы мы даём в том же порядке, в каком вопросы эти предложены Вашим Высокопреосвященством.

1) Верно, что в трубу наблюдаются многие звёзды в туманностях Рака и Плеяд; относительно же Млечного Пути, то не является столь достоверным утверждение, будто весь он состоит из мельчайших звёзд. Скорее кажется, что в нём имеются части, построенные плотнее других [частей], хотя нельзя отрицать и того, что в Млечном Пути имеются также много очень малых звёзд. Правда, то, что наблюдается в туманностях Рака и Плеяд, даёт основание с вероятностью предполагать, что и Млечный Путь является громаднейшим скоплением звёзд, которые неразличимы, потому что они слишком малы.

2) Наблюдения показали, что Сатурн не кругл, какими мы видим Юпитер и Марс, но имеет яйцеобразное и продолговатое очертание <...>. Правда, мы не наблюдали две звезды по обе стороны, столь отдалённые от средней, чтобы мы могли сказать, что это отдельные звёзды.

3) Совершенно верно, что Венера убавляется и нарастает, как Луна, мы видели её как бы полной, когда она была вечерней звездой, а затем мы наблюдали, что её освещённая часть мало-помалу уменьшалась, оставаясь всё время обращённой к Солнцу и становясь всё более рого-образной; наблюдая её затем, после соединения с Солнцем, когда она стала утренней звездой, мы видели её рогообразной, и освещённая часть снова была обращена к Солнцу. В это время она постоянно увеличивает яркость и её видимый диаметр уменьшается.

4) Нельзя отрицать большой неровности Луны; но отцу Клавиусу кажется более вероятным, что не поверхность её неровна, но скорее само тело Луны имеет неоднородную плотность и имеет части более плотные и более разреженные; так же обстоит дело и с обычно наблюдаемыми простым глазом пятнами. Другие же думают, что неровна действительно поверхность; до сих пор, однако, мы ещё не имеем в этом вопросе такой уверенности, чтобы мы могли утверждать что-либо без сомнения.

5) Возле Юпитера видны четыре звезды, которые очень быстро движутся, иногда все к востоку, иногда все к западу, а иногда одни к востоку, другие к западу по почти прямой линии; они не могут быть  {51}  неподвижными звёздами, потому что имеют очень быстрое движение, отличное от движения неподвижных звёзд, и расстояние между ними и Юпитером постоянно меняется.

Вот то, что мы считаем нужным сказать в ответ на вопрос Вашего Высокопреосвященства; выражая Вам своё смиреннейшее почтение, мы молим господа ниспослать Вам счастия.

Римская коллегия

24 апреля 1611 года

Вашего Высокопреподобия недостойные слуги во Христе

Кристофер Клавиус, Кристофер Гринбергер, Одо Малькотио, Дж. Паоло Лембо123.

Заметим, астрономы Collegio Romano дипломатично не стали делать из изложенных фактов никаких далекоидущих выводов, ограничившись только феноменологическими констатациями и не выходя за рамки поставленных кардиналом вопросов.

Что побудило Беллармино послать этот запрос Клавиусу? Мнения историков расходятся. Одни полагают, что кардинала в действительности беспокоили только две вещи: несоответствие новых открытий Аристотелевой натурфилософии, преподававшейся в Collegio Romano, и — что много важнее — несоответствие гелиоцентрической теории, с которой Галилей увязывал (не всегда, впрочем, обоснованно) свои телескопические открытия, тексту Священного Писания124. Другие считают, что Беллармино «почувствовал необходимость разобраться в новых известиях (об открытиях Галилея. — И.Д.) и прояснить их для себя. Очевидно, с этой целью он обратился за консультацией к математикам из числа собратьев по ордену...»125. Наконец, третьи уверены, что властный и подозрительный кардинал с самого начала, опасаясь вредного «пифагорейского» воздействия на умы126, не доверял Галилею и старался уличить его в ошибках.

Мне представляется, что Беллармино были важны два аспекта всей этой «небесной истории» — философский (точнее, натурфилософский) и теологический. Естественно, последний волновал его куда больше первого. И хотя Галилей всячески избегал каких бы то ни было теологических обсуждений коперниканских идей, кардинал понимал, что тосканскому математику не удастся долго сохранять богословский нейтралитет.  {52} 

Галилей страстно отстаивал физическую истинность гелиоцентрической теории, справедливость которой он доказать не мог, хотя его телескопические наблюдения заставляли усомниться в правильности той формы геоцентрической теории, в которой она тогда существовала. Но не более того. Это означало, что рано или поздно (а учитывая темперамент и полемический задор «рысьеглазого» коперниканца — скорее рано, чем поздно) полемика неизбежно перейдёт в теологическую плоскость. Но чтобы вести богословскую дискуссию, Беллармино должен был удостовериться, что всё, о чём говорит Галилей, соответствует действительности, ибо в противном случае речь может идти просто о фантазиях или фикциях, не имеющих даже косвенных подтверждений, о чём кардинал ясно написал в конце запроса. Ведь, в отличие от нас, Беллармино не знал, что Галилей — великий учёный. (В апреле 1611 года об этом вообще мало кто догадывался, кроме, разумеется, самого Галилея.)

Хотя переписка Беллармино с астрономами-иезуитами и не содержала каких-либо указаний на её секретность, кардинальский запрос носил официальный характер (несмотря на выражения типа «я хочу знать»). Спустя всего две недели, 7 мая 1611 года, друг Галилея, апостолический референдарий (а после 1621 года — архиепископ) Пьеро Дини, племянник кардинала Оттавио Бандини, пишет Козимо Сассетти, владельцу шёлковой мануфактуры в Перудже:

Теперь — о Галилее. Не знаю, право, с чего начать, одного письма для этого мало. Короче, могу сказать, что ежедневно он обращает в свою веру тех, кои [поначалу] ему не верили; правда, находятся немногие упрямые головы, которые, не соглашаясь, в частности, с существованием звёзд возле Юпитера, не хотят даже посмотреть на них. Когда мне попадаются такие, я всегда убеждаю их взглянуть и [прямо] сказать, что они этих звёзд не видят и что для них это не доказательство (che a questo non ci è riprova).

Кардинал Беллармино написал иезуитам письмо, в котором он просит осведомить его о некоторых вопросах, относящихся к открытиям (dottrine) Галилея; отцы ответили самым благоприятным, какое вообще может быть, письмом. Они являются великими друзьями Галилея: в этом ордене находятся крупнейшие имена, а наиболее значительные находятся здесь [в Риме]127.  {53} 

Более того, 27 мая 1611 года Коломбе пишет из Флоренции (скорость распространения слухов и информации поразительная!) в Рим Клавиусу о чувстве глубокого удовлетворения, с которым он узнал об ответе последнего на вопросы кардинала Беллармино128. Но и Галилей не оставался долго в неведении относительно всей этой закулисной возни. В его бумагах сохранилась копия ответа иезуитов Беллармино. Документ написан рукой писца, но подписи членов коллегии собственноручные. На обороте надпись рукой Галилея: «Свидетельство отцов-иезуитов преосвященнейшему кардиналу Беллармино»129.

26 июня 1611 года Галланцоне Галланцони, дворецкий (maggiordomo) кардинала Франсуа де Жуайеза, пишет Галилею:

Посылаю Вам копию письма, адресованного синьору Клавиусу, из которой вы ознакомитесь с мнением известного Вам Лодовико [делле Коломбе] относительно неровностей Луны, которое многим представляется вероятным. Я крайне заинтересован узнать истину так же, как и Ваш патрон; поэтому если у Вас выдастся время, напишите об этом в двух словах; я передам Ваше мнение кардиналу, который поручил мне передать привет Вам от его имени, что я и делаю130.

Вместо «двух слов» Галилей, осведомлённый о близости Жуайеза Беллармино, 16 июля 1611 года написал многостраничное письмо131 Галланцони и Жуайезу («mio Padrone»), в котором, рассуждая об относительности понятия «совершенство» и критикуя перипатетическую манеру рассуждения в натурфилософских и астрономических вопросах, заметил, что «если бы кто-нибудь считал, что круговое движение не в меньшей мере присуще Земле, чем находящимся над нами телам, то отпали бы все основания принимать вечную и неизменную, бессмертную и бесстрастную небесную квинтэссенцию, абсолютно отличную от лежащих под нами субстанций. Это учение (об изменчивости и разрушимости небесных тел) было бы не только более обоснованным, но и более согласующимся с истинами Священного Писания, утверждающего, что небо было сотворено и подвержено изменению»132.

Таким образом, Галилей пытался сыграть на противоречии между аристотелевским представлением о неизменности неба  {54}  и христианской доктриной сотворения мира. Однако в остальном он предпочёл уйти от теологических дебатов с Коломбе, сосредоточившись на богословски нейтральной теме безграмотности своего оппонента. «На что я мог надеяться, — писал Галилей, — если бы взял на себя труд объяснить сложнейшие вопросы учения Коперника человеку, который в свои пятьдесят с лишним лет неспособен понимать простейшие принципы и самые лёгкие гипотезы его теории?..»133 Правильно, лучше иметь врагом одного Коломбе, чем всю мать католическую церковь сразу.

Естественно, Жуайез не забыл показать письмо Галилея Беллармино, но на того оно не произвело абсолютно никакого впечатления, потому как кардинал ждал научных аргументов, а не антиаристотелевской риторики, в которой он и сам счастливо упражнялся в своих Лувенских лекциях134.

Отношение Беллармино к выступлениям Галилея можно проиллюстрировать и некоторыми другими примерами. Так, Гвиччардини в 1615 году вспоминал, что как-то Беллармино конфиденциально сообщил ему:

«Хотя почтение к его светлости (великому герцогу тосканскому Козимо II. — И.Д.) и велико, но если бы Галилей пробыл здесь дольше, то дело кончилось бы тем, что он был бы вызван для объяснений (a qualche guistificatione de’casi suoi135.

Эти слова Беллармино можно понимать по-разному: и как угрозу, и как выражение недовольства поведением Галилея, и как проявление озабоченности со стороны человека, не настроенного к учёному заведомо враждебно. Последнего мнения придерживается Фантоли, и, как мне представляется, его позиция ближе к истине, поскольку она лучше согласуется с последующими событиями.

Встречался ли Галилей, будучи в Риме, с Беллармино? Вполне возможно. На это указывает следующий фрагмент из письма Дини Галилею от 7 марта 1615 года. Дини сообщает, что беседовал с Беллармино «по вопросам, о которых Вы пишете, но он уверял меня, что об этих вопросах (речь идёт об обсуждении коперниканской теории в инквизиции. — И.Д.) он ничего и ни от кого не слышал с той поры, как он с Вами о них говорил устно (а bocca136. Но устно они могли говорить о теории Коперника только во время пребывания Галилея в Риме весной 1611 года.  {55} 

Есть ещё один документ, свидетельствующий если и не об отношении Беллармино к Галилею, то о внимании к учёному со стороны инквизиции.

17 мая 1611 года в протоколе заседания Конгрегации Римской и вселенской инквизиции появилась следующая запись: «Посмотреть, не встречается ли в процессе Чезаре Кремонини имя Галилея, профессора философии и математики»137.

Чезаре Кремонини [рис. 1.7] был профессором философии Падуанского университета и другом (по выражению Бьяджоли, «a good social friend») Галилея, который с 1592 по 1610 год преподавал в том же университете (правда, получая при этом в два раза меньше Кремонини). Их связывали, как принято считать, приятельские отношения, хотя Кремонини, будучи аристотелианцем138, совершенно не разделял научных взглядов Галилея. В частности, он был вдохновителем, если не автором, трактата «Discorso intorno alia Nuova Stella», опубликованного в Падуе в 1605 году под псевдонимом Антонио Лоренцини139. В трактате, кроме всего прочего, подвергалось критике использование в спорах аргумента, основывающегося на отсутствии параллакса nova, а ведь именно его отсутствие заставило Галилея прийти к выводу, что «новое светило» находится намного выше лунной сферы. Согласно Лоренцини-Кремонини, невозможно применять к небесному миру математические правила и методы, опирающиеся на чувственные восприятия (а именно к таковым относится метод определения величины параллакса), так как они якобы действительны только для земных реалий140.

Позднее, 19 августа 1610 года, Галилей жаловался в письме Кеплеру, что самые знаменитые падуанские профессора, в том числе и Кремонини, отказались смотреть в телескоп, хотя им это предлагалось «бессчётное число раз»141.

Паоло Гвальдо писал Галилею в июле 1611 года:

Встретив его [Кремонини] как-то на улице, я сказал ему: «Синьор Галилей весьма огорчён, что вы написали обширный трактат о небе, отказавшись взглянуть на его (то есть им, Галилеем, открытые. — И.Д.) звёзды». На что тот ответил: «Я не верю, что кто-либо, кроме самого Галилея, их видел, а кроме того, глядение через этот его окуляр вызывает у меня головную боль. Довольно! Я не хочу больше ничего слышать об этом. Очень жаль, что синьор Галилей дал себя вовлечь в эти трюки


 {56} 

Рис. 1.7. Портрет Чезаре Кремонини. Гравюра Г. Давида. Падуя. Museo Civico


и покинул нашу компанию и безопасную падуанскую бухту. Как бы ему потом не пришлось пожалеть об этом»142.

Этот эпизод — отказ падуанских профессоров взглянуть в телескоп — был обыгран Брехтом в его известной пьесе143, а биографами Галилея часто использовался в качестве «годной на все случаи жизни иллюстрации глупости профессоров (a handy epitome of the philosophers' silliness)», как выразился Бьяджоли. Однако как было показано тем же Бьяджоли144, а также Фейерабендом145, ситуация отнюдь не столь уж проста. У оппонентов Галилея были веские доводы критически относиться к телескопическим доказательствам146.

Введение телескопа — инструмента принципиально нового типа — в практику научных исследований создавало немало  {57}  проблем: планеты, ранее казавшиеся точками, приобретали при наблюдении их в телескоп протяжённую форму, поверхность Луны обнаруживала массу новых деталей, незаметных невооружённым глазом... Телескоп сделал значимым изучение в астрономии протяжённых поверхностей, обладающих тонкой индивидуальной структурой, и потому Галилей активно использовал опыт живописцев в передаче игры светотени на сложных поверхностях. Помимо адаптации к телескопу традиционных измерительных средств, нужно было изобретать новые приёмы, которые позволили бы точно описывать не только положение точек на небесной сфере, но и деталировку протяжённых поверхностей.

Позволим себе довольно длинную цитату современного автора, подробно объясняющего эту сложность:

Объяснение эффекта увеличения зрительных труб тоже до определённого времени представляло собой неразрешимую задачу. Средневековая оптика отнюдь не опиралась на понимание природы света. Воззрения античных и средневековых мыслителей на эманацию species, наряду с представлением о зрительных лучах, ощупывающих предметы, слабо согласовывались с традиционной практикой позиционной астрономии и относились скорее к области физиологии зрения147. Считалось, что визуальный опыт имеет более или менее общий характер. (Интересное исключение представляет практика наблюдения китайских астрономов, в штате которых были наблюдатели, которым запрещалось выходить на дневной свет.) Незначительные отклонения, связанные со случаями нарушения зрения, объяснялись некомпетентностью наблюдателя, что упраздняло необходимость дальнейшего изучения индивидуальных особенностей зрения, точнее, переводило этот вопрос в плоскость клинического дискурса коррекции, адаптации и т.д. Оптические стёкла использовались для того, чтобы компенсировать испорченное зрение, но не для того, чтобы добавлять новые возможности здоровому глазу. Общее представление о действии оптики сводилось к тому, что для нормального наблюдателя она создаёт не истинные, а искажённые изображения. Применение в астрономии оптических приборов внесло в эту науку визуальную неопределённость как особый тип сообщения, в котором индивидуальный опыт различения изображения становился существенным для получения нового знания. Этот  {58}  опыт нуждался в новом типе сертификации, разработке процедур, после проведения которых можно было с уверенностью признать за ним статус достоверного.

В первое время единственным способом сделать наблюдение с помощью телескопа доступным широкому кругу лиц была либо непосредственная демонстрация, либо рисунок, дополненный словесным описанием. Демонстрации не всегда были вполне убедительными. Изображение в фокальной плоскости мог рассматривать (в одно и то же время) только один человек, что сильно осложняло его интерпретацию. Сохранилось много свидетельств того, что непосредственно после изобретения оптических приборов, вплоть до середины XVII столетия, философы и математики, равно как ботаники и врачи, нередко квалифицировали инструментальное зрение как зрение, обращённое на иллюзию. Эверард Хоум писал в 1640-х годах: «Вряд ли стоит подчёркивать, что части тела животных не приспособлены для изучения сквозь сильно увеличивающие стёкла; когда же они предстают увеличенными в сто раз по сравнению с их естественными размерами, нельзя полагаться на их видимость» (цит. по: Ямпольский М.Б. О близком. Очерки немиметического зрения. М., 2001. С. 34).

Аналогично Мартин Горки (Horky) писал И. Кеплеру после демонстрации Галилеем в Болонье своих зрительных труб: «Я испытывал инструмент Галилея бесчисленным количеством способов как для земных, так и для небесных объектов. На земле он работает восхитительно; на небесах обманывает, ибо некоторые одиночные звёзды кажутся двойными. У нас все пришли к выводу, что инструмент Галилея вводит в заблуждение» (цит. по: Helden A. van. Telescopes and Authority from Galileo to Cassini // Osiris. 1994. Vol. 9. P. 9–29).

Причинами такого недоверия были не только скептическая настроенность профессоров и авторитет разделяемой ими геоцентрической картины мира. Даже сегодня первое наблюдение в телескоп (значительно более совершенной конструкции) вызывает у новичка затруднения в интерпретации видимого изображения148.

Возвращаясь же к истории с Кремонини, необходимо рассказать о некоторых сопутствующих обстоятельствах. В апреле 1604 года падуанская инквизиция обвинила Кремонини и Галилея в ереси. Первого — в отрицании бессмертия души (и даже в атеизме), второго — в вере, будто звёзды определяют человеческую  {59}  жизнь149. Донёс на Галилея некий Сильвестро Паньони (Pagnoni), который работал переписчиком и жил в доме учёного с июля 1602 по январь 1604 года. На допросе 21 апреля 1604 года Паньони сказал, что «видел его [Галилея] в своей комнате, составляющим гороскопы разных людей <...> Синьор Галилей заявил, что занимается этим уже около двадцати лет (то есть со встречи с математиком Остилио Риччи, у которого Галилей брал уроки геометрии и механики в Пизанском университете. — И.Д.), чтобы заработать на жизнь, и уверял, что его предсказания должны сбыться»150. Паньони упомянул также о том, что мать Галилея, Джулия Амманати, рассказывала, будто её сын никогда не был на исповеди и не причащался, а кроме того, она писала, будто у Галилео были неприятности с флорентийской инквизицией, и она свидетельствовала там против него, он же в ответ назвал её шлюхой и мерзкой старой коровой151. Правда, тут же доносчик добавил, что видел, как Галилей посещал мессу вместе со своей сожительницей, венецианкой Марией (Мариной) ди Андреа Гамба152. Кроме того, Паньони утверждал, что Галилей читал запрещённые письма Пьетро Аретино, но вот относительно веры у Галилея всё в порядке: «что до веры, я никогда не слышал от него ничего худого».

Обвинения против Кремонини были куда серьёзней. Его конфликт с иезуитами начался ещё в 1591 году, когда он переехал из Феррары в Падую. Падуанский университет (Studio di Padova) в XVI столетии стал едва ли не лучшим университетом Италии и одним из лучших в Европе. Его процветание было результатом не только финансовой поддержки со стороны венецианских властей153, но и их правильной политики: с одной стороны, к претендентам на преподавательское место предъявлялись очень высокие требования (причём гражданин города не мог преподавать в университете, что исключало «corrupting favoritism»154, и если гражданин Венецианской республики всё своё образование получал не в Падуанском университете, ему грозил крупный штраф), тогда как с другой — власти не только закрывали глаза на утвердившийся в стенах университета дух свободомыслия и критического исследования, но и способствовали проведению научных исследований (например, Везалий мог не только свободно заниматься вскрытием трупов казнённых преступников,  {60}  но время их казни было согласовано с его расписанием анатомических демонстраций; более того, Везалий и Фаллопий поощряли воровство трупов с кладбищ студентами-медиками; открытый в Падуанском университете в 1594 году постоянный анатомический театр, старейший в мире, стал действительно театром для широкой публики, которая охотно посещала его — как правило, в масках, как и обычные театры в Венецианской республике, — во время масленицы и в прочие праздники)155. Однако в 1540-х годах у Падуанского университета появился мощный конкурент — Общество Иисуса156. В Падуе иезуиты, уделявшие большое внимание научным исследованиям и образованию, в 1543 году основали свою систему образовательных учреждений (в документах того времени использовались разные названия: Scuole, Collegio и Ginnasio dei gesuiti, далее я буду, следуя Грендлеру157, использовать термин «школы»). Поначалу это была латинская школа (то есть школа латинской грамматики), в 1555 году в её curriculum была включена логика, затем теология, а в 1579 году, по настоянию студентов и некоторых венецианских патрициев, — философия. При этом падуанские иезуитские школы принимали учащихся независимо от того, были они членами ордена или нет, и число «внешних» студентов в лучшие времена (которые пришлись на конец 1580-х годов) доходило до 450 человек. Хотя иезуиты организовали учебный процесс так, чтобы студенты могли посещать лекции в университете, университетские профессора (особенно те, кто читал курсы по философским дисциплинам) были недовольны, поскольку им теперь приходилось организовывать дополнительные занятия со студентами, то есть увеличивать свою нагрузку. Пока университетскую кафедру философии возглавлял Джакопо (Джакомо) Дзабарелла, симпатизировавший иезуитам, недовольные лишь тихо роптали, но после его смерти конфликт между gesuiti и bovisti158 стал нарастать. К 1589 году curriculum иезуитов включал двухгодичный курс грамматики, курс humanistica (тоже двухгодичный) и философии (трёхгодичный: в первый год изучалась логика, во второй — натурфилософия и натурфилософские работы Аристотеля, в третий — метафизика). Затем студенты слушали курс теологии, изучали древнееврейский язык и моральную философию. Наибольшие трения происходили по поводу  {61}  преподавания философских дисциплин, поскольку иезуиты, на взгляд bovisti, не только отнимали у них хлеб (то есть студентов), но и учили не так, как надо. Иезуиты, в частности, полагали, что студент должен прежде всего получить общее представление об аристотелевской натурфилософии и логике, а уже потом он, если пожелает, сможет перейти к детальным штудиям текстов Стагирита. Университетские же профессора сразу начинали с текстов, причём студент выбирал, какой аристотелевский текст он будет изучать.

Иезуиты расширяли не только программу обучения, но и территорию своего учебного заведения (в частности, в 1555 году они разбили учебный ботанический сад), а также приобретали новые здания. Более того, во второй половине XVI века все корпуса школ были перестроены и приняли более роскошный вид, чем прежде159.

Короче, университетским было чему завидовать и чем возмущаться. И более всего их не устраивало то, что патриции (не только падуанские) охотней отдавали своих отпрысков в Le Scuole dei Gesuiti, нежели в университет. И это неудивительно: сыны Игнатия и морали научат, и математике, и всё (или многое) бесплатно (gratis), что куда лучше, чем за 100 с лишним скуди в год слушать рассуждения Кремонини о том, что душа смертна, а человек — это микрокосм, и потому, познавая себя, мы познаём всю Вселенную и т.п. Да и внимания своим студентам иезуиты уделяли много больше, чем их университетские коллеги. Кроме того, университетские студенты из состоятельных семей часто были ленивы и не желали учиться, они нередко посылали своих слуг или специально нанятых молодых людей слушать лекции и сдавать экзамены. В иезуитской коллегии такого не допускалось. Разумеется, в своих проповедях gesuiti не забывали лишний раз упомянуть о том, что творится в университете, и похвалить своё учебное заведение.

Летом 1591 года события приняли драматический оборот. На стенах домов стали появляться многочисленные граффити с оскорбительными надписями и рисунками. Их авторами были и сторонники иезуитов, и студенты Падуанского университета. Ночью 11 июля студенческая толпа прошла по улицам города, нападая на прохожих, стреляя из мушкетов и разбивая стёкла  {62}  домов и школы иезуитов. На утро несколько студентов университета собрались в доме некоего Джулио Контарини, разделись, оставшись в одних рубахах или обернувшись простынями, и отправились вновь по улицам, приставая к детям и проходящим женщинам, демонстрируя им свои мужские достоинства. Через некоторое время разгорячённая толпа ворвалась в одно из зданий иезуитской коллегии, где молодые люди скинули с себя всё, что на них было, и начали оскорблять и проклинать учащихся и их преподавателей. После чего обнажённые студенты отправились назад в дом Контарини, выкрикивая ругательства в адрес иезуитов. Студенты кричали, что занятия у иезуитов проходят якобы в те же часы, что и лекции в университете, поэтому многие студенты лишены возможности слушать университетских профессоров. Несчастных надо было как-то поддержать, и данная акция была предпринята именно с этой целью. Горожане должны узнать, наконец, «голую правду» о коварстве сынов Игнатия.

Возмущённые наглой выходкой студентов, иезуиты обратились с жалобой в правительство Венецианской республики. Ректор юридической корпорации университета160 Джованни Соранцо оказался в весьма щекотливом положении, поскольку в бесчинствах участвовало несколько его родственников. Поэтому он счёл за лучшее, если разбираться с дебоширами будут венецианские власти, которым он заявил, что этот печальный инцидент произошёл исключительно по легкомыслию молодых людей.

Однако Совет десяти строго наказал виновных. В Республике тогда остро не хватало продовольствия из-за неурожайных лет, и власти опасались любых массовых выступлений, независимо от их причин и повода. На зачинщиков были наложены крупные штрафы — от 100 до 500 дукатов.

Университетским профессорам пришлось защищаться. Они быстро сообразили, что наилучшей защитой для них станет новая атака на их противников. Ведь отношение к ордену Иисуса в Serenissima было весьма и весьма сдержанным, а то и просто враждебным. В университете решили, что пришло, наконец, время нанести новый удар и добиться ликвидации Scuole. Bovisti требовали их закрытия прежде всего потому, что высокий уровень обучения там вынуждал университетских преподавателей  {63}  больше работать, не говоря уже о моральном дискомфорте. Что касается борьбы за студентов, то этот вопрос вряд ли мог иметь большое значение: в университете училось несколько тысяч студентов, тогда как в случае закрытия иезуитской коллегии Studio di Padova увеличила бы число обучаемых от силы на 200–250 человек, поскольку многие студенты просто перебрались бы в другие учебные заведения ордена. Кроме того, иезуиты обвиняли университетских преподавателей в распространении, мягко говоря, неортодоксальных теологических взглядов (в частности, опираясь на комментарии к работам Аристотеля, составленные Симпликием, Аверроэсом и Александром Афроди­сийским, падуанские перипатетики, в том числе и Кремонини, отрицали бессмертие души, божественное провидение, свободу воли, но признавали контролирующее влияние звёзд на человеческую жизнь161). Наконец, иезуитов возмущало присутствие в университете протестантов из немецких земель (венецианское правительство охотно приглашало в Падую протестантов, которые, может быть, и не разделяли в полной мере позиции падуанских перипатетиков, но были привлечены относительным свободомыслием, которое полностью отсутствовало в других итальянских университетах).

Чтобы начать атаку на иезуитов, требовалось прежде всего убедить венецианские власти в том, что преподаватели Scuola являются не пострадавшими от студенческих бесчинств, но главными виновниками июльских беспорядков. Студенты университета послали свою делегацию в сенат Республики с целью оправдать свои бесчинства. Но этого было недостаточно. Тогда с разрешения ректора за дело взялся Кремонини. 30 ноября он собрал профессоров и стал их убеждать, что деятельность иезуитов наносит непоправимый «ущерб чести и достоинству <...> прославленной коллегии искусств (речь шла о Gymnasium artistarum университета. — И.Д.)». Для разъяснения и защиты позиции университета в венецианском сенате и непосредственно перед дожем собрание избрало трёх делегатов, из которых двое — Кремонини и Франческо Пиколломини — преподавали натуральную философию.

Утром 23 декабря 1591 года в Большом совете Венецианской республики началось обсуждение петиции Падуанского университета. Кремонини выступил со страстной обличительной  {64}  речью, изобиловавшей преувеличениями и искажением фактов, но именно в силу этого произведшей огромное впечатление на слушателей, большая часть которых и без того была настроена против Общества Иисуса (если кто-то из членов Совета пытался защитить иезуитов, ему свистом, хлопаньем в ладоши и топаньем ногами не давали сказать ни слова). Кремонини отметил, что, согласно венецианским законам, исключительное право давать высшее образование принадлежит университету, что Падуанский университет был основан императором Фридрихом II Гогенштауфеном, тогда как иезуиты фактически создали «antistudio» и переманивают студентов у Studio di Padova, что Scuole были созданы без разрешения сената, но при поддержке иностранцев (намёк на папу). Что же касается июльских событий, то их, как заверял Кремонини, фактически спровоцировали сами иезуиты, которые разделили студентов на две группы (gesuiti и bovisti), враждующие друг с другом подобно гвельфам и гиббелинам. Заметим, что сенат отказался пригласить представителей Общества Иисуса на своё собрание, чтобы те изложили своё видение ситуации. В итоге после трёхдневных горячих дебатов сенат возложил всю вину за происшедшее на иезуитов и потребовал, чтобы они обучали только своих новициев и никого больше. Иезуиты подчинились, хотя пытались добиться отмены этого решения, но в 1606 году их вообще изгнали из Венецианской республики и вопрос о восстановлении Scuole в прежнем виде отпал сам собой162.

Речь Кремонини была издана отдельной брошюрой, переведена на французский язык и получила большую известность в Европе. Разумеется, иезуиты тоже не молчали. Они утверждали, что Кремонини лучше управляется с оружием, нежели с Аристотелем, что было ощутимым ударом по его профессиональному самолюбию. Они писали также, что он «зловонный паук», «наёмный философ, вытащенный из грязи и болот Феррары, постоянно вступающий в конфликт с Богом и за несколько флоринов излагающий в Бо занудным, скучным языком варварские учения»163.

В этом потоке взаимных упрёков и оскорблений можно выявить стержневую доктринальную проблему, вокруг которой, собственно, и шёл спор — как должны соотноситься теология  {65}  и философия в любой интеллектуальной деятельности? Многие иезуиты имели, как известно, свои научные интересы и достижения. Но всех их не устраивало, что Кремонини строил преподавание философии на «ошибках Аристотеля и других философов». Философия — служанка теологии, и преподавать её тем, кто ещё не освоил курс теологии, опасно. Источником философских рассуждений должен быть церковный и понтификальный авторитет, а не мнения светских правителей и уж тем более венецианских сенаторов164. Это был не только, как бы мы сейчас сказали, «идеологический вопрос», но и вопрос о будущих поколениях, их лояльности... но по отношению к чему? Иезуитов часто упрекали в том, что они прежде всего заботились о лояльности своих воспитанников по отношению к их ордену и к папе, поэтому студенты иезуитских коллегий никогда не становились хорошими гражданами и подданными своих государей165. В ответ иезуиты упрекали своих критиков в отклонениях от истинной веры и чрезмерном увлечении земными благами и земной властью. Естественно, инквизиция (и в Риме, и в Падуе, и в Венеции) внимательнейшим образом следила за всеми описанными событиями и, в частности, за перипетиями конфликта между Кремонини и иезуитами. В 1599 году инквизиция предупредила падуанского профессора, что он «не должен читать или толковать “De anima” Аристотеля ни публично, ни приватно, а также воздерживаться от комментариев на Александра Афродисийского и других авторов, противоречащих католической истине и священным соборам»166. Таким образом, и на этот раз всё кончилось для Кремонини хорошо — он получил предписание, которое и не думал выполнять. Однако в конце мая 1604 года венецианскому дожу было сообщено, что против профессора натуральной философии выдвинуты новые обвинения и что папа запросил материалы процесса 1599 года167.

Началось с того, что один иезуит на проповеди в Падуанском соборе заявил, что крайне опасные еретические утверждения о смертности души нередко можно слышать в городе, и в особенности в университете, и каждый добропорядочный католик должен доносить в инквизицию, где и кто именно вёл подобные речи. Иезуит, разумеется, имел в виду в первую очередь Кремонини, хотя имя последнего названо не было. На призыв  {66}  проповедника живо откликнулся преподаватель университета, некий Камилло Беллони. Беллони, который не скрывал своего намерения занять должность Кремонини (docente ordinario di secondo luogo di filosofia naturale — то есть место первого профессора натуральной философии), заявил, что хотя он и испытывает некоторое страдание (sofferenza) от того, что вынужден доносить на своего коллегу, но совесть, знаете ли, не позволяет молчать, и потому он решил сказать правду (а где, как не в инквизиции, это лучше всего сделать!). Беллони обвинил Кремонини в том, что тот распространяет христологические ереси (то есть отрицает инкарнацию Христа и Его крестную смерть), а также отрицает бессмертие души. Нет, он, Беллони, лично от Кремонини ничего такого не слышал, но ведь взгляды этого аристотелианца всем хорошо известны, он открыто высказывает еретические идеи на своих лекциях, а студенты потом повторяют их на экзаменах. «Каждый знает, — доносил Беллони, — что Кремонини придерживается мнения, будто душа смертна, и не потому, что так писал Аристотель, но по самой её природе»168.

Зная, где искать защиту, Кремонини, проигнорировав требование явиться на допрос в инквизиционный суд, обратился в венецианский сенат. Извинившись за то, что он доставляет лишние хлопоты своим высоким патронам, Кремонини заявил, что предъявляемые ему обвинения задевают его честь. А чтобы его обращение задело патриотические чувства и честь сенаторов, добавил, что речь идёт не просто о его личной чести, но и о чести Республики, доверившей ему столь ответственное дело — учить молодых людей, в том числе и будущих сенаторов. Более того, он — философ, а не теолог, и никаких религиозных предписаний и догматов не нарушал, ведь философия никак не может принести вред теологии. Но если всё же власти Республики сочтут, что обвинения в его адрес хотя бы отчасти справедливы, он готов понести заслуженное наказание в соответствии с венецианскими законами. Сенат, который привык рассматривать любые нападки на профессоров Республики, тем более со стороны инквизиции, как проблему государственной важности, сделал всё возможное, чтобы замять дело. Сенаторы отказались выдать и осудить падуанского профессора, решив, что обвинения против него — всего лишь наветы со стороны  {67}  «испорченных заинтересованных лиц», то есть со стороны его завистливых конкурентов169, тогда как в действительности Кремонини «всегда вёл католический образ жизни и был добрым христианином»170.

Что же касается Галилея, то обвинения против него были вообще признаны «чрезвычайно лёгкими и не имеющими последствий». То, что Галилею удалось выйти сухим из воды, связано с тем, что должность падуанского инквизитора в то время исполнял францисканец Чезаре Липпи, который также был профессором метафизики в Studio di Padova. Липпи интересовался математикой и астрономией и вместе с Галилеем наблюдал сверхновую в октябре 1604 года. К тому времени инквизиция уже рассматривала доносы на Кремонини и Галилея. Липпи приложил все усилия к тому, чтобы полностью разрушить все обвинения против своих коллег по университету. Он повёл дело так, что в Риме даже не знали о доносах на Галилея.

Далее упомянутая выше запись в протоколе заседания Римской инквизиции от 17 мая 1611 года также, насколько можно судить, последствий не имела. Возможно потому, что, как выразился Джорджо де Сантильяна, «Кремонини ничего не имел общего с Галилеем, за исключением того, что постоянно ссорился с ним»171.

Кроме описанных выше событий, так или иначе связанных с настороженным отношением к идеям Галилея со стороны инквизиции и кардинала Беллармино, необходимо сказать и о нападках на коперниканскую теорию и открытия Галилея ряда университетских профессоров и отдельных священнослужителей.

«ГОЛУБИНАЯ ЛИГА»,
ИЛИ ИСКУССТВО ТЕОЛОГИЧЕСКОГО ДОНОСА

14 мая 1611 года, когда Галилей ещё находился в Риме, Козимо Соссетти написал своему другу монсиньору Дини о том, что два профессора Перуджинского университета утверждали, будто «зрительная труба показывает или такие вещи, которых вовсе нет, или такие, которые хотя и существуют, но так ничтожны,  {68}  что никакого влияния не имеют (quelle che non è, о si vero, quando pur sieno, sieno tanto minimi, che non influischino). И таких вещей на небе, как говорят, немало. Это мнение подкрепляется очень многими аргументами и доказательствами, начиная от сотворения Адама. Так как Вашему Преподобию это прекрасно известно, то я не стану эти аргументы повторять. Я слышал и другие доводы, но их я считаю очень несолидными и легко опровержимыми, а потому, если Вы устраните вышеприведённый, то, я думаю, победа в споре будет одержана»172.

Дини переслал письмо Соссетти Галилею, который спустя неделю, 21 мая, ответил пространным письмом, явно предназначенным для широкого распространения. Он начинает с того, что у перуджинских профессоров, скорее всего, просто плохая труба, а далее напоминает о повторяемости наблюдений, сделанных разными людьми с помощью различных телескопов. Поэтому никак нельзя допустить, что он, Галилей, был «обманут» трубой или сам сознательно обманывал других. И если бы у него была такая труба, которая могла бы создавать подобные иллюзии, то он ни за какие деньги не расстался бы с таким чудом и готов заплатить десять тысяч скуди, то есть своё десятимесячное жалованье, тому, кто создаст такой инструмент («procuri difare un tale strumento, perche io mi obligo difarglielo pagare 10 000 scudi»173).

Строго говоря, аргументы Галилея слабоваты. Тысячи людей из века в век видят, что прямая палка, частично опущенная в воду, кажется изогнутой, и тем не менее она таковой не является.

Переходя ко второму замечанию своих оппонентов, Галилей писал:

Что же касается другого возражения, то есть того, что эти планеты, хотя они и существуют в действительности, но остаются бездейственными ввиду их малости, то я не усматриваю, каким образом это может обратиться против меня, никогда не говорившего ни одного слова об их действенности или об их влиянии; так что если кто-нибудь считает их лишними, бесполезными и никому не нужными, то пусть они возбуждают процесс против Природы или Бога, а не против меня, ибо я не сотворил ничего и не претендую ни на что большее, кроме доказательств того, что они существуют на небе и обладают собственным вращательным движением вокруг Юпитера. Но если, желая услужить  {69}  вам и выступая в качестве адвоката Природы, я должен буду сказать что-нибудь по этому поводу, то я скажу, что лично я воздержался бы утверждать, будто Медицейские планеты не оказывают того влияния, которое проявляют другие звёзды, и мне кажется, что было бы смелостью, чтобы не сказать дерзостью, с моей стороны, если бы в узкие рамки моего понимания я бы хотел уложить намерения и образ действий Природы. В таком случае, когда в доме его превосходительства маркиза Чези, моего синьора, я видел рисунки 500 индийских растений, я должен был бы или утверждать, что это выдумка, и отрицать, что такие растения на свете существуют, или заявить, что если уж они существуют, то совершенно излишни и бесполезны, потому что ни я, ни кто-нибудь другой из окружающих не знаем их качеств, свойств и действий. И, конечно, нельзя думать, что в древние, мало просвещённые века Природа воздерживалась бы от того, чтобы производить несметные количества (l’immensa varieta) растений и животных, драгоценных камней, металлов и минералов, наделять животных их органами, мускулами и членами; далее, чтобы она не двигала небесные сферы и вообще не создавала бы своих явлений — и всё это на том лишь основании, что тогдашние необразованные люди не знали свойств растений, камней и ископаемых <...> и не изучили движения звёзд. По правде говоря, мне кажется, смешно было бы думать, что вещи в природе начали существовать тогда, когда мы начали их открывать и разуметь. Но если бы разумение людей должно было быть причиной существования вещей, то нужно было бы, или чтобы одни и те же вещи существовали и одновременно не существовали (существовали для тех, кто их знает, и не существовали для тех, кто их не знает), или чтобы разумения небольшого числа людей или даже одного человека было достаточно, чтобы сделать их существующими; но в этом последнем случае достаточно, чтобы один человек уразумел свойства Медицейских планет, чтобы они стали существовать на небе и, следовательно, чтобы другие удовлетворялись этим174.

По возвращении во Флоренцию Галилей оказался вовлечённым в новые дебаты — на этот раз речь шла о плавающих телах, точнее, о плавающем льде. Эта полемика достаточно детально рассмотрена в литературе175, и мы не будем останавливаться на ней здесь специально. Отмечу только, что спор о плавающих телах (вторая половина 1611 года) ещё более обострил отношения  {70}  Галилея с Коломбе и другими аристотелианцами и дал толчок к созданию во Флоренции так называемой «голубиной лиги» (colombo в переводе с итальянского означает «голубь»), сильной оппозиционной группировки консерваторов-перипатетиков, настроенной против новых идей в астрономии и в физике.

16 декабря 1611 года художник, скульптор, архитектор и инженер Лодовико Карди по прозвищу Чиголи176 пишет Галилею:

От одного моего друга, очень милого священника, весьма преданного Вам, я узнал, что группа лиц, недоброжелательно и завистливо относящихся к талантам и заслугам Вашим, собирается и совещается в доме архиепископа. В озлоблении они стараются решить, нельзя ли нанести Вам удар по какому-либо поводу, по вопросу ли о движении Земли, или по какому-либо другому. Один из них уговаривал некоего проповедника, чтобы тот объявил с церковной кафедры, будто Вы высказываете сумасбродные идеи. Этот отец, распознав здесь злобные намерения, ответил на эти предложения так, как то и подобает доброму христианину и священнослужителю. Я пишу Вам об этом, чтобы Вы остерегались зависти и недоброжелательства этих злоумышленников, часть которых Вы знаете по их писаниям, смешным и невежественным, поэтому Вы должны примерно знать, кто эти люди177.

Информация Чиголи свидетельствовала о консолидации анти-галилеевских сил и о необходимости предпринять ответные шаги. Более всего Галилея тревожило смещение полемики в область богословия.

Ядром антигалилеевской лиги стали архиепископ Флоренции Алессандро Марцимедичи, который лично не был настроен против Галилея, Джованни де'Медичи178 и братья Коломбе, Лудовико и Раффаэло. Последний припомнил Галилею даже его давние лекции по топографии Дантова Ада179, посетовав, что и в Аду не укрыться от нездорового любопытства математиков, которое сродни опьянению. «А если кто пьёт вино мирской науки, — вещал Раффаэло, — не разбавляя его водой мудрости (“aqua sapientiae” [Ecc: 15:3]), тот впадёт в безумие»180. Кто же этот безумец? Раффаэло не назвал его имени, но сказал о нём так, что всем стало ясно, о ком идёт речь:  {71} 

Разве древние, говоря о человеке, который ищет изъяны там, где их нет, не говорили о нём: “Querit maculam in sole (он ищет пятно на Солнце)”?181

Раффаэло намекал на полемику, которую Галилей вёл с иезуитом Кристофом Шайнером182, профессором еврейского языка и математики в университете Ингольдштадта, по поводу природы солнечных пятен и приоритета в их открытии. Опять-таки, в силу многоплановой изученности этой истории183 (на которой я ещё немного остановлюсь далее) я ограничусь здесь лишь несколькими замечаниями.

Кристоф Шайнер, если верить его собственному свидетельству, «открыл» солнечные пятна в марте—апреле 1611 года184. Однако чтобы не портить зрение, он решил отложить дальнейшие исследования до того времени, когда в его распоряжении окажутся фильтр из цветного стекла и хороший помощник. К осени Шайнер приобрёл и то и другое и в октябре продолжил наблюдения — на этот раз вместе с ассистентом Иоганном Батистом Сизатом, также иезуитом, — делая зарисовки, иллюстрировавшие изменение формы солнечных пятен по мере их перемещения по солнечному диску. Видимо, сам Шайнер не сразу осознал важность своего открытия, поскольку только 12 ноября 1611 года он сообщил о нём Маркусу Вельзеру, аугсбургскому дуумвиру, представителю знаменитой семьи германских банкиров, издателю и «большому другу иезуитов»185, а тот, в свою очередь, поделился полученной информацией с Фабером, членом Accademia dei Lincei, проживавшим в Риме. Фабер показал письмо Вельзера Чези, а тот 3 декабря 1611 года сообщил об открытии «filosofi d’Alemagna» Галилею186.

Вскоре, 12 и 26 декабря 1611 года, Шайнер отсылает Вельзеру ещё два письма о солнечных пятнах и уже 5 января следующего года все три его послания были изданы одной шестнадцатистраничной книжечкой (сам текст занимает в ней восемь страниц плюс четыре страницы иллюстраций) под псевдонимом Apelles latens post tabulam («Апеллес, скрывающийся за картиной»)187. На следующий же день Вельзер разослал «Tres epistolae» многим европейским астрономам, в том числе и Галилею, с просьбой высказать их мнения188. Сообщения Вельзера и других знакомых  {72}  об открытии Шайнера, бесспорно, произвели на Галилея большое впечатление, однако он не торопился с ответом. Поначалу тосканский учёный ограничился тем, что включил упоминание об открытии солнечных пятен в свой небольшой трактат о плавающих телах189 (разрешение на публикацию датировано 5 апреля 1612 года, книга вышла в мае того же года). Из этого краткого (около 10 строк) упоминания — без, заметим, каких-либо ссылок на Шайнера и на его брошюру (зачем поддерживать чужие приоритетные амбиции, когда можно предъявить свои!) — ясно, что Галилей о работе немецкого иезуита знал и его гипотезу о природе солнечных пятен поначалу принял. В конце 1612 года вышло второе издание книги Галилея о плавающих телах, и туда тосканец добавил ещё несколько строк, из которых следовало, что, продолжая начатые им ранее наблюдения солнечных пятен, он пришёл к выводу, что они представляют собой «некую материю, прилегающую к поверхности Солнца»190.

Спустя одиннадцать дней после выхода из печати «Tres epistolae» Шайнер посылает Вельзеру четвёртое письмо, прося банкира напечатать его как можно быстрее. Иезуита более всего волновал вопрос о приоритете, о чём он при случае прямо написал своему патрону, впрочем, оговорив, что речь идёт о «славе нашей Германии и вашего Аугсбурга»191 (мол, ничего личного, об отечестве заботимся!). Затем Шайнер послал Вельзеру ещё три письма (от 14 апреля и 25 июля 1612 года). Последний опубликовал все новые послания ингольштадтского профессора в сентябре 1612 года192.

Шайнер утверждал, что солнечные пятна в действительности являются не тёмными участками солнечной поверхности, но тенями неких неизвестных небесных тел, спутников Солнца (но не тенями Меркурия и Венеры), которые, двигаясь, время от времени частично заслоняют светило для земного наблюдателя. Он аргументировал свою позицию тем, что если бы пятна принадлежали солнечной поверхности или примыкали к ней, то их перемещение означало бы, что само светило вращается вокруг своей оси. Но тогда каждое пятно появлялось бы время от времени на одном и том же месте диска Солнца, сохраняя свою форму. Однако такого не наблюдалось. Пятна меняли  {73}  форму и постоянно смещались. Кроме того, Шайнер надеялся придумать такое объяснение наблюдаемым явлениям, которое не нарушало бы перипатетический принцип неизменности небес, которого продолжали придерживаться многие иезуиты (и не только они). Я не буду останавливаться здесь на противоречиях в рассуждениях Шайнера, отсылая читателя к монографии Бьяджоли193.

В письме аугсбургскому дуумвиру от 4 мая 1612 года Галилео, извинившись за четырёхмесячную задержку с ответом, согласился с тем, что солнечные пятна не являются оптической иллюзией, однако высказался (весьма, правда, осторожно) за то, что, поскольку они меняют форму, возникают и исчезают, их не следует считать «блуждающими светилами», а скорее они представляют собой «облака», близкие к солнечной поверхности194. Впрочем, Галилей оговорился, что природа солнечных пятен — дело тёмное и он мало что может сказать о них с уверенностью, нужны дальнейшие систематические наблюдения (из дошедших до нас документов следует, что между 12 февраля и 3 мая 1612 года Галилей сделал только 23 наблюдения; записи о его более ранних наблюдениях не сохранились). Вельзер переслал письмо Галилея в Венецию Сагредо, который, в свою очередь, распространил его среди своих друзей. То же сделал и сам Галилей, который послал копии своего письма нескольким знакомым. Кроме того, три письма Шайнера и свой ответ на них Галилео отправил кардиналу Маффео Барберини, который похвалил учёного за проницательность и убедительность суждений.

Вельзер, со своей стороны, в ответном письме не без удовлетворения отметил, что тосканский математик сумел в своих рассуждениях превзойти Шайнера, и предложил издать письмо Галилея в Аугсбурге, но получил отказ, поскольку Галилей и Чези планировали сделать более пространную публикацию в Риме от имени Академии «рысьеглазых». К 9 июня 1612 года Галилео закончил своё второе письмо Вельзеру. Поскольку Шайнер не знал итальянского, Галилей попросил одного своего падуанского знакомого перевести текст на латынь. Однако ещё в конце мая Чези стало одолевать беспокойство. Он написал Галилею по поводу одного трактата, который готовился к публикации  {74}  Академией, что «revisori» (Чези не стал уточнять, кто именно) начали чинить препятствия выходу книги на том основании, что её содержание находится в сильном противоречии с Аристотелем («esser grandemente contrario ad Aristotele»)195.

Письма Вельзеру о солнечных пятнах (сначала то были письма Шайнера, а затем к ним присоединились и послания Галилея) ходили по рукам с ноября 1611 года. Многие разделяли мнение Галилея, но были и критики, причём главные упрёки в адрес тосканца носили теологический характер. Галилея тревожило смещение полемики в область богословия. Поэтому в начале июля 1612 году он посылает кардиналу Карло Конти, префекту Конгрегации Индекса запрещённых книг, копию своих писем о солнечных пятнах с просьбой высказаться по поводу отношения церкви к взглядам Аристотеля и к новым астрономическим теориям и открытиям.

Конти ответил следующим письмом от 7 июля 1612 года:

Досточтимый и многоуважаемый синьор!

Вопросы, выдвинутые Вами в Вашей книге (nel suo libro; хотя книга к тому времени ещё не вышла. — И.Д.), очень интересны и занимательны, а Ваши доводы основаны на достаточно прочном фундаменте и достоверных опытах. Однако как всякая новая вещь, они не встретят недостатка в возражениях, которые, впрочем, я убеждён, более послужат признанию Ваших талантов и утверждению истины.

Вы спрашиваете, благоприятствует ли Священное Писание принципам Аристотеля, касающимся устройства Вселенной. Если Вы говорите о неразрушимости неба, на что как будто бы указывает Ваше письмо, где Вы говорите, что ежедневно открываете на небе новые вещи, то на это я отвечу, что нет никакого сомнения в том, что Священное Писание не благоприятствует Аристотелю (la Scrittura non favorisce ad Aristotele), даже скорее наоборот, ибо общее мнение Святых Отцов состояло в том, что небо подвержено разрушению. Доказывают ли те вещи, которые появляются на небе, эту разрушимость — это требует долгого рассмотрения, как потому, что благодаря дальности неба от нас трудно что-либо утверждать о нём с достоверностью, без долгих наблюдений, так и потому, что если изменения существуют, то для этого должны существовать определённые причины. Эти изменения должны наблюдаться в строго определённое время и не допускать никаких других объяснений, кроме допущения разрушимости неба, ибо, например,  {75}  некоторые думают, что можно вполне объяснить появление пятен на Солнце движением звёзд, обращающихся вокруг Солнца. Эти доводы и многие другие, я полагаю, были тщательно Вами рассмотрены и приняты в соображение. Я ожидаю поэтому от Вас более обстоятельного объяснения ваших наблюдений и рассуждений (più longa dechiaratione delle sue osservatione et ragione).

Что же касается движения Земли и Солнца, то, может быть, речь идёт о двух движениях Земли. Одно из них — прямолинейное, происходящее от изменения центра тяжести. Тот, кто утверждал бы существование такого движения, не высказывался бы ни в чём против Священного Писания, потому что это есть движение акцидентальное для Земли, как его именует Лорини в своих комментариях на первую главу Экклезиаста196. Другое движение — круговое. В этом случае небо было бы неподвижным и казалось бы нам движущимся благодаря движению Земли, подобно тому, как мореплавателю кажется, что движется не он, а берег. Таково было мнение пифагорейцев, которому следовали затем Коперник, Кальканьино (Calcagnino) и другие. Оно представляется менее соответствующим Священному Писанию. Если те места, где говорится, что Земля стоит неподвижно и твёрдо, могут пониматься в смысле вековечности Земли, как утверждает Лорини в указанном месте, то в тех местах, где говорится, что Солнце обращается и небеса движутся, Писание не может иметь другого истолкования, если только оно не говорит, сообразуясь с привычным образом понимания народа, но такой способ толкования без большой к тому необходимости не должен применяться (il qual modo d’interpretare, senza gran necessità non si deve ammettere). Тем не менее Диего Стуника [Диего де Цуньига или Дидакус а Стуника] в комментариях на девятую главу Книги Иова, стих 6-й, утверждает, что более соответствует Писанию считать, что Земля движется, но его истолкование не является общепринятым. Вот то, что я сейчас могу найти по этому вопросу. Если бы Вы хотели иметь пояснения других мест Писания, уведомите меня, и я Вам отвечу.

Что же касается тёмных пятен, которые Вы наблюдали на Солнце, то я хочу послать Вам копию фрагмента из одной малораспространённой книги, где показывается, что это звёзды вращаются вокруг Солнца. Благодарю Вас за присылку Вашего замечательного труда. На сём заканчиваю и сердечно Вас приветствую.

Рим, 7 июля 1612 года

Готовый к услугам кардинал Конти197.  {76} 

Однако этот ответ показался Галилею недостаточным, и он пишет кардиналу второе письмо, но получает то же по смыслу, но более короткое и сдержанное послание (от 18 августа 1612 года)198. Из этой переписки Галилей понял одно — в том, что касается ведущих идей новой астрономии (гелиоцентризм и движение Земли, суточное и годовое), кардинал требовал бесспорных доказательств их физической достоверности.

В это же время Галилей получает письмо из Рима от князя Чези, датированное 21 июля 1612 года, который сообщал об открытии Кеплером эллиптичности планетных орбит.

Я полагаю вместе с Кеплером, — писал Чези, — что заставлять планеты двигаться по совершенным окружностям — значит ограничивать их движение дорогой, от которой они часто отклоняются. Я признаю, как и Вы, что многие орбиты не концентричны Солнцу или Земле, но одни концентричны по отношению к Земле, а другие — к Солнцу, и, возможно, все орбиты концентричны Солнцу, если их траектории эллиптичны, как утверждает Кеплер199.

Оставляя в стороне своеобразие астрономических представлений Чези, замечу только, что Галилей весьма скептически отнёсся к позиции Кеплера. Возможно, его раздражали частые обращения последнего к мистико-аллегорическим рассуждениям. Но главная причина состоит, по-видимому, в убеждённости Галилея, что в отсутствие фактора, замедляющего перемещение тел, движения планет должны быть совершенными, то есть круговыми200.

Между тем полемика с Шайнером продолжалась, отягощаясь приоритетными вопросами, что несколько охладило отношение иезуитов к Галилею. Последний исходил из того, что в науке для фиксации приоритета какого-либо открытия вполне достаточно устного сообщения или упоминания о нём в частном письме. Шайнер же считал, что приоритет открытия определяется датой публикации сообщения о нём (это могла быть дата выхода работы в свет или более ранняя дата получения цензурного разрешения). И нельзя сказать, что позиция иезуита была безосновательной.

В последующей, 1613 года, публикации о солнечных пятнах (см. о ней далее) Галилей утверждал, что наблюдал это явление  {77}  ещё в апреле 1611 года и называл высокопоставленных свидетелей (например, кардинала Бандини)201. Однако большого смысла в этой приоритетной полемике не было, поскольку солнечные пятна наблюдались до Галилея и Шайнера, в частности И. Кеплером в 1607 году, Т. Хэрриотом в декабре 1610 года и И. Фабрициусом весной 1611 года, который, кстати, опубликовал свои наблюдения до Шайнера202.


В конце сентября 1612 года Чези приступил к обсуждению вопросов, касавшихся названия будущей Галилеевой книги о солнечных пятнах, её посвящения и некоторых деталей публикации203, хотя работа над трактатом (точнее, над третьим письмом Вельзеру) ещё не была завершена. Чези предложил назвать сочинение тосканца Helioscopia и посвятить его Кристине Лотарингской (Gran Duchessa Madre)204. Однако вскоре выяснилось, что это название уже кто-то использовал или собирался использовать и Чези попросил Галилея придумать заголовок, который включал бы такие слова, как Scoprimenti solari или Contemplazioni solari, о simile205. 9 ноября 1612 года члены Accademia dei Lincei единогласно одобрили предложение их главы о публикации трактата Галилея о солнечных пятнах, составленного в форме писем автора Вельзеру, трактата, озаглавленного в итоге «Istoria е Dimostrazioni intorno alle Macchie Solari»206 и посвящённого Ф. Сальвиати. Теперь своё слово должны были сказать revisori (то есть цензоры), которым Чези в целях экономии времени заблаговременно (то есть до формального одобрения рукописи Академией) послал текст.

(Замечу попутно, что Шайнер решил вопрос с получением цензурного разрешения — Imprimatur — на печатание «Tres epistolae» иначе, чем Галилей. Ингольдштадтский профессор торопился «застолбить» свой приоритет и потому очень спешил с публикацией. Но поскольку он был иезуитом, то по правилам Общества Иисуса его труд должен был сначала пройти внутреннее рецензирование в ордене: несколько его собратьев-иезуитов, сведущих в математических науках, должны были дать письменное заключение о рукописи, оценив её не только с натурфилософских и математических, но и — в первую очередь — с теологических позиций207. Шайнер понимал, что эта процедура может растянуться на несколько месяцев. К тому  {78}  же и время для представления спорных работ — а открытие солнечных пятен ставило под вопрос принятый католическими теологами перипатетический тезис о неизменности неба — было неподходящим: Общество Иисуса переживало, как выразился Бьяджоли, «время доктринальной зачистки (a period of doctrinal retrenchment208, когда руководством ордена принимались жёсткие меры по укреплению доктринальной ортодоксии, на чём я остановлюсь далее. Учитывая все обстоятельства, замедлявшие публикацию его сочинения, Шайнер решил издать свой наспех написанный труд — точнее, свои три письма Вельзеру, — во-первых, под псевдонимом, а во-вторых, без одобрения Общества Иисуса209, то есть фактически без цензуры.)

Уже 10 ноября 1612 года Чези сообщает Галилею о главном цензурном требовании: необходимо убрать все ссылки на Библию там, где текст Священного Писания используется как аргумент в натурфилософской полемике210. И запрет этот был сформулирован в самой категорической форме: «non ci vogliono in modo alcuno». Чези выразил сожаление по этому поводу, сославшись на то, что для него единственная трудность в общении с revisori состоит в том, что «они перипатетики и томисты»211.

Возражение «перипатетиков и томистов» вызвало утверждение Галилея о том, что понятие «несокрушимости» неба является «не только неистинным, но и ошибочным и противным неоспоримым истинам Священного Писания», а также ссылка на Мат. 11:12 («От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его»212). Цензоры усмотрели в обращении к библейскому тексту посягательство астрономов на область теологии. Пришлось вместо цитаты из Библии дать парафразу из Горация (в итальянском переводе): «Уже давно человеческие умы посягали на небеса, и наиболее отважные (i più gagliardi) стремились завоевать их»213. Это цензора устроило, хотя сама мысль у Горация звучала сильнее и определённее, чем у евангелиста. А вот с приведённой выше оценкой Галилеем идеи «несокрушимости» (неизменности) неба было труднее. Тосканец предложил заменить критику этой идеи похвалой своей собственной позиции, которая «наиболее согласна с неоспоримыми истинами Священного Писания», и отметил изобретательность и тонкость мысли  {79}  своих предшественников-аристотелианцев, когда они умудрялись согласовывать взгляды Стагирита с противоречащими этим взглядам фрагментами Библии путём выхода за рамки буквалистского истолкования библейского текста. Цензор намёк понял (мол, если нашли способ согласовать Аристотеля с Библией, то почему бы тем же приёмом не согласовать Библию с новыми астрономическими открытиями) и потребовал новой редакции. В итоге Галилей вынужден был убрать все ссылки на Священное Писание, ограничившись рассуждением о том, что если бы Аристотель имел в своём распоряжении те данные наблюдений, которыми располагают нынешние астрономы, то он согласился бы с теми «мудрыми философами, которые [в его времена] судили о небесных предметах иначе»214.

Таким образом, с одной стороны, церковь упорно отказывала мирянам в праве толковать Библию, а с другой — Галилей столь же упорно (но, как показали дальнейшие события, безрезультатно) доказывал, будто его научные идеи «боговдохновенны», а потому взгляды его противников «противоречат Писанию», что на отцов-теологов не произвело никакого впечатления.

Чези уговаривал Галилея, во-первых, не раздражать своими колкими замечаниями неизвестного им автора, которого, очевидно, поддерживали многие образованные иезуиты, а во-вторых, «очень медленно двигаться вперёд, отнимая владения перипатетиков»215. «Вы пишете in lure [по праву], — продолжал Чези, — добавляя десяток библейских пассажей и фрагменты из Святых Отцов в подтверждение вашего высказывания о том, что сокрушимость небес (corruttibilita celeste) согласуется с Писанием... Однако этого недостаточно, и они [цензоры] отвечают, что другими авторами эти же пассажи были прекрасно истолкованы в перипатетическом духе и вам необходимо набраться терпения»216. Некоторые знакомые Галилея из числа членов Академии также советовали ему не упоминать Писание, но «всегда говорить философски (sempre parlare come filosofo217. И во время последней цензурной правки рукописи в конце января 1613 года Чези продолжал от имени revisori советовать Галилею рассуждать натурфилософски, не обращаясь к предметам потусторонним («bastando si parli naturalmente, senza mescolarvi sopranaturalità alcuna»218).  {80} 

Кроме того, поскольку на просьбы Чези и других Lincei не оскорблять своих оппонентов Галилей никак не реагировал, то главе Академии пришлось в жёсткой манере напомнить не в меру задиристому тосканскому virtuoso, что он издаёт свои книги не в одиночку («I suoi libri non sono andati per tutto: V[ostra] S[ignoria] non ha stampato ogni cosa»219), и потому насыщенное резкими выпадами, главным образом против Шайнера, предисловие, которое представил Галилей, напечатано не будет, пока из него не будут изъяты соответствующие колкости в адрес других лиц. Галилей вынужден был уступить, но и тех издевательских выпадов против Шайнера, что остались в тексте, тому хватило, чтобы обидеться на автора «Istoria e Dimostrazioni» всерьёз и надолго.

Заметим, что цензоры (a Imprimatur на книгу Галилея был дан главным цензором Ватикана, то есть управляющим Апостольским дворцом) никак не отреагировали на совершенно недвусмысленные заявления Галилея о его симпатиях к учению Коперника. Так, например, в заключении «Istoria e Dimostrazioni» читаем:

Я с уверенностью скажу Вашей Светлости (Галилей, напоминаю, обращался к Вельзеру. — И.Д.), что эта звезда [Сатурн], возможно, не в меньшей мере, чем появление рогатой Венеры (l'apparenza di Venere cornicolata; речь идёт о фазах Венеры. — И.Д.), самым изумительным образом способствует принятию великой системы Коперника (con ammirabil maniera concorre all’accordamento del gran sistema Copernicano)...220

Это кажется странным, учитывая приведённую выше оценку коперниканской теории, данную консультантами Священной канцелярии по просьбе кардинала Беллармино. Возможно, на мой взгляд, только одно объяснение, исходящее из некоторых универсальных особенностей тоталитарного идеологического контроля: как заметил П. Годман, характеризуя «durable progeny of Roman censorship» (и, возможно, несколько сгущая краски), этому всеохватному цензурному надзору были присущи «improvisation and severity, tempered (or compounded) by muddle and mess»221. Заметим также, что кардинал Барберини (будущий  {81}  папа Урбан VIII) тепло поблагодарил Галилея за его письма о солнечных пятнах, признавшись, что это сочинение было ему (Барберини) «очень приятно (molto accette)» и он будет его перечитывать снова и снова с огромным удовольствием («con gran gusto»)222.

Здесь уместно привести справедливые замечания некоторых историков о Галилее. Я ограничусь двумя взаимодополняющими оценками. Первая:

Расхожее представление о Галилее как мученике свободомыслия является чрезмерным упрощением. То, что его взгляды отличались от взглядов большинства представителей академического истеблишмента, ещё не делает его либералом. Галилей лелеял надежду (cherished the hope), что церковь поддержит его идеи, и полагал, как и многие его современники, что просвещённое папство станет эффективным инструментом научного прогресса. Но он, по-видимому, так и не понял, что католическая церковь, атакуемая протестантами за пренебрежительное отношение к Библии, будет вынуждена в качестве самозащиты ужесточить свою позицию. И всё, что представлялось противоречащим Священному Писанию, должно было истолковываться с величайшей осторожностью223.

И вторая, куда более суровая характеристика позиции Галилея, данная автором замечательной книги «Galileo's Mistake»:

Ошибка [Галилея] состояла в его убеждённости, будто природа является сама себе интерпретатором. Это не так. <...> Неправильно утверждать, как утверждал Галилей, что существует одно-единственное объяснение природных явлений, которое может быть получено с помощью наблюдений и рассуждений и которое все другие объяснения делает ложными. Учёные не открывают законы природы, они их изобретают (scientists do not discover laws of nature, they invent them)224.

Далее у меня ещё будет возможность обсудить методологические позиции Галилея, а сейчас вернёмся к событиям начала 1610-х годов.

1 (или 2) ноября 1612 года 67-летний доминиканец, отец Никколо Лорини, приор монастыря Санта-Мария-Новелла во  {82}  Флоренции225, в частной беседе с группой флорентийских интеллектуалов весьма резко выразился по поводу теории Коперника, указав на её противоречие Священному Писанию. По-видимому, в беседе было упомянуто имя Галилея. Поскольку все слухи, сплетни и мнения распространялись на родине Ренессанса с быстротой молнии, то Галилей, находившийся в то время под Флоренцией на вилле Сальвиати, вскоре узнал о высказываниях Лорини и тут же отписал доминиканцу письмо протеста (впоследствии утерянное). 5 ноября Лорини пишет Галилею:

Вы можете легко удостовериться, что подозрение, будто я в утро Дня всех святых вступил в философский спор и высказывался против кого-либо, совершенно ложны и безосновательны. Эти подозрения не просто ложны, они совершенно невероятны, поскольку я не только не преступал границ области моего предмета (церковная история. — И.Д.), но даже и не желал вмешиваться в подобные дела. Я не говорил о них ни с синьором Пандольфини, ни с кем-либо ещё. Я крайне недоумеваю, откуда такое подозрение могло возникнуть, когда об этом у меня и мысли не было. Верно лишь то, что, отнюдь не собираясь вступать в спор, я, не желая стоять как чурбан, когда другие начали разговор, сказал несколько слов просто так, чтобы подать признаки жизни (ma per non parere une ceppo morto, sendo da altri cominciato il ragionamento, ho detto due parole per esser vivo). Я сказал тогда — и повторяю это сейчас, — что известное мнение некоего Иперника, или как там его зовут, кажется мне противоречащим Божественному Писанию. Но меня это мало интересует, так как я уверен: наша знать настроена безукоризненно католически, и Академия дель Пиано уже много лет назад разгромлена.

Я желал бы быть полезным и служить Вам как своему патрону. Если же Вы не имеете ко мне никаких поручений, то позвольте пожелать Вам счастливого времяпрепровождения и бодрости духа.

Монастырь святого Марка, 5 ноября 1612 года

Глубоко Вас почитающий раб от всего сердца

Брат Никколло Лорини226.

Галилей принял объяснения доминиканца — у него просто не было ни формальных, ни фактических оснований их не принимать. — но в письме Чези от 5 января 1613 года, вспоминая этот эпизод, заметил:  {83} 

...Невежественный болтун (un goffo dicitore), взявшийся оспаривать движение Земли, незнаком с основателем этого учения и даже именует последнего Иперником. Теперь Вы можете видеть, Ваше Высокопреподобие, каким испытаниям — и с чьей стороны! — подвергается бедная философия227.

Фактически к началу 1613 года предпосылки для перенесения центра тяжести полемики по поводу коперниканства на почву богословия сложились, и нужен был лишь толчок, чтобы вынудить Галилея начать теологические дебаты. Удобный случай представился в конце года.

В начале ноября Бенедетто Кастелли, бенедиктинский монах из Монтекассино, занявший по протекции Галилея место профессора математики в Пизанском университете, прибыл к месту своей новой службы.

В воскресенье вечером мы прибыли живыми и здоровыми, хотя немного промокшими, в Пизу, — писал Кастелли. — Тотчас же я отправился засвидетельствовать своё почтение монсиньору Артуро [д'Эльчи228]. Он встретил меня изъявлением всяческих чувств, но с самого начала беседы сказал, что я не должен касаться учения о движении Земли и т.д. На это я ответил ему в таких выражениях: “Те указания, которые я получаю от вас в качестве предписания, были мне в качестве совета даны синьором Галилео, моим учителем, с которым я весьма считаюсь, тем более что я знаю, что сам он за двадцать четыре года своей профессуры никогда не касался на лекциях этого вопроса”. На это его превосходительство ответил мне, что иногда в качестве отступления я мог бы затронуть подобные вопросы, говоря о них как о допущениях. Я добавил, что я воздержусь и от этого, если только его превосходительство не даст мне предписания постапать иначе229.

Месяц спустя, 10 декабря, Кастелли сообщил Галилею о кампании, ведущейся против Galileisti в Пизе, а также, описывая своё пребывание в великогерцогском дворце230, куда он был приглашён для обычного в таких случаях once-over, упомянул, как за завтраком каноник Беллавити поочерёдно защищал то Коперникову (вечером), то Птолемееву (утром) картину мира (речь шла о так называемом disputationis gratia, когда дозволялось условно защищать любой, даже заведомо еретический тезис)231.  {84} 

Спустя четыре дня, 14 декабря, Кастелли пишет Галилею о происшествии на завтраке у великого герцога, на котором кроме самого Козимо II присутствовали его супруга Мария Магдалина, эрцгерцогиня австрийская, вдовствующая герцогиня (мать Козимо) Кристина Лотарингская и, разумеется, многочисленные придворные:

В четверг утром я присутствовал за столом государя и на вопросы великого герцога о положении дел в университете отвечал очень обстоятельно. Он выказал себя весьма удовлетворённым. На его вопрос, есть ли у меня зрительная труба, я ответил утвердительно, а вслед за тем стал рассказывать о своих наблюдениях Медицейских планет, произведённых мною прошлой ночью. Вдовствующая государыня пожелала узнать их расположение и затем стала говорить, что они действительно должны существовать и не являются обманом инструмента. Об этом же её светлость задала вопрос и синьору Боскалье232, который ответил, что существования Медицейских планет действительно нельзя отрицать. Пользуясь этим случаем, я добавил всё то, что я знал и мог сказать об удивительных Ваших открытиях и, в частности, об установлении закона движения этих планет. За столом присутствовал и синьор Антонио233. Лицо его выражало такую радость и торжество, что было ясно — он доволен моим выступлением. Наконец, после многих разговоров, протекающих весьма пышно, присутствующие встали из-за стола, и я удалился. Однако едва я вышел из дворца, как меня догнал камердинер вдовствующей герцогини и пригласил вернуться. Но прежде чем я расскажу о последующем, должен сообщить, что за столом Боскалья всё время что-то нашёптывал на ухо вдовствующей государыне. Он признавал истинными все новые явления на небе, открытые Вами, но говорил, что лишь движение Земли невероятно и не может существовать. И особенно напирал на то, что Священное Писание очевидным образом противостоит этому мнению.

Теперь возвращаюсь к моему рассказу. Итак, вхожу я в покои её светлости, где находились великий герцог, вдовствующая государыня и великая герцогиня, а также синьоры Антонио, Паоло Джордано234 и Боскалья. Вдовствующая государыня, задав мне несколько вопросов, выразила несогласие со мной, опираясь при этом на Священное Писание235. Тогда я, после приличествующих возражений, выступил как богослов и с такой уверенностью и торжественностью, что Вы  {85}  были бы мною очень довольны, если бы могли меня слышать. На помощь мне пришёл синьор Антонио, и это меня воодушевило. И хотя одного лишь присутствия их светлостей было достаточно, чтобы меня устрашить, я, однако, с честью выполнил свою задачу. Великие герцог и герцогиня были на моей стороне, а синьор Паоло Джордано очень кстати выступил в мою защиту с цитатой из Священного Писания. Только одна вдовствующая герцогиня всё ещё мне возражала, да и то, я думаю, лишь для того, чтобы меня послушать. Синьор же Боскалья за всё время не сказал ни слова.

Все подробности этого спора, продолжавшегося добрых два часа, Вам расскажет синьор Никколо Арригетти. Считаю своей обязанностью сообщить Вам только то, что когда я, войдя в покои герцогини, стал восхвалять Вас, синьор Антонио начал также расточать Вам похвалы так горячо, как только можно себе вообразить. Когда же я уходил, то он с поистине княжеской добротой засвидетельствовал мне чрезвычайное расположение; более того, вчера он поручил мне, чтобы я уведомил Вас об этом успехе и о том, что он говорил. Он также сказал мне следующие слова: “Напиши синьору Галилею, что я познакомился с тобой, и сообщи ему, что я говорил в салоне её светлости”. На это я ответил, что непременно доведу до Вашего сведения об этом моем счастливом визите, при котором я имел честь стать слугой его сиятельства. Синьор Паоло также оказал мне всяческое расположение, так что дела мои (да будет хвала благословенному Господу, который содействует мне) идут так хорошо, как только можно желать.

Не имея больше времени, целую Вам руки и молю небо ниспослать Вам всяческих благ.

Пиза, 14 декабря 1613 года

Ваш преданнейший слуга и ученик

Бенедетто Кастелли236.

Однако Галилея это развесёлое письмо Кастелли не только не обрадовало, но сильно встревожило. Учёные диспуты служили непременным элементом придворной, салонной и академической жизни. Причём при тосканском дворе диспуты с участием известных virtuosi преследовали две цели — образовательную (в первую очередь для наследников престола) и интеллектуально-развлекательную (для гостей и семьи великого герцога). Часто полемика возникала за столом спонтанно, как это,  {86}  по-видимому, имело место в описанном Кастелли случае237. Вместе с тем подобные споры представляли собой не просто безобидное умственное увеселение. Как отметил Бьяджоли, «придворные диспуты были опасными играми. Участвуя в них, virtuoso мог либо содействовать, либо серьёзно повредить своей карьере»238. Галилей сразу ясно осознал грозящую ему и его сторонникам опасность.

Во-первых, он понял, что избежать перемещения полемики в теологическую плоскость не удастся, и это, учитывая реалии эпохи Контрреформации и тридентские решения239, не вселяло оптимизма.

Во-вторых, дискуссия постепенно выходила за рамки узкого круга специалистов240, а это было чревато самыми неожиданными поворотами в ходе событий.

В-третьих, действия противников Галилея угрожали его положению при дворе. И кроме того, как заметил Сантильяна, «прямая и честная бенедиктинская душа Кастелли была преисполнена желанием не позволить группе шантажистов скомпрометировать церковь ради их своекорыстных целей. И Галилей разделял эту позицию»241.

21 декабря 1613 года Галилей пишет своё знаменитое письмо Кастелли242, в котором чётко и ясно формулирует свои взгляды:

...Хотя не может заблуждаться Писание, но заблуждаться могут иной раз некоторые его истолкователи и изъяснители (se bene la Scrittura non pub errare, potrebbe nondimeno talvolta errare alcuno de’suoi interpreti ed espositori). Ошибки эти могут быть различными, и одна из них является очень серьёзной и очень распространённой; именно, ошибочно было бы, если б мы захотели держаться буквального смысла слов (puro significato delle parole), ибо таким образом получились бы не только различные противоречия, но и тяжкие ереси и даже богохульства, ибо тогда пришлось бы с необходимостью предположить, что Бог имеет руки, ноги, уши; что Он подвержен человеческим страстям, как, например, гневу, раскаянию, ненависти; что Он также иногда забывает прошлое и не знает будущего.

Итак, в Писании, правда, содержатся многие предложения, которые, взятые в буквальном смысле слова, кажутся ложными, но они выражены таким образом для того, чтобы приспособиться к невосприимчивости  {87}  простонародья (all’incapacità del vulgo). Поэтому для тех немногих, которые достойны подняться над чернью, учёные истолкователи должны разъяснять истинный смысл этих слов и приводить основания, по которым этот смысл преподносится именно в таких словах.

Таким образом, если Писание, как мы выяснили, во многих местах не только допускает, но и с необходимостью требует истолкования, отличного от кажущегося смысла его слов, то мне представляется, что в научных спорах оно должно привлекаться в последнюю очередь; ибо от слова Божия произошли и Священное Писание, и природа, первое как дар Святого Духа, а вторая во исполнение предначертаний Господа; но, как мы приняли, в Писании, чтобы приноровиться к пониманию большинства людей, высказываются многие положения, несогласные с истиной, если судить по внешности и брать буквально его слова, тогда как природа, напротив, непреклонна и неизменна и совершенно не заботится о том, будут или не будут её скрытые основы и образ действия доступны пониманию людей, так что она никогда не преступает пределы законов, на неё наложенных. Поэтому я полагаю, что, поскольку речь идёт о явлениях природы, которые непосредственно воспринимаются нашими чувствами или о которых мы умозаключаем при помощи неопровержимых (necessarie) доказательств, нас нисколько не должны повергать в сомнение тексты Писания, слова которого имеют видимость иного смысла, ибо ни одно изречение Писания не имеет такой принудительной силы, какую имеет любое явление природы (non ogni detto [parole] della Scrittura è legato a obblighi cosi severi com’ogni effeto di natura)243.

Однако теологам все эти остроумные рассуждения Галилея представлялись малоубедительными. Их контраргументы могли сводиться (и сводились, как это будет видно из приводимого далее письма кардинала Беллармино Фоскарини от 12 апреля 1615 года) к следующему: возможно, буквалистское истолкование библейского текста и наивно, но это всё же текст Святого Духа, а не спекулятивные утверждения Галилея, в риторике которого никаких доводов, «обладающих силой необходимости и доказательности», не просматривается. Да, «две истины никогда не могут друг другу противоречить», но пока-то в наличии только одна — Священное Писание, тогда как утверждение, будто движение Солнца по небосводу — не более чем иллюзия, ещё  {88}  нельзя считать «достоверным в силу опыта и... неопровержимых доказательств». Синьор Галилей явно переоценил убедительность своих аргументов, и в этом слабость его позиции. Ведь что, собственно, он хотел сказать в своём письме Кастелли? Что теория Птолемея противоречит буквальному смыслу Писания, а потому следует принять недоказанную теорию Коперника, которая тоже противоречит буквальному смыслу священного текста; к тому же, чтобы свести концы с концами, предлагается также принять некое аллегорическое толкование ряда фрагментов Библии. А чего ради?

Но этого мало. Теологи углядели в рассуждениях Галилея по поводу толкования Священного Писания контуры протестантской позиции в сфере библейской экзегезы244, допускавшей известную свободу индивидуального толкования священного текста, против чего было направлено специальное постановление Тридентского собора от 8 апреля 1546 года.

Посылая Кастелли столь важное послание, Галилей, конечно, понимал, что оно будет ходить по рукам во множестве копий. Так и случилось, причём одна из копий даже пересекла Ла-Манш и попала в руки Фрэнсиса Бэкона245.

14 декабря 1613 года, в тот же день, когда Кастелли отправил Галилею письмо с описанием пизанского диспута, генерал ордена иезуитов Клаудио Аквавива246 разослал послание, в котором настаивал на необходимости излагать натурфилософию в иезуитских школах по Аристотелю. Генерал, видимо, рассматривал борьбу с новыми астрономическими (и вообще с натурфилософскими) идеями как «второй фронт» борьбы с еретиками. А поскольку генералы, как справедливо заметил У. Черчилль, всегда готовятся к прошлой войне, то Аквавива воспользовался проверенным методом — всё новое запретить. Его требование твёрдо оборонять натурфилософские позиции Аристотеля, реконструированные в XIII веке святым Фомой, в первую очередь касалось тех братьев-бойцов Общества Иисуса, которые сражались на передовой, то есть в учебных аудиториях. Предписание Аквавивы возымело действие. 20 июня 1614 года римский друг Галилея Джованни Барди передал ему слова отца Гринбергера, сменившего в Collegio Romano отца Клавиуса после его кончины 6 февраля 1612 года, что отныне он обязан следовать Аристотелю, хотя сам он понимает, как во многом тот ошибался247.  {89} 

Всё это происходило как раз в то время, когда Галилей всё более убеждался в истинности коперниканской космологии, о чём он писал 12 марта 1614 году Джованни Бальяни:

Что касается мнения Коперника, то я действительно считаю его достоверным, и не только на основании наблюдений Венеры, солнечных пятен и Медицейских звёзд, но и по многим иным причинам, а также на основании многого того, что мне удалось открыть и что представляется мне решающим (concludente) [аргументом]248.

Письмо это представляет интерес и с другой точки зрения — в нём Галилей упоминает (впрочем, весьма глухо) о своём несогласии с космологической моделью Тихо Браге249. Модель эта редко упоминалась Галилеем250, иногда (особенно до 1619 года) он строил свои рассуждения так, как будто её и вовсе не существовало. Бьяджоли объясняет это тем, что для Галилея «система Тихо вовсе не была системой», а представляла собой «некий кусочек астрономической мозаики, которая не шла ни в какое сравнение с тем, что сделали Птолемей или Коперник»251, а потому главная забота Галилея (особенно после увещания 1616 года) состояла в том, чтобы гипотеза Тихо «не стала канонической для астрономов-католиков»252. И более всего тосканского учёного беспокоило, как бы Тихо не стал parton saint астрономов-иезуитов.

К концу 1614 года, после некоторого затишья, противники Галилея заметно оживились. Самое драматичное событие произошло в четвёртое воскресенье рождественского поста — 21 декабря 1614 года, ровно год спустя после написания Галилеем письма Кастелли.

В этот день доминиканский монах Томмазо Каччини, выступая с проповедью в Санта-Мария-Новелла — главной церкви Флоренции, публично обвинил Галилея, его сторонников и вообще всех математиков в ереси. По одной из версий происшедшего, Каччини начал словами из Деяний святых Апостолов: «Мужи Галилейские (viri Galilei)! Что вы стоите и смотрите на небо?» (Деян. 1:11). И далее падре стал распространяться о том, что математика — наука дьявольская и все математики должны быть изгнаны за пределы христианского мира253. В качестве же главного аргумента против учения Коперника Каччини приводил фрагмент книги Иисуса Навина:  {90} 

...И сказал [Иисус Навин] пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. Не это ли написано в книге Праведного: «стояло солнце среди неба, и не спешило к западу почти целый день?» (Иис. Н. 10:12–13).

Здесь необходимо сделать пояснение. Разумеется, никаких протокольных записей проповеди доминиканца не велось и информацию о том, что именно было им сказано, можно почерпнуть только из переписки Галилея, точнее, из ответов его корреспондентов, поскольку письма самого Галилея с пересказом проповеди Каччини не сохранились. Но в любом случае поступок доминиканца имел скандальный характер, как и сам фра Томмазо, который ранее уже получил взыскание от болонского архиепископа за несдержанность.

Обращает на себя внимание выбор Каччини адресатов его критики — это не философы, не натурфилософы, но именно математики. (Напомню, что официальный титул Галилея — Filosofo е Matematico Primario del Granduca di Toscana.) Конечно, астрономия относилась к числу математических наук, но, полагаю, расчёт Каччини состоял в другом: он знал, что в представлении его слушателей придворный математик — это прежде всего составитель гороскопов, астролог-«звездочёт»254. Астрологическая же практика (равно как и теория) официальной церковью, мягко говоря, не поощрялась, и доминиканцы, с особым рвением исполнявшие взятую ими на себя роль «псов господних» (domini canes на латыни), нещадно преследовали всякую магию, астрологию и прочее. Тонкие астрономические материи прихожанам вряд ли были понятны, а вот обвинение в колдовстве или в оккультизме неясностей у паствы не вызывало.

ЗОРКИЕ ГЛАЗА СВЯТОЙ ВЕРЫ

Итак, 21 декабря 1614 года Каччини обрушился с церковной кафедры на всех вообще математиков и астрономов, причём в первую очередь это был выпад против Галилея, хотя его имя  {91}  и не упоминалось. Вполне возможно, что Каччини был как-то связан с антигалилеевой «голубиной лигой». На это указывает письмо, которое фра Томмазо получил от своего родного брата Маттео (письмо датировано 2 января 1615 года).

Я узнал об одной истории, касающейся Вашего Преподобия, — писал Маттео, прослышав о Tommaso's oratorical venture (как выразился Сантильяна), — коя меня удивила и расстроила. Вы должны знать, что слухи о случившемся дошли сюда (в Рим. — И.Д.), и Вы получите такой нагоняй, что пожалеете о том, что научились читать. <...> Это каким же надо быть идиотом, чтобы плясать под дудку этих мерзких голубей или кого-то там (da piccione, da coglione, o da certi colombi).

Разве Вам недостаточно прошлых неприятностей, и Вы так ничему и не научились? Брат Томмазо, репутация правит миром, и те, кто позволяет себе подобные выходки (coglioneria; букв, чушь, ерунда; ляп. — И.Д.), теряют своё доброе имя255.

Выступление Каччини не получило одобрения и у некоторых доминиканцев. Так, отец Луиджи Маррафи, один из генеральных проповедников (predicated generali) ордена, послал Галилею письмо (10 января 1615 года) с извинениями и сожалениями по поводу случившегося.

К несчастью, — писал Маррафи, — я должен отвечать за все те идиотства (bestialita), к которым тридцать или сорок тысяч наших братьев могут иметь или действительно имеют отношение256.

18 марта 1615 года Кастелли сообщал Галилею, что отец Гори, проповедник Пизанского собора, «порицал и порицает скверные слова (brutte termini) отца Каччини»257.

И, разумеется, Галилей получил поддержку от друзей. 31 декабря 1614 года Кастелли, находившийся тогда в Пизе, сообщая о своих астрономических наблюдениях Юпитера, добавляет:

...Что касается этих разбойников и погромщиков, обрушившихся на математиков, то не знаю, что и сказать. Насколько мне известно, отец Лорини, находящийся сейчас здесь, не одобряет того, что этот добрый пастырь (buon Padre) позволил себе такую выходку. Как бы то ни было,  {92}  прошу Вас при первом же случае довести до сведения Его Светлости, что число таких разбойников здесь всё возрастает, так что я не смогу прибыть на карнавал <...>. Быть может, господа противники, которые тут у меня под боком, будут принуждены отнестись к нашим доводам с уважением, если уж они не в состоянии их понять. <...> Но будем терпеливы, тем более что эта нахальная выходка не первая и не последняя258.

В бумагах Галилея сохранилось также письмо, на обратной стороне которого он написал «князь Чези», хотя текст написан не рукой князя (скорее всего, под его диктовку)259. Этот документ даёт богатую информацию о ситуации, сложившейся после выступления Каччини. Текст выдаёт в авторе человека трезвомыслящего, циничного и весьма искушённого в искусстве интриги. По сути, это письмо-инструкция, где детально расписано, что, в какой последовательности и как надо делать Галилею:

Мне известно крайне нахальное поведение человека [Каччини], посмевшего выступить с заявлениями, о которых Вы мне сообщили. Конечно, всё это должно Вас очень раздражать. Но я сомневаюсь, чтобы при нынешнем положении дел при дворе Вы могли добиться того что нужно, если проявите своё раздражение. Быть может, у противников только прибавится смелости, если не действовать с большой предосторожностью.

Что касается учения Коперника, то сам Беллармино, принадлежащий к числу руководителей Конгрегации, которой такие вещи подведомственны, заявил мне, что он считает его еретическим и что движение Земли, без всякого сомнения, противно Священному Писанию. Вы видите, как обстоит дело. Я всегда опасался, что когда в своё время в Конгрегации Индекса будет поставлен вопрос о Копернике, то в самом лучшем случае дело ограничится его запрещением.

А то, что осуждению и посрамлению предаются математика и математики, то это, конечно, в будущем может привести к гонениям, но здесь нужно учитывать многие обстоятельства.

Во-первых, большое значение имеет, к какому ордену принадлежит то лицо, которое разрешает такие вопросы, так как члены одного ордена всегда помогают друг другу и склонны извинять друг другу проступки.  {93} 

Во-вторых, нужно иметь в виду, что вместе с первым заявлением, в котором они легко признают его правым, они извинят ему и второе, как проявление некоторого чрезмерного усердия.

Наконец, в-третьих, — наказание, если дело дойдёт до этого, будет мягким и останется в тайне.

Однако соблюдая осторожность, можно действовать следующим образом: заручиться свидетельством четырёх-пяти человек, которые подтвердили бы, что такой-то в их присутствии сказал, будто математика — это дьявольская наука и что математики как люди, создающие все ереси, должны быть изгнаны из всех государств. Этим нужно ограничиться, никоим образом не затрагивая вопрос о Копернике.

Желательно было бы, чтобы два математика из университета этого государства, опираясь на это свидетельство, возбудили жалобу перед властями, но так, чтобы Ваше имя при этом никоим образом не было упомянуто. Если нельзя добиться, чтобы это сделали двое, достаточно одного. Само собой разумеется, это должны быть люди благонамеренные.

Было бы ещё лучше, если б удалось добиться его осуждения тамошним архиепископом, который наложил бы на него наказание. Если же к архиепископу обратится сам виновник, то нужно, чтобы то же самое сделал и он [математик] в ответ на обращение того.

Хорошо было бы найти в том же ордене соперника и противника виновного, который был бы полезен делу. Ведь всегда среди них имеются враждебные стороны, борьбой которых можно воспользоваться; в данном случае это было бы чрезвычайно необходимо. Можно было бы также привлечь на свою сторону математиков, принадлежащих к этому ордену. Я думаю, сейчас в Риме находится отец Паганелли — это как раз такое лицо. Он прежде был математиком и архитектором кардинала александрийского. А если удастся заполучить свидетелей, принадлежащих этому ордену, то это было бы лучше всего (sarebbe ottimo).

Если эта жалоба будет передана в Рим стараниями кого-нибудь из вышеуказанных лиц, то она будет разбираться конгрегацией кардиналов, где не будет много защитников виновного. Нужно только избегать разговора о Копернике, чтобы это не послужило поводом для разбора в другой конгрегации вопроса о том, следует ли учение Коперника допустить или осудить. Защитники противоположной партии могли бы быстро решить этот вопрос отрицательно, и вслед за тем в Конгрегации Индекса был бы поставлен вопрос о запрещении этого автора и дело  {94}  было бы погублено, коль скоро положение таково, как я Вам описал, и коль скоро большинство составляют перипатетики.

Этого не придётся опасаться, однако, если учение Коперника будет кем-либо подвергнуто рассмотрению с точки зрения теологии и согласовано со Священным Писанием. Ведь Вы знаете, что подвергнуть запрету, постоянному или временному (prohibire о suspendere), — вещь очень лёгкая и делается даже в сомнительных случаях (e si fa etiam in dubio). Так подверглись запрету Телезио и Патрици. Если нет под рукой никаких других доводов, то всегда можно сказать, что эти книги слишком далеко заходят, чтобы их можно было считать хорошими и надёжными; а книги, идущие против Аристотеля, возбуждают более всех ненависть.

Вероятно, защитники виновного скажут, что он выступал против Коперника, и этим будут стараться его извинить, но нужно будет настаивать на том, что речь идёт об обвинении и клевете на математику и математиков. Можно было бы также сказать в этом случае, что учение Коперника всегда разрешалось святой церковью вот уже... лет (пропуск в тексте. — И.Д.). И так как оно не было осуждено церковью, то он не должен был затрагивать его. Но мне не хотелось бы, чтобы возникал этот рискованный спор об учении Коперника, потому что я боюсь, что они обрушатся на этого автора и это поведёт скорее к поражению, чем к победе.

Математики Ваших университетов могут привлечь на свою сторону и других математиков, занимающих кафедры в Италии или по крайней мере в Риме, чтобы и они подали свой голос, ибо несправедливость по отношению к этой науке действительно очень велика и бросается в глаза каждому. Во всяком случае, мне кажется, будет гораздо лучше, если Вы сами не станете открыто принимать участие во всём этом, так как для Вашей собственной репутации лучше, если будут действовать другие, а Вы не двинетесь с места. Таким образом, Ваши противники не получат удовольствия видеть, что всё это Вас беспокоит.

Мне было бы очень приятно, и это было бы очень кстати, если бы кто-либо другой из принадлежащих к тому же ордену лиц, находящийся в том же городе и пользующийся некоторой известностью, не проявляя никакой страстности, но при подходящем случае произнёс бы проповедь, воздающую хвалу математическим наукам и новым открытиям, дарованным Господом Богом нашему веку, а также великолепным трудам, которые во славу Божию, созерцая Его творения, совершили  {95}  Птолемей, Коперник и другие — при этом совершенно не касаясь вопроса о движении Земли.

Вот к чему я пришёл, обдумывая этот вопрос наспех. Вы меня извините — моё внимание занято ныне бесчисленными хозяйственными заботами, причиняющими мне очень много хлопот260.

Если опустить ситуативные детали, то приведённое письмо можно рассматривать как идеальное руководство по ведению интриги, причём — на все времена.

Опасения Чези, что «De revolutionibus» будет запрещён, либо навсегда, либо на время, имели под собой веские основания. Достаточно сказать, что одна из самых важных книг Беллармино «Disputationes de controversiis christianae fidei, adversus hujus temporis haereticos» попала в 1590 году в Индекс запрещённых книг (с формулировкой «впредь до исправления», donec corrigatur), потому что папа Сикст V счёл, что автор недостаточно жёстко критиковал тех, кто посягал на светскую власть верховного понтифика. Правда, Беллармино повезло — Сикст умер до того, как было опубликовано новое издание Индекса, а следующий папа, Урбан VII, занимавший престол Святого Петра всего 13 дней (15–27 сентября 1590 года), успел-таки за это короткое время изъять книгу из Индекса до того, как заработал печатный пресс. Поэтому, чтобы не накалять страсти, Чези и предлагал действовать через третьих лиц, например от имени какого-нибудь тосканского математика.

Как можно видеть из начала цитированного выше письма Чези, Беллармино довольно жёстко высказался по поводу идеи движения Земли. Однако спустя два месяца позиция кардинала несколько смягчилась. В начале марта 1615 года Беллармино в беседе с Дини, рассуждая с теологических позиций о коперниканском учении, сделал акцент уже не на несовместимости идеи движения Земли с буквальным пониманием Священного Писания, а на теологической спорности идеи центрального положения Солнца. По мнению кардинала, гелиоцентрические интерпретации ряда фрагментов Библии, предлагавшиеся коперниканцами, вряд ли правомерны, во всяком случае, «не следует поспешно осуждать» принятое толкование священного текста261.  {96} 

Тем временем копия письма Галилея Кастелли попала в руки Лорини, с которым Галилею уже приходилось выяснять отношения осенью 1612 года. Если поначалу, до знакомства с этим письмом, Лорини осуждал Каччини262, то прочитав его с братьями-доминиканцами из флорентийского монастыря Сан-Марко, он решил, что надо действовать, ибо речь в послании Галилея идёт не о научных вопросах, но о предметах богословских, а это уже совсем другое дело. Лорини был так воодушевлён, что решил поделиться своими соображениями с кардиналом Паоло Сфондрати263, то есть обратился прямо в Рим, а не, так сказать, по месту проживания (к инквизитору Флоренции). А чтобы кардиналу не пришлось теряться в догадках, Лорини передал ему копию послания Галилея Кастелли с изящным сопроводительным письмом от 7 февраля 1615 года264 следующего содержания:

Ваше Высокопреосвященство!

Кроме общего долга каждого доброго христианина существуют бесконечно большие обязанности, наложенные на всех братьев-доминиканцев, ибо они призваны святым отцом (то есть папой. — И.Д.) быть чёрными и белыми псами святой инквизиции. В особенности это относится ко всем теологам и проповедникам, а следовательно, и ко мне, ничтожнейшему и преданнейшему слуге Вашего Высокопреосвященства. Ко мне попало письмо265, которое ходит здесь по рукам и которое составлено теми, кого называют «галилеистами» («Galileisti») и которые, вслед Копернику, утверждают, будто Земля движется, тогда как Небеса пребывают в неподвижности. По мнению всех наших отцов монастыря Сан-Марко, оно содержит положения, кои нам представляются или сомнительными, или поспешными; например, то, что в некоторых случаях традиционные толкования Священного Писания неприемлемы; что в спорах о природных явлениях к его тексту следует прибегать в последнюю очередь; что часто сами толкователи ошибаются в своих выводах; кроме того, Писание следует использовать лишь в рассуждениях, касающихся веры; а в рассуждениях о природных явлениях больший вес имеют соображения философского и астрономического характера, нежели суждения о божественных началах. Все эти доводы подчёркнуты мною в вышеупомянутом письме, точную копию которого266 я посылаю Вашему Высокопреосвященству. Наконец, в письме этом утверждается, что когда Иисус [Навин] повелел  {97}  Солнцу остановиться, то это следует понимать в том смысле, что сие повеление было обращено к Перводвигателю, но не к самому Солнцу. И оттого, что письмо это проходит через множество рук и что его хождение так и не было пресечено никем из властей, мне кажется, что кое-кому хочется истолковать Священное Писание по-своему и вразрез с общим его толкованием Отцами Церкви и отстаивать мнение, кое явно находится в полном противоречии с Писанием. Более того, я слышал, что они [«галилеисты»] весьма непочтительно высказываются о Святых Отцах древних времён и о святом Фоме, а также попирают основы всей философии Аристотеля, которая столь полезна для схоластической теологии, и что с целью выказать себя умными они произносят и распространяют тысячи дерзостей по всему нашему городу, почитаемому столь католическим как по самой доброй его природе, так и благодаря бдению наших сиятельных князей. Вот по этим-то причинам я и решил, как уже сказал выше, послать упомянутое письмо Вашему Высокопреосвященству, который преисполнен священнейшим усердием и который по самому своему положению призван вместе со своими светлейшими коллегами глядеть на подобные предметы открытыми глазами (е che per il grado che tiene le tocca, con li suoi Ill.me colleghi, a tenere li ochi aperti in simil materie). И потому, если Вам покажется, что есть какая-либо нужда в исправлении [положения], то Вы сможете принять те меры, кои сочтёте необходимыми, с тем чтобы ошибка, поначалу малая, не стала бы под конец большой (parvus error in principio non sit magnus in fine). Хотя, возможно, я мог бы послать Вам также копию некоторых замечаний относительно этого письма, сделанных в нашем монастыре, но тем не менее я от этого воздержался из скромности (per modestia), поскольку письмо моё обращено к Вам, кто знает так много, и адресовано в Рим, где, как сказал святой Бернард, святая вера имеет зоркие глаза (la Santa Fede linceos oculos habet)267. Я заявляю, что считаю всех, кого именуют “галилеистами”, людьми добропорядочными и добрыми христианами, но немного умничающими и упорствующими в своих мнениях (ma un росо saccenti e duretti nelle loro opinioni). Я утверждаю также, что моими действиями движет исключительно рвение. И кроме того, я покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство сохранить это моё письмо (я не имею в виду другое письмо, упомянутое мною выше) в тайне, что, как я уверен, Вы непременно сделаете и не будете рассматривать его как свидетельское показание в суде [под присягой], но лишь исключительно как дружеское  {98}  сообщение (ma sole amorevole avviso), коим я поделился с Вами, как разговор между слугой и его несравненным патроном. Я также сообщаю Вам, что поводом к написанию сего письма послужили одна или две публичные проповеди, произнесённые в нашей церкви Санта-Мария-Новелла отцом Томмазо Каччини, проповеди, опирающиеся на книгу Иисуса [Навина] и на десятую главу этой книги. На сём кончаю, испрашивая Вашего благословения, целуя Ваши одежды и прося помянуть меня в Ваших святых молитвах268.

Письмо Лорини — шедевр доносительской литературы (хотя формально, по меркам Священной канцелярии, оно не считалось доносом, скорее просто жалобой, но я далее, следуя Галилею и историографической традиции, буду называть его доносом269). Прежде всего, точно выбрано пафосное motto доноса — «не могу молчать!». В целом удачно, хоть и скупыми красками, обрисован моральный облик самого падре, жизненный принцип которого — скромность и рвение. Не забыта также непременная в подобных ситуациях ссылка на мнение народное — в данном случае мнение «всех... отцов монастыря (a giudizio di tutti questi nostri padri di questo religiosissimo convento di S. Marco)» — то есть доноситель действует по принципу «не от себя говорить буду». Далее, автор не только информирует высокое начальство о заведшейся в великом герцогстве идеологической гнили, но искусно напоминает своему адресату, что тому volens nolens, а придётся реагировать на взгляды галилеистов, ибо он, Сфондрати, «по самому своему положению призван вместе со своими светлейшими коллегами глядеть на подобные предметы открытыми глазами». Попутно сообщается о бездействии тосканских властей. Но этого мало — Лорини даже пожалел будущих жертв инквизиционного разбирательства, люди-то всё неплохие, вполне добропорядочные христиане, но их немножко портит самонадеянность и упорство во мнениях. Просьба же Лорини не рассматривать его письмо как судебное показание была также весьма дальновидной, поскольку предлагаемый доминиканцем жанр составленного им послания («дружеское замечание») избавлял его самого от допроса в инквизиции (или, по крайней мере, делал подобное развитие событий маловероятным).  {99} 

Предоставленная Лорини копия письма Галилея Кастелли в целом соответствовала оригиналу270. Однако поскольку речь шла о частном письме, а не о печатном издании, то послание Галилея Кастелли не подлежало рассмотрению в Конгрегации Индекса. Поэтому кардинал Сфондрати переправил полученные от Лорини бумаги кардиналу Джованни Гарсиа Миллини271, а последний отдал их цензору для заключения. Цензор пришёл к выводу, что Галилей, хотя и не всегда употребляет подобающие выражения, в целом не выходит за рамки дозволенного; тем не менее отдельные сомнения у него всё же возникли.

В письме, вручённом мне сегодня, — писал он, — я не нашёл ничего достойного быть отмеченным, кроме следующих трёх мест.

На первой странице говорится: «В Священном Писании... содержатся многие предложения, которые, взятые в буквальном смысле слова, кажутся ложными... (Che nella Scrittura Sacra si trovano molte propositioni false quando al nudo senso delle parole etc.)». Вышеприведённые слова, хотя бы они проистекали и из благонамеренного понимания, однако представляются плохо звучащими. Ибо нехорошо пользоваться словом «ложный», каким бы то ни было образом приписывая лживость Священному Писанию, ибо Писание обладает всецелой и непреложной истинностью.

То же и на второй странице, где говорится: «Священное Писание не воздержалось от того, чтобы извратить свои важнейшие догмы... (Non s’è astenuta la Sacra Scrittura di pervertire de’suoi principalissimi dognii etc.)», ибо всегда слова «воздерживаться» и «извращать» понимаются в дурном смысле (мы воздерживаемся от зла, а извращается тот, кто из праведного становится неправедным), и эти слова дурно звучат, когда они приписываются Священному Писанию.

Дурно звучащими кажутся также слова на четвёртой странице: «Итак, положим, сделав пока уступку... (Posto adunque et conceduto per ora etc.)», ибо в этом предложении автор как будто хочет только в виде уступки допустить истинность содержащегося в тексте Священного Писания повествования о том, как Солнце было остановлено Иисусом [Навином], хотя, как показывает последующее изложение, эти слова проистекают из благонамеренного понимания.

В остальном же, даже там, где употребляются ненадлежащие слова, [автор] всё же не уклоняется от католического образа речи (a semitis tamen catholicae loquutionis non deviat)272.  {100} 

Отметим также, что письмо Лорини посвящено не столько учению Коперника, сколько недопустимости произвольного толкования Библии, которое наносит вред авторитету и священного текста, и Святых Отцов, и Фомы Аквинского. Поэтому оно было тщательнейшим образом рассмотрено на заседании Конгрегации священной инквизиции в среду 25 февраля 1615 года, которое состоялось в резиденции кардинала Беллармино. Однако присутствующих смутило, что Лорини представил копию письма Галилея Кастелли, а потому было решено попросить архиепископа Флоренции раздобыть и переслать в Рим оригинал. Кроме того, кардинал Миллини отправил личное письмо архиепископу Пизы, где в то время жил Кастелли, с аналогичной просьбой273. (Для современного отечественного читателя хочу отметить два существенных обстоятельства, которые по ряду причин могут пройти мимо его внимания, — во-первых, юридическую щепетильность членов Конгрегации священной инквизиции, им непременно нужно было увидеть и изучить подлинник письма и только после этого выносить вердикт, но никак не наоборот, а во-вторых, независимость эксперта Священной канцелярии, который дал своё заключение без оглядки на какие-либо привходящие обстоятельства и мнения.)

Тем временем Каччини отправился в Рим хлопотать о повышении, а заодно через знакомого кардинала-инквизитора, доминиканца Агостино Галламини, обратился в инквизицию с просьбой предстать перед следователями, чтобы дать официальные показания против «галилеистов». А то совесть замучает.

Галламини, ставший кардиналом в августе 1611 года, был с 1604 года комиссаром инквизиции и генералом ордена проповедников (доминиканцев) и с 1607 по 1608 год — управляющим Апостольским дворцом. Т. Майер обратил внимание на одно любопытное обстоятельство274: Галламини пользовался покровительством не только папы Павла V, но и его племянника, могущественнейшего кардинала Боргезе. А сам Галламини был патроном Каччини275. Другим патроном последнего был кардинал Арригони, в 1605–1616 годах — секретарь инквизиции, правая рука папы Павла V и, кроме того, работодатель брата Т. Каччини — Маттео (возможно, именно поэтому Каччини  {101}  столь болезненно воспринимал каждую неуместную, с его точки зрения, выходку брата)276. Майер полагает, что Каччини действовал по инструкции кардинала Галламини (во всяком случае, когда явился в Рим и попросил, чтобы его допросили в инквизиции277).

На собрании Священной канцелярии в четверг 19 марта 1615 года папа Павел V дал указание удовлетворить просьбу Каччини и допросить его278, что и было сделано отцом Микеланджело Сегицци, «достопочтенным братом ордена доминиканцев», «магистром святой теологии и генеральным комиссаром римской и вселенской инквизиции» на следующий день, 20 марта 1615 года. Протокол допроса в русском переводе можно найти в книге М.Я. Выгодского279. Обращает на себя внимание, с какой осторожностью действовали Лорини и Каччини, особенно последний. Фра Томмазо не просто отправил письмо в Священную канцелярию, а связался предварительно с высокопоставленным собратом по ордену, да и на допросе вёл себя весьма сдержанно. Видимо, оба доминиканца учитывали высокий придворный статус Галилея и его связи в курии280, а потому действовали осторожно. Ведь Каччини выступал в инквизиции прежде всего в роли «доносителя», он донёс до ушей святых отцов известные ему слухи («publichissima fama nella città di Firenze», как сказано в протоколе допроса Каччини281), представив Галилея в качестве «распространителя ереси (diffamatus de haeresi)», а что делать дальше — не ему решать. Впрочем, Каччини выступал на допросе и в иных ролях: как косвенного свидетеля (de auditu), когда ссылался на рассказы о Галилее других людей, так и прямого (de visu), когда ссылался на книгу Галилея о солнечных пятнах.

Ещё до того, как донос Лорини стал предметом рассмотрения в инквизиции, Галилей узнал о поступке отца Никколо. Обеспокоенный происходящим282, он переписывает заново своё письмо Кастелли, смягчая некоторые выражения, и отсылает его 16 февраля 1615 года своему другу монсиньору Дини. В сопроводительном письме Галилей пишет:

...Вернувшись из Пизы, тот же отец [Лорини], который несколько лет назад осудил меня в частной беседе, вновь нанёс мне удар. Не знаю, каким образом в его руки попала копия письма, которое я написал  {102}  около года назад одному отцу-математику из Пизы в связи с использованием Священного Писания в научных спорах и толкованием фрагмента из книги Иисуса Навина, но сейчас они поднимают по этому поводу шум (здесь Галилей немного лукавил, он для того и писал письмо Кастелли, чтобы «поднять шум». — И.Д.). Как я слышал, [моё письмо] сочтено еретическим (molte eresie). И наконец, они обрели новую возможность меня терзать. Но так как до сих пор я не услышал ни одного порицания от тех, кто видел письмо, то полагаю, что переписчик мог неумышленно исказить некоторые выражения. Эти изменения заодно с незначительной цензурной правкой (disposizione alle censure) могли совершенно изменить мой первоначальный замысел. Я слышал, что некоторые из этих отцов, особенно тот, кто осуждал меня ранее, пытались внести ещё какие-то изменения. Поэтому мне не кажется излишним послать Вам подлинную версию (nel modo giusto) письма, как я сам его написал. Я прошу Вас об одолжении: прочитайте письмо вместе с отцом Гринбергером, выдающимся математиком, моим верным другом и покровителем, и, если сочтёте это уместным, доведите его при случае до сведения его высокопреосвященства кардинала Беллармино. Именно вокруг него собираются сплотиться отцы-доминиканцы с надеждой добиться по крайней мере осуждения книги Коперника, его воззрений и учения283.

Дини сообщил о своих опасениях Джованни Чамполи, и тот написал Галилею ободряющее письмо, в котором напомнил, что многие влиятельные доминиканцы, в частности Маррафи, не испытывают к нему (Галилею) никакой враждебности, да и кардинал Маффео Барберини также поддерживает учёного.

...[Кардинал] сказал мне, как раз вчера вечером (то есть 27 февраля 1615 года. — И.Д.), — писал Чамполи, — что хотел бы видеть в этих рассуждениях (opinioni) большую осторожность в использовании аргументов, не выходящих за рамки, предписанные Птолемеем и Коперником, а в конечном итоге не выходящих за пределы физики и математики. Что же касается толкования Священного Писания, то это дело богословов. Когда же высказывается новое мнение, пусть даже исходящее от замечательного ума, то не всякому дано сохранить беспристрастность и воспринять вещи именно в том смысле, как о них говорится: кто-то преувеличивает, а кто-то даже перевирает, и первоначально высказанная  {103}  устами автора [мысль] при распространении настолько изменяется и опошляется, что он уже более не может признать её своей. Так ваше мнение относительно явлений света и тени на освещённой и тёмной частях Луны284 ведёт к аналогии между лунной поверхностью и земной. Но кто-то ведь может её [аналогию] усилить и пойти дальше, сказав, что вы полагаете, будто Луна обитаема. А другой станет обсуждать, могут ли жители Луны происходить от Адама, каким образом им удалось покинуть Ноев ковчег и прочий вздор, который вам и не снился285.

Чамполи передаёт здесь мнение Барберини, который недвусмысленно намекал Галилею на обвинения, выдвинутые в своё время против Джордано Бруно, и, соответственно, на участь последнего. И ещё одно важное обстоятельство: Барберини полагал, что в пределах физики и математики Галилей мог рассуждать в любой манере, поддерживая любую «систему мира». Но пройдёт полтора десятилетия, и Барберини, уже в качестве папы Урбана VIII, ограничит свободу научного выбора Галилея только областью чистой математики, то есть требованием трактовки любых астрономических теорий как чисто математических описаний, не претендующих на физическую реальность. Но об этом речь пойдёт в следующем разделе.

Дини исполнил просьбу Галилея — сделал множество копий новой редакции письма к Кастелли (теперь эта редакция выдавалась за первоначальный вариант) и разослал их широкому кругу лиц.

...А затем я отдал её [копию письма] отцу Гринбергеру, — сообщает Дини Галилею 7 марта, — коему я также прочитал письмо, которое Вы мне написали (речь идёт о письме Галилея Дини от 16 февраля. — И.Д.). Потом я то же самое сделал со многими другими людьми, включая его высокопреосвященство [кардинала] Беллармино, с коим я долго беседовал о вещах, упомянутых Вами. Он заверил меня, что ничего не слышал обо всём этом с тех пор, как имел с Вами устный разговор (то есть с весны 1611 года. — И.Д.)286.

Беллармино, конечно, лгал. Он лгал Дини, лгал две недели спустя кардиналу дель Монте, говорившему с ним о Галилее по просьбе Чамполи287. Что поделать — надо было свято хранить  {104}  тайну происходящего в стенах Священной канцелярии. Но своё личное мнение он всё-таки высказал.

Что касается [книги] Коперника, то его высокопреосвященство, — продолжал Дини, — сказал, что не может поверить, что она будет запрещена. По его мнению, в самом худшем случае в неё будут внесены некоторые добавления (postilla) о том, что изложенная там доктрина направлена на спасение явлений (per salvar l’apparenze), подобно тому, как с этой же целью были введены эпициклы, однако их не считают реальными. И с этой оговоркой синьор Галилей сможет обсуждать этот предмет без каких-либо дальнейших затруднений288.

Фактически Беллармино через Дини давал Галилею вполне определённый совет — не выходить за рамки математических и астрономических вопросов, не касаться ни онтологических, ни теологических проблем и не советовать теологам, как им надлежит толковать Писание289. Однако в той ситуации, в какой оказался Галилей, — когда его оппоненты упорно отказывались вести физико-математическую дискуссию и переходили к чисто богословским аргументам, — и при его темпераменте подобные советы оставались vox clamantis in deserto. У него уже не было никакой возможности следовать совету Маффео Барберини — выступать осторожно и только в качестве профессора математики.

Галилей отвечает Дини пространным письмом от 23 марта 1615 года, в котором категорически возражает против трактовки коперниканства как математической гипотезы, используемой исключительно с целью «спасения явлений». По мнению Галилея, Коперник был убеждён, что «если придуманное и не отвечающее реальности расположение частей Вселенной способно описать видимые явления, то, принимая её истинную и реальную структуру, это можно сделать много лучше»290. Иными словами, явления должна спасать истинная теория. Вместе с тем Галилей, для которого природа говорила на языке математики, полагал, что эпициклы и эксцентры существуют реально, а не являются искусственными мысленными конструкциями, используемыми для математического описания наблюдаемого движения планет.  {105} 

Теперь о том, — писал он далее, — что те авторы, которые ввели эксцентры и эпициклы, не считали их истинными. Я никогда в это не поверю. Особенно потому, что в наш век они (эксцентры и эпициклы) должны быть приняты с абсолютной необходимостью, как показывают нам наши органы чувств. Если эпицикл есть не что иное, как окружность, описанная движением звезды (un cerchio descritto dal moto d’una stella)291 и не включающая в себя земной шар, то разве мы не видим четыре подобных окружности, описанные четырьмя звёздами вокруг Юпитера? <...>

Среди тех, кто отрицает эксцентры и эпициклы, я различаю две группы людей. Первая состоит из лиц, совершенно не знакомых с наблюдаемыми звёздными движениями и явлениями, которые должны быть спасены и которые без всякого основания отрицают всё, что не понимают. О них говорить не стоит. Другие, рассуждая более разумно, не отрицают круговых движений, совершаемых небесными телами вокруг центров, отличных от Земли, ведь это так очевидно (cosa tanto manifesto), что ни одна из планет не совершает своих обращений концентрически вокруг Земли. Эти люди отрицают лишь, что на небесах существует некая структура твёрдых сфер (una struttura di orbi solidi), различных и отделённых одна от другой, которые вращаются и трутся друг о друга, неся на себе тела планет etc. Я полагаю, что эти люди рассуждают правильно. Они не отбрасывают движения, совершаемого звёздами по эксцентрам и эпициклам, которые являются истинными и простыми допущениями Птолемея и других великих астрономов, но отвергают твёрдые материальные сферы (orbi), введённые создателями теорий (i fabbricatori di teoriche)292 для облегчения понимания начинающими и упрощения расчётов вычислителей. И это единственная фиктивная и нереальная часть [теории] (questa sola parte è fittizia e non reale)293.

Здесь Галилей полемизирует с Беллармино, который полагал, что эпициклы и эксцентры суть чисто математические объекты, реально не существующие. Хейлброн справедливо охарактеризовал приведённое рассуждение Галилея, считавшего «не обусловленное действием сил эпицикличское вращение главным принципом планетного движения», как «clever (в значении — ловкий, искусный) and misleading»294. Я бы добавил, что, хотя с общефилософской точки зрения позиция Галилея  {106}  может быть понята и оправдана (скажем, исходя из кантианской оценки научной революции Нового времени295), с точки зрения физики в его высказываниях нетрудно увидеть сознательную игру словами, поскольку эпициклическое движение — это не просто движение вокруг центра, отличного от Земли, но обращение вокруг точки, в которой вообще ничего нет. Наблюдаемое сложное неравномерное движение планеты слагалось как минимум из двух круговых движений — планеты по эпициклу и центра эпицикла по деференту (при этом для обеспечения высокой точности расчётов использовалось множество, как правило несколько десятков, эпициклов для одной планеты). И на том основании, что сложение двух круговых движений давало (при соответствующем подборе их направлений и угловых скоростей) наблюдаемую планетную траекторию, Галилей делал вывод, что эти круговые движения реальны. Такой подход можно уподобить следующему рассуждению: известно, что два человека в складчину уплатили за некоторый товар 10 скуди; известно также, что 6 + 4 = 10, откуда следует, что один уплатил 6 скуди, а второй — 4. Нелепость такого вывода очевидна.

Что касается учения Коперника, — писал Галилей далее, — то оно, по моему мнению, не допускает компромисса (non è сарасе di moderazione), поскольку существеннейшим пунктом и общим основанием всей его доктрины служит утверждение о движении Земли и недвижимости Солнца. Поэтому учение Коперника следует или целиком осудить, или принять таким, каково оно есть <...> Чтобы принять подобное решение, целесообразно рассмотреть, взвесить и продумать всё, о чём он пишет. Я приложу все усилия, чтобы сделать это в моём сочинении. Я надеюсь, что всемилостивейший Бог даст мне такую возможность, ибо нет у меня никакой иной цели и никакого иного направления моих скромных усилий, кроме восславления Святой Церкви...296.

Поскольку в беседе с Дини Беллармино ссылался на фрагмент из Псалтыри: «Он поставил в них жилище Солнцу. // И оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще» (Пс. 18:5–6), — приводя его как аргумент против неподвижности Солнца, то Галилей также останавливается на этом месте Писания, толкуя его по-своему:  {107} 

Я склонен считать, что этот отрывок из Псалма может иметь следующий смысл: «Бог водрузил скинию Свою на Солнце (Deus in Sole posuit tabernaculum suum)», поместив его тем самым в наиболее благородное место (на престол) Вселенной. А то место, где сказано: «...И оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще (Ipse, tanquam sponsus procedens de thalamo suo, exultavit ut gigas ad currendam viam)», — я бы толковал как указание на излучающее Солнце (Sole irradiante), а именно: излучающее свет и упомянутый выше дух тепла (spirito calorifico), оплодотворяющий все телесные субстанции, исходящий от тепла Солнца и очень быстро распространяющийся по миру. Все слова в точности соответствуют именно такому смыслу297.

28 марта Чамполи пишет Галилею:

Вчера утром мы с монсиньором Дини читали Ваше чрезвычайно остроумное и вместе с тем полное христианского смирения письмо, где речь идёт о Псалме “Coeli enarrant” [Псалом 18]. Что касается меня, то я не знаю, что можно Вам возразить298.

Однако кардинал Беллармино знал, как возразить Галилею, что он и сделал, правда, в разговоре не с самим тосканским учёным, а с его другом монсиньором Дини. Когда последний заметил, что фрагмент из 18-го Псалма можно истолковать иносказательно, кардинал указал, что это «не то толкование, к коему следует торопиться прибегать, точно так же, как мы не должны поспешно осуждать какое-либо одно из этих мнений (коперниково или птолемеево. — И.Д.)»299. Иными словами, Беллармино настаивал на приоритете буквалистского толкования священного текста.

Но вернёмся к тому, что происходило в инквизиции после 25 февраля, когда решено было запросить через архиепископов и инквизиторов Флоренции и Пизы оригинал письма Галилея Кастелли. Причём сделать это надо было «в искусной манере», не привлекая ничьего внимания.

8 марта пизанский архиепископ Франческо Бончани сообщает кардиналу Миллини, что письмо последнего он получил 27 февраля, но Кастелли в то время находился во Флоренции, откуда  {108}  вернулся лишь 1 марта. Архиепископ немедленно пригласил его к себе. Разговор поначалу шёл о разных предметах, но потом святой отец плавно перевёл беседу на Галилея, вдоволь повозмущался вздорными идеями новой астрономии и как бы между прочим спросил собеседника о письме, которое тот получил от своего учителя и друга ещё в декабре 1613 года. Кастелли, видимо смекнувший, зачем его на самом деле позвали в архиепископские хоромы, заявил, что никакого письма Галилея у него сейчас нет. То есть, конечно, такое письмо у него было, но вот именно сейчас его нет, поскольку Галилей... попросил вернуть ему это письмо. Но если его преосвященство так хочет взглянуть на сие послание, то он, Кастелли, разумеется, готов, и немедленно, обратиться с соответствующей просьбой к синьору Галилею. Кастелли не лгал, письмо действительно было у Галилея.

Разговор этот начался столь непринуждённо, — сообщал архиепископ в Рим, — и Кастелли отвечал столь непосредственно, что я считаю совершенно несомненным, что дело обстоит именно так, как он мне сказал300.

В итоге договорились, что Кастелли обратится-таки с просьбой к своему учителю вернуть злосчастное письмо и желательно без промедлений — в Риме, знаете ли, ждать не любят.

Не прошло и двенадцати дней, как Кастелли отправил (12 марта 1615 года) Галилею сообщение о своей встрече и задушевной беседе с архиепископом:

Вернувшись в Пизу, я пришёл засвидетельствовать своё почтение монсиньору архиепископу, который меня принял чрезвычайно благосклонно. Он провёл меня в свой кабинет, пригласил сесть и прежде всего спросил о состоянии Вашего здоровья. Едва только я успел ответить, как его преосвященство начал в очень мягкой форме убеждать меня, чтобы я оставил некоторые сумасбродные мнения, в частности, мнение о движении Земли, добавив, что это пойдёт мне на благо и убережёт меня от гибели, потому что эти мнения являются не только вздорными, но и опасными, предосудительными и неприличными, так как они направлены против Священного Писания. Побеждённый такой благосклонностью, я не мог поступить иначе, как ответить, что очень бы хотел последовать указаниям его преосвященства и что мне  {109}  остаётся лишь согласовать это понимание с доводами разума (то есть, к неудовольствию архиепископа, дело явно затягивалось. — И.Д.), что я надеюсь сделать, пользуясь глубокими знаниями и добротой его преосвященства. Если коснуться только одного довода, который он мне привёл, оставив в стороне многие другие, то смысл его в общем был таков — так как всякое создание Бога сотворено Им на пользу человека, то ясно, что Земля не может двигаться как звезда и что если бы я хорошенько уразумел это, то, наверное, изменил бы своё мнение. Затем монсиньор заявил, что эти мнения ошибочны и просто безумны и что они могут послужить причиной гибели Вашей, что он по этому поводу уже делал Вам спасительные предупреждения и убеждал Вас. Более того, он сказал (разгорячившись от страсти), что готов сообщить и Вам, и его светлости (великому герцогу. — И.Д.), да и всем на свете, что все эти мнения вздорны и заслуживают осуждения. Затем он просил меня, чтобы я оказал любезность и показал ему письмо, которое Вы мне написали. Когда же я ответил, что копии у меня нет, он просил меня обратиться к Вам, что я и делаю.

Кроме того, прошу окончательно отредактировать Ваше сочинение (письмо к великой герцогине Кристине Лотарингской. — И.Д.), которое мы скопируем здесь тотчас же, как Вы нам его пришлёте. Может быть, тогда этот преосвященный отец успокоится. Я говорю “может быть”, так как я в этом неуверен (выделено Кастелли. — И.Д.)301.

Галилей, который ещё 16 февраля послал Дини для распространения отредактированный вариант своего письма Кастелли, разумеется, не хотел, чтобы в руки инквизиции попала первоначальная версия документа (поэтому он и потребовал от Кастелли вернуть ему письмо). Инквизиционный трибунал, по замыслу Галилея, должен был получить только вторую версию этого письма. Однако пизанский архиепископ нажимал на Кастелли, и тот вынужден был снова и снова обращаться к Галилею, который упорно отмалчивался.

Дело дошло до того, что желание познакомиться с письмом выказал новый попечитель (proweditore, букв. инспектор) Пизанского университета монсиньор Джироламо да Соммайя. Это, как выразился М.Я. Выгодский, был уже «нажим по служебной линии»302, поскольку от попечителя зависела аккуратная выдача жалованья Галилею303.  {110} 

В конце концов Галилей пошёл на уступки. Он выслал Кастелли требуемый документ, строго-настрого запретив тому передавать его в чьи бы то ни было руки, а только зачитывать вслух. Кастелли условие выполнил, о чём с гордостью сообщил Галилею в письме от 9 апреля304. При этом он добавил, что архиепископ отозвался о письме в кратких, но одобрительных словах, заявив, что «Коперник действительно был выдающимся человеком и обладал великим умом». Возможно, что со стороны прелата это был не более чем отвлекающий манёвр — войти в доверие к Кастелли и всё-таки заполучить письмо. Но вскоре всем стало ясно, что инквизиция более не настаивает на получении оригинала первой версии письма.

Однако Галилей понимал — всего этого совершенно недостаточно, чтобы воспрепятствовать антикоперниканским выступлениям и поддержать свою репутацию. Поэтому весной 1615 года он принимает решение отправиться в Рим, как только ему позволит здоровье, о чём он известил своего друга Дини. Галилей писал, что собирается отправиться в Orbs aeterna «с надеждой <...> проявить любовь к Святой Церкви и пыл, с которым я настаиваю на том, чтобы по наущению многочисленных и злобных невежд не было принято ошибочное решение, то есть утверждение, будто Коперник не допускал в действительности вращения Земли in rei natura, но воспринимал эту гипотезу только как астроном, ищущий оправдания своим наблюдениям <...> Допустить такое предположение <...> означает признать, что книга (Коперника) попросту не была прочитана должным образом. Об этом я более подробно пишу в другом моем сочинении»305.

Правда, намерение Галилея не вызвало у Дини большого энтузиазма.

Сейчас не время разубеждать тех, от кого зависит решение вопроса, — писал он Галилею 16 мая, — сейчас нужно сохранять молчание и готовить веские и обоснованные доводы как теологического, так и математического характера, а когда настанет время, их можно будет использовать наиболее удовлетворительным образом (si per la Scrittura come per le mathematiche, et suo tempo, dark fuora con maggior sod[d]isfatione)306.  {111} 

Но переубедить Галилея было невозможно, и только скверное самочувствие (приступы артрита) удерживало его от поездки в Рим до конца ноября 1615 года. Однако решение было принято, и отступать он не намеревался. Необходимо было лишь дождаться хотя бы относительного выздоровления.


К концу ноября самочувствие Галилея улучшилось, и он решил, что пора собираться в дорогу. В Риме ему нужно было, во-первых, снять с себя обвинения в отсутствии благочестия и в безрассудстве, а во-вторых, доказать, что его космологические воззрения не были ошибочными. Вторая задача имела не только научную, но и религиозную грань — Галилей как ревностный христианин («come cristiano zelante e cattolico»307) хотел уберечь католическую церковь от серьёзной ошибки, к которой её толкали прелаты, обманутые врагами тосканского учёного. «Я верю в Бога, верю, что если Он своей милостью позволил мне раскрыть обман [моих врагов], то Он даст мне средства расстроить их планы и предотвратить любое решение, которое могло бы обернуться скандалом для Святой Церкви»308.

28 ноября Козимо II пишет Гвиччардини:

Математик Галилей испросил у меня разрешения отправиться в Рим, так как ему представляется необходимым лично присутствовать там, чтобы защитить себя от нападок некоторых его противников... и он надеется полностью восстановить своё доброе имя. Мы охотно согласились на его просьбу и распорядились, чтобы ему были предоставлены две комнаты во дворце Тринита-деи-Монти (Trinita de Monti, то есть на вилле Медичи в Риме. — И.Д.), так как ему необходимо вести спокойную и уединённую жизнь по слабости его здоровья. Хотя мы снабжаем его письмом нашим синьору кардиналу Франческо Мария дель Монте, однако мы желаем, чтобы и Вы также помогали ему во всём, что может ему понадобиться309.

В тот же день госсекретарь великого герцога Курцио Пиккена отписал Аннибале Прими, управляющему виллой Медичи в Риме, чтобы тот обеспечил Галилея полным пансионом и предоставил ему «секретаря, слугу и маленького мула (uno scrittore, un servitore et una muietta310. Помимо рекомендательного письма  {112}  к кардиналу дель Монте, Козимо II снабдил Галилея письмами к кардиналу Сципиону Боргезе, племяннику и секретарю папы Павла V, а также к своим племянникам — владетельному князю Паоло Джордано Орсини и его брату Алессандро Орсини, который в свои двадцать два года стал (в декабре 1615 года, спустя несколько дней после прибытия Галилея в Рим) кардиналом. В одном из рекомендательных писем Козимо II так отозвался о Галилее: «Я его хорошо знаю <...> он хороший человек, старательный и ревностный в делах веры (huomo da bene et molto osservante et zelante nella religione311 Такая характеристика имела большое значение для достижения первой цели визита Галилея в Рим — доказать своё благочестие. Тем самым для тосканского математика Козимо стал, если воспользоваться выражением Хейлброна, «сильным пятновыводителем (the potent stain remover312.

Умный и цинично-трезво оценивающий ситуацию Гвиччардини считал всю эту затею с визитом Галилея в Рим бессмысленной и даже вредной. Но приказ великого герцога есть приказ.

«Я окажу ему [Галилею] всю ту помощь и содействие, какие возможны и необходимы как подданному Вашей Светлости и как человеку с большими знаниями и заслугами, в согласии с указаниями Вашей Светлости», — писал Гвиччардини во Флоренцию.

Но далее посол не удержался и добавил with tonque in cheek:

Мне неизвестно, изменил ли он [Галилей] свои теории и свой нрав, но одно я знаю наверняка: некоторые братья-доминиканцы, которые играют важную роль в инквизиции, как и многие другие, настроены против него. А здесь не то место, куда приезжают спорить о Луне и отстаивать новые учения, особенно в наши времена (et questo non è paese da venire a disputare della Luna, nè da volere, nel secolo die corre, sostenere ne portarci dottrine miove)313.

Действительно, несмотря на бурную деятельность, которую Галилей развил в вечном городе, его, как правило, принимали весьма холодно314, главную причину чего отметил друг учёного каноник Антонио Кверенго в письме кардиналу Алессандро д'Эсте от 20 января 1616 года:  {113} 

...Он [Галилей] часто беседует то в одном [римском] доме, то в другом с пятнадцатью-двадцатью гостями, которые с ним спорят. Однако он настолько хорошо защищён, что насмехается над ними (ma egli sta fortificato in maniera, che si ride di tutti). И хотя его собеседники так и остаются непереубежденными по причине новизны его мнений, ему всё-таки удаётся показать, что большинство аргументов, с помощью которых его оппоненты пытаются его одолеть в споре, ничего не стоят. К примеру, в понедельник он, находясь в доме Федерико Гисильери, был особенно в ударе (meravigliose). Более всего меня позабавило, что перед тем, как отвечать на аргументы своих противников, он эти аргументы сначала развил, расширил и усилил новыми доводами, которые, казалось бы, делали их неуязвимыми. И поэтому, когда затем он начал эти доводы опровергать, его оппоненты выглядели совсем смешными315.

Между прочим, 6 февраля одним из собеседников Галилея оказался Томмазо Каччини, который извинился за свою проповедь и стал заверять учёного, что не повинен в распространении слухов, которые ходят о тосканце по Риму. Затем, когда к их беседе подключились другие, Каччини начал обсуждать теорию Коперника, продемонстрировав, что он, как писал потом Галилей Курцио Пиккене, «был очень далёк от понимания того, что требуется в этих предметах»316. Естественно, за три часа полемики Галилей сумел представить Каччини полным идиотом.

Будучи в Риме, Галилей (в начале января) делает первые наброски своей теории приливов, согласно которой приливное действие обусловлено в первую очередь вращением Земли вокруг своей оси317. Возможно, в общих чертах основная идея этой теория была сформулирована первоначально венецианским другом Галилея Паоло Сарпи [рис. 1.8] ещё в 1595 году. Галилей развил соображения Сарпи и изложил их в систематическом виде без упоминания имени венецианца (какие счёты между друзьями!)318 в небольшом трактате «Discorso del Flusso e Reflusso del Mare» («Беседы о приливах и отливах моря»), написанном в форме письма новоиспечённому кардиналу Алессандро Орсини319, который был всего на два года старше этой теории (если считать от первых идей Сарпи). Обращаться к кардиналам, пребывающим в более зрелых летах, которым Галилей


 {114} 

Рис. 1.8. Памятник Паоло Сарпи на Campo santa Fosca в Венеции. Установлен в 1892 г. на месте, где осенью 1607 г. на Сарпи было совершено покушение: наёмный убийца нанёс ему три удара ножом в спину. Скульптор Эмилио Марсили. Сарпи в 1606 г., в период обострения отношений между Венецианской республикой и Ватиканом, был назначен правительственным советником по богословским вопросам (teologo canonista della Repubblica). Он упорно боролся с папством, отстаивая суверенитет государственной власти по отношению к церкви. В одном из писем 1609 г. Сарпи признавался: «Я почти забросил природоведение и математику, и, честно говоря, разум мой — то ли от старости, то ли от повседневной суеты — стал неспособным к этим наукам. Вы бы не поверили, сколько я потерял физических сил, душевного равновесия и живости ума с тех пор, как начал писать политические канцоны» (Sarpi P. Lettere ai gallicani // a cura di B. Ulianich. Wiesbaden, 1961. P. 179–180).
Фото И.С. Дмитриева.



 {115} 

растолковывал своё убедительнейшее доказательство (demonstratio potissima), он счёл нецелесообразным. Более того, если б не сложившиеся обстоятельства, Галилео, скорее всего, повременил бы с обнародованием своей теории приливов, предполагая опубликовать её в задуманном им большом космологическом трактате.

«Discorso» завершается любопытным фрагментом. Галилей обращается к вопросу о том, что случится, если коперниканские гипотезы, «ранее подкрепляемые лишь философскими и астрономическими доводами и наблюдениями, будут объявлены ложными и ошибочными в соответствии с более возвышенным (eminente) знанием». В таком случае, по мысли Галилея, возможны три варианта развития событий: 1) выдающиеся авторитеты продемонстрируют, в чём именно изложенные рассуждения философски и астрономически ошибочны; 2) они заявят, что обсуждаемые предметы относятся к числу тех, которые Господь решил сохранить в тайне от несовершенного человеческого ума и 3) Галилею и его единомышленникам будет запрещено заниматься далее этими и прочими бесплодными изысканиями (в оригинале: «rimuoverci da queste ed alter vane curiosità»320, то есть запретить проявлять пустое любопытство). Как показывает история, в подобных ситуациях чаще всего реализуется третий вариант.

В итоге, поскольку спорить с Галилеем, используя научные аргументы, его собеседники, как правило, не могли, то в отместку за обиды они распространяли о нём разнообразную клевету (хотя, чтобы встревожить теологов, клеветнических измышлений, как выяснилось, не понадобилось, вполне хватило правды).


Теперь о том, чем закончился допрос Каччини в инквизиционном трибунале 20 марта 1615 года. Фра Томмазо заявил, что «существует широко распространённое мнение, будто вышеупомянутый Галилей поддерживает <...> два утверждения, а именно: Земля движется как целое, а также суточным движением; а Солнце неподвижно. Эти утверждения, согласно моему пониманию и моей совести, противны Божественному Писанию как оно толкуется Святыми Отцами и, следовательно, противны вере, которая учит, что мы должны верить в то, что  {116}  содержится в Священном Писании, как в истину». И далее, отвечая на вопрос следователя, каким образом он (Каччини) узнал о том, что Галилей поддерживает утверждения о неподвижности Солнца и движении Земли321, фра Томмазо, в частности, сказал: «Я также прочитал об этом (коперниканском) учении в книге, изданной в Риме, посвящённой солнечным пятнам и опубликованной вышеназванным Галилео и переданной мне <...> отцом Хименесом»322. Каччини сослался на свидетелей того, что некоторые «галилеисты» позволяли себе «богохульные высказывания». Свидетели — доминиканец отец Фердинандо Хименес, священник из Санта-Мария-Новелла, и некий Джаноццо Аттаванти — были допрошены инквизитором Флоренции соответственно 13 и 14 ноября 1615 года, то есть спустя почти восемь месяцев (!)323 после допроса Каччини.

Хименес сказал на допросе, что он «за два года своего пребывания во Флоренции никогда его (Галилея) не видел». Но он, падре Хименес, слышал от других, которые беседовали с Галилеем, что тот придерживается мнения «о движении Земли и неподвижности неба», однако это учение, поспешил заверить фра Фердинандо, «contraposita ex diamatro alla vera theologia et filosofia»324. Ни про какую книгу Галилея о солнечных пятнах, которую он якобы дал почитать любознательному Каччини, Хименес не упоминал, да его, как это ни странно, о ней никто и не спрашивал, хотя протокол допроса фра Томмазо был заблаговременно прислан флорентийскому инквизитору.

Аттаванти в свою очередь заявил:

...В том, что касается предметов философских и математических, он слышал, как «синьор Галилео говорил, в согласии с учением Коперника, что Земля движется и вокруг своего центра, и как целое, а Солнце движется вокруг своего центра, но, если смотреть извне, не совершает никакого поступательного движения (moto progressivo), согласно некоторым письмам, опубликованным им в Риме под названием Delle macchie solari»325. И далее свидетель добавил, что Т. Каччини вскоре после выхода этой книги Галилея указал на еретичность идей Коперника326.

Кроме того, Аттаванти подчеркнул, что он никогда не слышал от Галилея ничего противного Священному Писанию и католической  {117}  вере и считает его истинным католиком, ведь иначе он не мог бы состоять при дворе великого герцога.

В итоге инквизиция пришла к заключению, что всё дело сводится к отношению к коперниканскому учению, и на заседании 25 ноября 1615 года было решено просмотреть книгу Галилея «Письма о солнечных пятнах» на предмет наличия в ней каких-либо несоответствий католической вере и мнениям Святых Отцов. Заключение цензоров не сохранилось, но судя по тому, что книга Галилея не была внесена в Индекс, оно было благоприятным для учёного.

Вместе с тем в этой книгеГалилей не приводит тех формулировок сути учения Коперника, которые фигурировали в показаниях Каччини, Хименеса и Аттаванти327. Т. Майер не исключает возможность того, что упомянутое решение инквизиции (о просмотре книги Галилея) было принято не по результатам допроса Каччини, а на основе сохранившихся в архивах Священной канцелярии материалов предварительной цензуры «Писем» (ноябрь 1612 — январь 1613), о которой я упоминал выше, тогда как Каччини узнал о прокоперниканских позициях Галилео не от отца Хименеса, но от своих знакомых в инквизиции328. И из того факта, что в инквизиции решили noli prosegue, то есть отказаться от дальнейшего разбирательства с учением Коперника и его поддержкой Галилеем, по мнению американского историка, следует, что это учение «не было реальным предметом разбирательства», упоминание о нём служило лишь своего рода «дымовой завесовой, предназначавшейся, возможно, чтобы скрыть более серьёзные обвинения в интерпретации Писания (smokescreen, perhaps intended to deflect the more serious charge of interpreting scripture329.

Мне представляется, дело в другом: в Священной канцелярии (и вообще в курии) не было единого мнения о теологическом статусе теории Коперника: одни теологи полагали, что как бы ни оценивать космологические идеи польского астронома, их «неортодоксальность» не носит доктринального характера, гораздо опаснее выглядят попытки пересмотра традиционного толкования Библии, мотивированные принятием недоказанных утверждений «новой астрономии» как физически истинных;  {118}  другие же исходили из того, что всё, что противоречит Священному Писанию, имеет отношение к вере, ибо Святой Дух не может отклоняться от истины. Поэтому одни теологи, в частности те, которые в 1612–1613 годах рассматривали рукопись «Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari», отслеживали преимущественно неправомерное использование автором священного текста, тогда как другие, к примеру Каччини (или те, кто стоял за ним), как и, с известными оговорками, о которых ниже, кардинал Беллармино, в первую очередь были обеспокоены еретичностью самих коперниканских положений (если их толковали, что и делал Галилей, как физически истинные), и уж, само собой, они не могли допустить использования этих положений как основания для реинтерпретации Священного Писания. И эта последняя позиция (согласно которой Галилей — не искренне заблуждающийся астроном-мирянин, решивший — разумеется, из лучших побуждений! — привлечь библейский текст для рассмотрения натурфилософских вопросов, но впавший в ересь натурфилософ, вина которого состоит в принятии им в качестве абсолютно истинных еретических космологических идей, что, в свою очередь, толкало его к пересмотру принятого толкования Библии) постепенно брала в курии верх330. Однако описанные выше события весны 1615 года, включая допрос Каччини, имели важные последствия. Для принятия решения по доносу Лорини кардиналам Священной канцелярии было необходимо иметь доктринальное определение преступления, которое инкриминировалось Галилею. Иными словами, прежде чем решать, виновен ли Галилей в том, что поддерживает и пропагандирует учение Коперника, и если виновен, то какова тяжесть его вины, необходимо было дать теологическую оценку основным положениям этого учения (déterminer la valeur doctrinale de la matière du crime de l’accusé, как выразился Франческо Беретта331). В противном случае всякое разбирательство в инквизиционном трибунале теряло смысл, поскольку неясно было, в чём конкретно следует обвинять Галилея, как квалифицировать его деяние. И такое доктринальное определение должны были дать независимые эксперты-теологи. А кроме того, многие, если не большинство, теологов того времени  {119}  не разделяли мнений Лорини и Каччини относительно гелиоцентризма. К примеру, Кастелли в начале 1615 года сообщил Галилею, что некий падре-барнабит, сильно симпатизировавший идеям тосканского учёного («affezionatissimo alla dottrina [di Galilei]»332), готов прислать «некоторые отрывки из Блаженного Августина и других докторов в подтверждение того смысла, который [Галилей] придал словам Иисуса Навина»333. Мнение доминиканца Марафи я уже цитировал. К тому же в процессе написания своих писем Кастелли и Кристине Лотарингской Галилей пользовался консультациями теологов.

Ответ на вопрос, является ли учение Коперника еретическим или просто ошибочным в вере или же оно не имеет к вопросам веры вообще никакого касательства, должен был предопределить дальнейшие действия инквизиции и по отношению к Галилею, и по отношению в книге Коперника. Обвинения Каччини и поддерживавший их донос Лорини стали мощными катализаторами этого процесса. Каччини, хотел он того или нет, своими действиями вынудил инквизицию (а следовательно, и папу, который был её главой) высказаться со всей определённостью по поводу la valeur doctrinale учения Коперника. Поэтому в известном смысле именно тогда, 20 марта 1615 года (дата допроса Каччини в инквизации), и начался суд над Галилеем, точнее, его первый этап. В этом аспекте особую важность для понимания и оценки дальнейших событий приобретает позиция кардинала Беллармино, высказанная им в письме Фоскарини в апреле 1615 года. Поэтому далее я остановлюсь на событиях, связанных с этим письмом.

РИМСКОЕ ЭХО ТРИДЕНТА

7 марта 1615 года, в тот день, когда монсиньор Дини послал Галилею письмо, в котором описывал свою беседу с Беллармино, князь Чези отправил тому же адресату две новых книги: стансы сиенского поэта, математика и философа-иезуита Винченцо Фильюччи, писавшего под псевдонимом Лоренцо Сальви334, и, как было сказано в сопроводительном письме, «только что вышедшую книгу, точнее, письмо одного отца-кармелита,  {120}  защищающего мнение Коперника и в то же время спасающего все фрагменты Священного Писания (которые противоречили коперниканскому учению. — И.Д.)».

Эта книга, — продолжал Чези, — появилась как нельзя кстати, если только она не нанесёт некоторого вреда тем, что усилит ярость противников [коперниканства], в чём, однако, я сомневаюсь.

Автор считает всех наших компаньонов [всех lincei] коперниканцами, хотя это не так. Всё, к чему мы стремимся как группа, — это свобода в натурфилософии. Ныне он [автор книги] проповедует здесь, в Риме335.

Речь в письме Чези шла о книге, точнее, о брошюре, написанной в форме письма генералу своего ордена Себастьяно Фантони монахом-кармелитом Паоло Антонио Фоскарини и озаглавленной «Письмо <...> о мнении пифагорейцев и Коперника о подвижности Земли и о покое Солнца, а также о новой пифагорейской системе мира» («Lettera... sopra l’opinione de’ Pittagorici e del Copernico della mobilita della terra e stabilità del sole e del nuovo Pittagorico sistema del mondo», далее «Lettera»). Брошюра была издана в Неаполе в феврале того же 1615 года и посвящена «ученейшим синьорам Галилео Галилею и Иоганну Кеплеру, а также всей блистальной и искусной Академии синьоров рысьеглазых (alli dottissimi Signor Galileo Galilei e Signor G. Keplero... e a tutta la illustre e virtuosissima Accademia de’ Signori Lincei)».

Фоскарини с высот провинциальной эрудиции доказывал, что если не понимать священный текст только буквально (его буквальное толкование рассчитано на людей неграмотных или малограмотных — «...modo comune del ragionar popolare e de’ semplici...», то не составит труда согласовать учение Коперника со словами Священного Писания. Таким образом, Галилей получил неожиданную поддержку со стороны незнакомого ему лично богослова336.

Возможно, это обстоятельство способствовало принятию Галилеем решения не идти на компромисс, предложенный Беллармино, и подтолкнуло учёного к написанию известных писем Дини (от 23 марта 1615 года) и вдовствующей великой герцогине Кристине Лотарингской, в которых он отстаивал истинность учения Коперника337. Но вместе с тем знакомство  {121}  с «Lettera» Фоскарини внушало Галилею беспокойство относительно судьбы этого сочинения и его автора. Поэтому Галилей просит Чамполи известить его о том, что происходит в Риме, где Фоскарини выступал с проповедями. 21 марта Чамполи, отвечая на вопрос Галилея, сообщает:

Грандиозные слухи, кои, как полагают, циркулируют здесь, достигли, я уверен, не более четырёх или пяти человек, это самое большее. Мы с монсиньором Дини пытались осторожно выяснить, не затевается ли что-то важное, но мы вообще ничего не обнаружили. Поэтому сообщение, будто весь Рим занят обсуждением её [работы Фоскарини], исходит от тех, кто распустил эти слухи...338.

И далее Чамполи сообщает:

...Этим утром мы с монсиньором Дини встретились с кардиналом дель Монте, который особо чтит Вас и питает к Вам необыкновенную любовь. Его высокопреосвященство рассказал нам о своей продолжительной беседе с кардиналом Беллармино. Заключение его сводилось к следующему: если Ваше отношение к системе Коперника и к её доказательствам не касается области Священного Писания, толкование которого по их [церковных властей] желанию должно оставаться прерогативой компетентных профессоров богословия, то не возникает никаких возражений; в противном же случае маловероятно, чтобы было принято толкование Писания, пусть даже весьма тонкое, но сильно расходящееся с общим мнением Святых Отцов339.

Вместе с тем Чамполи отметил, что хотя трактат и проповеди Фоскарини не наделали много шуму в Риме, однако поскольку сочинение кармелита «касается вопросов Писания, есть риск, что оно будет запрещено Конгрегацией инквизиции, собрание которой состоится через месяц»340. Так всё и случилось, но только не через месяц, а через год. Тогда же, весной 1615 года, дело ограничилось передачей «Lettera» Фоскарини цензору инквизиции для составления экспертного заключения на предмет соответствия утверждений автора католической вере.

Свой доклад, не подписанный и не датированный341, цензор, который, по характеристике Блэквелла, был «до определённой степени любителем и теологии, и астрономии (a comparative  {122}  amateur in both theology and astronomy342, начал с заявления, которое привело Фоскарини в ярость: «Этот трактат открыто поддерживает безрассудное мнение (opinio temeraria) о движении Земли и неподвижности Солнца»343. Общий же вывод цензора сводился к тому, что «его [Фоскарини] согласование (Библии и теории Коперника. — И.Д.) искажает Священное Писание и его трактовка священного текста противоречит принятым толкованиям Святых Отцов, которые согласуются с наиболее распространённым <...> и наиболее истинным мнением почти всех астрономов»344.

Любопытно, что цензор сослался, в частности, на Книгу Товита, где сказано, что небеса твёрдые и плотные, мнение, против которого выступал, опираясь, кстати, на данные астрономии, кардинал Беллармино. Таким образом, в вопросе о природе небес кардинал оказался в ситуации, сходной с той, в которой оказался Галилей в вопросе о строении мира, — буквально понятый текст Священного Писания противоречил доводам науки. Однако были и важные различия: Галилей не мог неопровержимо доказать физической истинности теории Коперника, тогда как представление о твёрдых небесных сферах опровергалось наблюдениями за траекторией движения комет, а кроме того, непонятно, что имел в виду цензор, ссылаясь на Tobit 37, ведь в этой Книге всего 14 глав и слов о твёрдости небес в ней нет. Видимо, цензор имел в виду стих 18 из Иов 37: «Ты ли с Ним распростёр небеса, твёрдые, как литое зеркало?»

Возмущённый отзывом цензора, Фоскарини написал небольшое, но страстное сочинение («Defensio epistolae super mobilitate Terrae»)345, в котором защищал свои взгляды, опираясь на авторитетнейшие мнения таких теологов, как доминиканец Мельхиор Кано и иезуит Бенито Перейра.

В предметах, имеющих отношение к наукам, — утверждал Фоскарини, — развиваемых человеческими усилиями, никто не должен быть столь привержен некоторой философской секте или защищать некоторое философское мнение столь упорно, чтобы полагать, будто отныне всё Священное Писание следует понимать в соответствии с этим мнением. Ибо тогда — в силу того, что нечто новое всегда присовокупляется к человеческим наукам, и поскольку многие вещи, казавшиеся  {123}  истинными, с течением времени рассматриваются как ложные, — может оказаться (если ложность некоторого философского мнения будет установлена), что и авторитет Писания должен разрушиться, поскольку этот авторитет основывался на толковании, которое, как мы полагали, было истинным или точным, хотя в действительности оно таковым не являлось. Поэтому мы не должны столь цепко держаться философии Аристотеля или системы мира Птолемея... И потому не следует фрагменты Священного Писания толковать в согласии со смыслом только этих философских учений346.

23 марта Галилей пишет упомянутое мною выше письмо Дини в защиту коперниканства. Как заметили по поводу действий Галилея авторы книги «Galileo in Rome», «Чамполи тоже [как и Дини] полагал, что было бы неумно испытывать вражеские укрепления на прочность, когда война не объявлена. Беллармино и Барберини призывали к сдержанности, но Галилей вместо того, чтобы изображать голубя, повёл себя как ястреб»347.

Между тем Фоскарини послал свой опус («Lettera») и «Defensio» кардиналу Беллармино [рис. 1.9]. Последний, несмотря на свою чрезвычайную занятость, нашёл-таки время внимательно изучить присланый ему труд и собственноручно отписать автору письмо с впечатлениями о прочитанном:

Ваше Преподобие,

Я с удовольствием прочитал письмо по-итальянски и очерк по-латыни, которые Вы мне послали. Благодарю Вас за то и за другое и признаюсь, что они преисполнены умом и учёностью. Но так как Вы спрашиваете моё мнение, я его сообщу, хотя и очень кратко: ведь у Вас сейчас не много времени для чтения, а у меня — для письма.

[1°.] Прежде всего я скажу, что, как мне кажется, Вы, Ваше Преподобие, и синьор Галилей поступаете предусмотрительно, довольствуясь тем, что говорите ex suppositione (предположительно), а не абсолютно, как, во что я всегда верил, говорил и Коперник (Беллармино, разумеется, знал, что и Фоскарини, и особенно Галилей полагали, что гелиоцентрическая теория описывает реальную структуру мира, и слова кардинала следует понимать скорее как совет, нежели как похвалу, «a piece of almost direct advice masquerading as ironic praise», как выразился Блэквелл348. — И.Д.). Потому что сказать, что предположение о движении Земли и неподвижности Солнца позволяет спасти все явления


 {124} 

Рис. 1.9. Гробница кардинала Беллармино и его портрет кисти неизвестного мастера XVII в. Рим. Церковь Святого Игнатия (Chiesa di Sant-Ignazio).
Фото И.С. Дмитриева


лучше, нежели с помощью эксцентров и эпициклов349, значит выразиться прекрасно, и такое утверждение не повлечёт за собой никакой опасности, а для математика этого будет вполне достаточно. Но утверждать (volere affermare), будто Солнце действительно находится в центре мира и вращается только вокруг себя, не перемещаясь с востока на запад, а Земля располагается на третьем небе и с огромной скоростью вращается вокруг Солнца, — очень опасно, и не только потому, что это раздражает всех философов и теологов-схоластов, но и потому, что это наносит вред Святой Вере, представляя Священное Писание ложным. Вы, Ваше Преподобие, прекрасно показали многие способы толкования Священного Писания, но Вы не применили их к частным вопросам, а Вы, без сомнения, встретились бы с величайшими затруднениями, если б пожелали истолковать все те места [Священного Писания], которые Вы процитировали.

2°. Скажу также, что, как Вам известно, [Тридентский] Собор запретил толковать Писание вразрез с единодушным согласием (contra il  {125}  commune consenso) Святых Отцов. А если Вашему Преподобию угодно будет прочитать не только [творения] Святых Отцов, но и современные комментарии на Книгу Бытия, Псалмы, Экклезиаста и книгу Иисуса Навина, то Вы найдёте, что все они (то есть и современные им комментаторы, и Святые Отцы. — И.Д.) принимают толкование ad litteram (буквальное. — И.Д.) — что Солнце находится на небе и вращается с огромной скоростью вокруг Земли, а Земля наиболее удалена от неба и стоит неподвижно в центре мира. Так посудите теперь сами, с присущим Вам благоразумием, может ли Церковь допустить, чтобы Писанию придавали смысл, противоположный тому, который ему придавали Святые Отцы и все греческие и латинские комментаторы. И здесь нельзя ответить, что, мол, это не вопрос веры (materia di fede), ибо если это и не вопрос веры в смысле объекта (ex parte obiecti), то это вопрос веры в смысле говорящего (ex parte dicentis)350, подобно тому, как еретиком был бы каждый, кто стал бы утверждать, будто у Авраама не было двух сыновей, а у Иакова — двенадцати, а Христос родился не от Пречистой Девы. Ведь и то и другое устами пророков и апостолов говорит Святой Дух.

3°. Скажу ещё, что даже если и было бы [представлено] истинное доказательство того, что Солнце находится в центре мироздания, а Земля на третьем небе и что не Солнце вращается вокруг Земли, но Земля вокруг Солнца, то и тогда необходимо с большой осторожностью подходить к объяснению тех мест Писания, которые кажутся противоречащими [этому] и [лучше] сказать, что мы скорее не понимаем смысла Писания, чем утверждать, что ложно то, что в нём выражено. Но я не поверю, что такое доказательство может существовать, пока оно не будет мне представлено. Ведь одно дело показать, что предположение, будто Солнце находится в центре [мира], а Земля — на небе, спасает явления, и совсем другое — доказать (dimostrare), что Солнце действительно (in verità) находится в центре [мира], а Земля — на небе, поскольку первое доказательство, я полагаю, дать можно, а вот насчёт второго у меня большие сомнения. В случае же сомнения не следует отходить от толкования Священного Писания Святыми Отцами. Добавлю к этому, что тот, кто написал: Oritur sol et occidit et ad locum suum revertitur [«Солнце также восходит, и Солнце садится и торопится к месту, откуда восходит»], был не кто иной, как царь Соломон, который не только говорил по божественному вдохновению, но и был человеком, превосходящим всех мудростью и учёностью в человеческих знаниях  {126}  и в знакомстве со всеми сотворёнными вещами, и всю эту мудрость он получил от Бога; значит, совершенно невероятно, чтобы он утверждал вещь, противную истине доказанной (verità dimostrata) или могущей быть доказанной. Если же Вы мне скажете, что Соломон говорит о явлении так, как мы его видим (secondo l’apparenza), и говорит, что нам только кажется, будто Солнце обращается [вокруг Земли], тогда как [в действительности] Земля обращается [вокруг Солнца], подобно тому, как удаляющемуся от берега на корабле кажется, будто берег удаляется от корабля, то на это я отвечу, что находящийся на корабле, хотя ему и кажется, что берег удаляется от него, всё же знает, что это ошибка (errore), и исправляет её, ясно понимая, что движется корабль, а не берег; что же касается Солнца и Земли, то нет никакой уверенности в том, что нужно исправлять [какую-то] ошибку, ибо ясный опыт показывает, что Земля неподвижна и что глаз не обманывается, когда говорит нам, что Солнце движется, так же как не обманывается он, когда свидетельствует, что Луна и звёзды движутся. Этого пока достаточно.

За сим сердечно приветствую Вас, Ваше Преподобие, и молю Бога о Вашем благоденствии.

В резиденции,

12 апреля 1615 года

Вашего Преподобия брат кардинал Беллармино351.

Историки по-разному оценивали это письмо. К примеру, Пьер Дюгем считал, что «логика была на стороне Осиандера и Беллармино, а не Коперника и Галилея; первые поняли суть экспериментального метода, тогда как вторые ошибались...»352. Иначе отозвался о письме кардинала М.Я. Выгодский:

Можно ли представить себе более убогую, даже для богословского трактата, аргументацию, чем та, которую развивает в этом письме высокопреосвященный кардинал? Можно ли удержаться от улыбки, читая эти неподражаемые строки о премудрости Соломона? Можно ли отрицать, что даже в пределах богословского диспута, проходящего перед нашими взорами, позиции Фоскарини и Галилея более обоснованы, более защищены, чем жалкий лепет Беллармина?353

Разумеется, точка зрения советского историка, да и любого атеиста, не могла быть другой354. Более взвешенную оценку позиции Беллармино дал Фантоли355:  {127} 

...Беллармино не был ни позитивистом ante litteram, ни мракобесом. <...> Большая часть его жизни была посвящена полемике с протестантами и защите католического учения <...> Вследствие этого у него <...> выработалась инстинктивная настороженность ко всем новым идеям356.

На мой взгляд, письмо Беллармино Фоскарини представляло собой своего рода манифест, излагающий позицию иезуитов не только и даже не столько по отношению к коперниканству (хотя формально в письме речь шла только о нём), сколько вообще к науке. В нём достаточно ясно очерчены — путём жёсткой демаркации теологии, натурфилософии и астрономии — институциональные рамки научного дискурса, как они виделись интеллектуальной элитой Общества Иисуса.

Фактически приведённое выше письмо Беллармино зафиксировало наличие двух подходов к экзегезе Священного Писания. Сторонники первого подхода (в частности, сам Беллармино) исходили из того, что поскольку источником каждого слова Библии является Святой Дух, то весь священный текст воплощает в себе непререкаемую истину. Сторонники второго подхода (например, Фоскарини) рассуждали иначе: хотя мы и принимаем всё, чему учит Писание, как абсолютную истину, однако необходимо уяснить, чему именно оно учит, что в действительности утверждает священный текст.

Устанавливая границы допустимого в экзегезе Священного Писания, Беллармино ссылался (см. п. 2 его письма) на соответствующие тридентские решения и, в частности, на декреты Собора от 8 апреля 1546 года357.

Обострение интереса и внимания католической церкви к экзегетическим проблемам было обусловлено не просто необходимостью дать ответ и отпор идейным вызовам протестантизма. За этим стояло также и другое — боязнь отчуждения католиков от священного текста, отчуждения, наметившегося задолго до начала Реформации. Чрезмерный акцент на «добрых делах», которые становились едва ли не универсальным средством, почти автоматически гарантирующим спасение души, отодвигал на второй план Священное Писание как источник религиозной морали. Тридентский собор изменил ситуацию — его доктринальные  {128}  решения повышали статус священного текста, а его дисциплинарные постановления (об организации семинарий для подготовки духовенства, школ по изучению Священного Писания и т.д.) давали церкви институциональные инструменты для реализации принятых доктрин. Так, например, «Ratio studiorum» предписывало проведение ежедневных занятий по библейскому тексту в течение первых двух лет учёбы на теологических факультетах университетов. Аналогичные изменения после 1564 года произошли и в доминиканском curriculum358.

Иными словами, в посттридентском католическом мире наметился явный поворот к священному тексту, обусловленный потребностью нести слово Божье, охраняя при этом монопольное право церкви на толкование Писания, что, в свою очередь, должно было способствовать её доктринальному единству. В этой ситуации католическая элита выказала особую чувствительность к любым вопросам, прямо или косвенно затрагивавшим проблему экзегезы Писания359.

Что же должно было определять границы возможных толкований? Декреты Тридентского собора не дают ясного ответа на этот вопрос. Беллармино же отвечает на него с полной определённостью: теологически допустимые границы библейской экзегезы задаёт сам библейский текст, точнее, его буквальный смысл.

Фактически кардинал при этом следует предписанию «Ratio studiorum»:

Знайте, что его [преподавателя-иезуита] самая главная обязанность — объяснять Священное Писание в религиозном духе, прилежно и со знанием дела, в согласии с достоверным и буквальным его толкованием360.

Настаивая на том, что истина, явленная Святым Духом в тех фрагментах Писания, которые имеют космологические коннотации, находит своё выражение именно в буквальном смысле этих фрагментов, Беллармино опирался на почтенную экзегетическую традицию, берущую начало от Блаженного Августина и освящённую также именем святого Фомы361. Но в понятие sensus literalis Августин включал также аллегорический смысл  {129}  библейского текста, тогда как для Фомы буквальным был тот смысл, который в данный текст хотел вложить автор. Галилей в письмах Кастелли и Кристине Лотарингской, отстаивая тезис о приспособлении (аккомодации; accommodatio) библейского текста к пониманию необразованных или малообразованных простецов, ссылался на авторитет Аврелия Августина, который, к примеру, в комментарии к Книге Бытия («De Genesi ad litteram» [О буквальном смысле Книги Бытия]), одном из главных своих сочинений, над которым он работал около 14 лет (401–415 годы), признавал, что далеко не всегда удаётся согласовать сказанное в первой книге Ветхого Завета, если толковать её буквально, с тем, что внушают нам чувства и разум. Беллармино же придерживался куда более простой концепции: для него буквальный смысл — это смысл «грамматический», «то, что слова выражают непосредственно (literalis est, quem verba immediata praeferunt362.

Однако и Августин, и Фома, и Беллармино исходили из того, что космологические фрагменты Писания описывают историческую и физическую реальность. При этом Августин, хотя и подчёркивал, что «мы не прочтём в Завете, что Господь сказал: я пошлю вам Параклета363, чтобы он научил вас тому, как движутся Солнце и Луна, ибо Бог хотел сделать людей христианами, а не математиками»364, полагал, однако, что Библия должна толковаться буквально до тех пор, пока не появится веская причина для перехода к её иной, метафорической трактовке. Такой причиной могло служить лишь доказательство некоего утверждения, противоречащего буквальному смыслу Писания. И бремя доказательства лежит на натурфилософии, а не на теологии. Да, Святой Дух «не намеревался учить [людей] тому, что не имеет значения для спасения», но если, к примеру, в Писании сказано, что небо подобно шатру, а философы утверждают, что оно сферично, то именно последние должны доказывать неоспоримость своего мнения. И если они «смогут доказать своё утверждение с такою очевидностью (documenta), что исчезнут всякие сомнения», то тогда (и только тогда) позволительно будет обратиться к метафорической трактовке священного текста365. Именно этого подхода к библейской экзегетике придерживался Беллармино. И надо признать, что до 1678 года366,  {130}  то есть в «докритический» период развития библеистики, такой подход к интерпретации текста Писания представлялся наиболее естественным и приемлемым.

Вместе с тем экзегетическая позиция Беллармино хотя и коррелировала с отдельными высказываниями Августина и Фомы Аквинского, однако являла собой более жёсткий подход (по выражению Ривки Фельдхей, «an even narrower approach»367) к библейскому тексту, нежели тот, который был зафиксирован в тридентских постановлениях. Последние ограничивали монополию церкви на толкование Писания лишь областью веры и морали. Интерпретация же иных библейских утверждений, не относящихся непосредственно к этим областям, — скажем, фрагментов, касающихся космологических вопросов, — не является исключительной прерогативой церкви. И если строго следовать предписаниям Августина и Фомы Аквинского, то необходимо признать, что «поскольку Священное Писание может быть объяснено во множестве смыслов, мы должны придерживаться некоего частного объяснения лишь в той мере, чтобы быть готовыми оставить его, если будет достоверно доказана его ложность»368. Это означало, в частности, что утверждение о том, будто Писание подтверждает именно геоцентрическую систему мира, следует понимать как наиболее вероятное, оставляя тем самым место для иного, допустимого, хотя и менее вероятного утверждения, а именно: сказанное в священном тексте вообще не имеет никакого отношения к научным констатациям, и тогда толкование Писания вообще не должно изменяться с каждым новым научным открытием. Тем самым признавалась относительная автономия разума и его способность и право судить о предметах природных, тогда как за церковью оставалось исключительное право толковать Книгу Божественного Откровения в предметах, касавшихся сверхприродного мира. Поэтому, относя космологические вопросы к предметам веры, Беллармино выходил за рамки и тридентских решений, и мнений Августина и Фомы. И сделал он это весьма искусно, сославшись на то, что Священное Писание — это не просто некий текст, но Слово Бога, Его Откровение, а Господь не может ошибаться. Иными словами, если Писание содержит в себе неопровержимую истину, касающуюся предметов веры и морали, а это признавали все Святые Отцы, то в конечном счёте это именно истина de dicto, то  {131}  есть библейские утверждения истинны просто в силу того, что так сказал Святой Дух. Но «авторство» Святого Духа распространяется на весь священный текст, в том числе и на констатации типа числа сыновей у Авраама и тому подобные утверждения, следовательно, всё сказанное в Библии обладает статусом непререкаемой истины. Замечу, что такое понимание значимости и статуса obiter dicta в библейском тексте (вроде числа сыновей Авраама) не было присуще исключительно кардиналу Беллармино, отражая лишь его личные взгляды. Вопрос интенсивно обсуждался теологами369, и, как заметил Э. Мак-Маллин, в XVI—XVII веках такая позиция явилась «плодом горьких лет противостояния протестантов и контрреформаторов (the fruit of the bitter years of controversy between the Reform and the Counter-Reform370, противостояния, в котором Беллармино принимал самое активное участие.

Более того, безоговорочное предпочтение буквального понимания библейского текста не было зафиксировано в официальной церковной позиции. Достаточно сослаться на мнения двух крупнейших теологов тридентской ориентации — Мельхиора Кано и Бенито Перейры. Трактат Кано «De locis theologicis» (1563) стал богословской классикой, в том числе и в вопросах библейской экзегетики. Кано выделил десять оснований, или источников (loci), теологической аргументации:

1. Священное Писание;

2. Апостольская традиция;

3. Католическая церковь;

4. Соборные решения;

5. Учение папы (римско-католической церкви);

6. Святые Отцы (Священное предание);

7. Теологи;

8. Естественный разум;

9. Философия и юриспруденция;

10. История, исторические документы и устные традиции.

Источники 3–5 задают абсолютно достоверные принципы аргументации, тогда как loci 6–7 предлагают лишь вероятностные заключения, которые только в случае полного единодушия Святых Отцов и теологов могут считаться достоверными.  {132} 

При этом Кано полагал, что в вопросах, касавшихся мира природы, авторитет и полномочия теологов не должны превышать авторитета и полномочий философов, и «если авторитет святых... берёт своё начало в способностях, обусловленных естественным светом разума, то приводимые ими аргументы не достоверны, но обладают лишь той силой, какую несёт в себе разум, когда он находится в согласии с природой»371.

Перейра, который, заметим, был последовательным сторонником буквального понимания Библии, замечал, однако, что «в том, что касается учения Моисея, не следует думать и говорить что-либо утвердительно и настойчиво о том, что противоречит ясным свидетельствам и аргументам философии и прочих дисциплин», ибо «Священное Писание очень широко по самой своей природе и открыто для различных толкований и трактовок»372. Да и сам термин sensus literalis в XVI веке, как правило, исключал лишь аллегорические, но отнюдь не метафорические интерпретации.

Однако в письме Беллармино Фоскарини — ив тех пунктах, где его позиция согласуется с тридентскими решениями, и там, где он, по словам Ривки Фельдхей, «отклонялся от соборного постановления и расширял сферу его применимости»373, — больше прагматизма, нежели догматизма. Цель кардинала — воспрепятствовать реинтерпретации фрагментов Священного Писания в согласии с теорией Коперника до того, как эта теория будет доказана. Беллармино — вместе с Кано и Перейрой — признаёт свойственную библейскому тексту смысловую «непрозрачность (opacitas)», а отсюда — и потребность в экзегезе. Но в период, когда церковь продолжала острую полемику с протестантами и демонстрировала «крайнюю восприимчивость (great sensitivity) к авторитету традиции»374, простые соображения «практического разума» требовали соблюдения сугубой осторожности во всём, что касается защиты научно не доказанной теории, и даже толкали к расширительной трактовке тридентских решений. Кардинал предлагал Фоскарини и Галилею занять ту же теологически безопасную позицию — рассматривать учение Коперника ex suppositione, ибо «для математика этого вполне достаточно»375. И это была не догматически-обскурантистская, но прагматически-конструктивная позиция в конкретной исторической  {133}  ситуации, позиция, которая, как справедливо заметила Фельдхей, «вовсе не означала стремления похоронить всякую дискуссию по поводу коперниканства <...> но скорее открывала возможность для её продолжения»376.

Беллармино, как и Перейра, исходил из того, что между Писанием и научными теориями не может быть никаких противоречий. В сочетании с принципом абсолютного приоритета буквального понимания Библии такая установка вела к весьма неожиданному следствию: позиция Беллармино фактически санкционировала отклонения от аристотеле-томистских представлений о структуре Вселенной377. (Беллармино мог бы сослаться на известный прецедент: Тихо Браге, определив параллакс кометы 1577 года, доказал тем самым, что она двигалась в надлунной области и должна была пересечь планетные сферы; следовательно, космос нельзя считать неизменным, каким его полагали Аристотель и Птолемей, а теория твёрдых планетных сфер не отвечает действительности; это и был, в глазах Беллармино, тот случай, когда доказанная научная истина потребовала изменений если не в экзегезе Писания, то по крайней мере в наших представлениях о структуре Вселенной.)

Как это ни парадоксально на первый взгляд, но и Беллармино, и Галилей допускали и даже считали неизбежным разрушение аристотелевского Космоса. Впрочем, процесс этот начался много раньше и продолжался, набирая силу, независимо от их усилий. В ситуации, когда, по выражению Джона Донна, «всё в новой философии — сомненье (new Philosophy calls all in doubt378, важно было найти точку опоры, ибо в противном случае мир превратился бы в хаос. Необходимо было сохранить веру религиозную и веру в способность человеческого интеллекта понимать мир, то есть сохранить рационалистическую традицию в католической мысли. Сделать это, закрывая глаза на произвольные, без веских причин предлагаемые толкования священного текста (а Фоскарини и Галилей в глазах Беллармино как раз и являли собой опасные примеры таких вольных толкователей Библии), было невозможно. Но и игнорировать развитие научной мысли и обогащение корпуса науки новыми фактами и наблюдениями также было опасно. Поэтому усилия Беллармино были направлены на формирование новых правил  {134}  диалога между теологией и наукой. К тому же стремился и Галилей. Однако они подходили к границе «наука — теология» с разных сторон и по-разному отвечали на вопросы: что значит знать? что значит доказать то или иное утверждение о природе? каковы должны быть междисциплинарные границы? и т.п.

В отличие от астрономов-иезуитов типа Клавиуса и Бьянкани, иезуит Беллармино твёрдо стоял на том, что астрономия должна занимать относительно низкое место в иерархии наук, поскольку аргументация астрономов основана на demonstratio ex suppositione, а не на доказательствах, дающих cognitio certa per causa, и потому она (астрономия) не дотягивает до статуса истинной науки в аристотеле-томистском понимании такого статуса. Отстаивая традиционную иерархию дисциплин и перипатетический идеал познания, Беллармино оказался в оппозиции не только к взглядам Клавиуса и Бланкануса, но и к идейной ориентации значительной части интеллектуальной элиты Общества Иисуса с характерными для неё тенденциями к стиранию различий между абсолютным и вероятным знанием и к модификации традиционных стандартов доказательства. Характерный пример — убеждённость молинистов в том, что божественное scientia media даёт достоверное знание будущих поступков человека, ещё не предопределённых Богом. Таким образом, и полемика De auxiliis, на которой я остановлюсь в следующей части книги, и споры вокруг статуса учения Коперника имели своим проблемным эпицентром вопрос о природе доказательства.


Что же касается рассуждений Беллармино (в конце письма) о том, что впоследствии было названо принципом относительности движения, то в них кардинал допускает ошибку, именуемую в логике petitio principii: отвечая на вопрос, не может ли «видимость» в действительности быть ошибочной, он просто принимает на веру, что «ясный опыт показывает, что Земля неподвижна и что глаз не обманывается».

Но как тогда понимать первые четыре предложения в начале третьего пункта письма Беллармино (от слов: «даже если и было бы [представлено] истинное доказательство...» до слов: «не следует отходить от толкования Священного Писания Святыми  {135}  Отцами»)? Допускал ли он возможность такого развития науки, когда теория Коперника станет доказанной истиной, или же этот фрагмент послания кардинала представлял собой, как полагает Мак-Маллин, «лишь проявление присущей ему учтивости (courtesy), коей он славился»379? Я полагаю, дело не в учтивости. Беллармино (и в этом главная мысль его письма Фоскарини) не исключал, что в будущем наука предложит теорию, которая правильно опишет строение вселенной (и вполне возможно, что эта теория будет по своей сути коперниканской). Одновременно он был убеждён, что всё, что сказано в Библии, имеет отношение к вере (de fide) и должно толковаться буквально до тех пор, пока наука не предъявит доказательства, которые потребуют иной интерпретации священного текста380. Но что значит «доказать» то или иное научное утверждение? В понимании Аристотеля это означает прийти к знанию, логически (с необходимостью) вытекающему из неких первопринципов. Если следовать такому пониманию доказательства истинности гелиоцентрической космологии и при этом оставаться в рамках аристотелевой физики, то тогда надеяться на доказательство теории Коперника не приходилось, потому что эта теория с физикой Аристотеля несовместима. Но принимая во внимание некоторые упомянутые выше обстоятельства биографии Беллармино (его отказ от теории твёрдых небесных сфер381), можно допустить, что кардинал не исключал возможности построения в будущем новой (неаристотелевой) физической теории.

В юридическом же аспекте письмо Беллармино означало, что если учение Коперника используется исключительно как космологическая гипотеза, позволяющая облегчить астрономические расчёты, а не как отражение реальности, то тогда её применение в практике астрономических вычислений не может вызвать никаких теологических возражений, и к тому, кто поступает подобным образом, у Священной канцелярии не будет никаких претензий. Именно в контексте изложенного подхода принимались Конгрегациями святой инквизиции и Индекса запрещённых книг последующие решения 1616 года. Однако позиция кардинала Беллармино Галилея никак не устраивала.

Ознакомившись с цитированным выше письмом Беллармино, Галилей набросал свой ответ кардиналу. Вряд ли тосканский  {136}  математик собирался публиковать эти заметки (или текст, составленный на их основе), это было бы крайне опасно; скорее всего, его цель была иной: он хотел встретиться с Фоскарини (и даже планировал отправиться в Неаполь382), чтобы обсудить вопросы, поднятые кармелитом в «Lettera» и в «Defensio». Галилей соглашается с Беллармино в том, что не следует принимать какие-либо натурфилософские утверждения без доказательств. Однако если обратиться к космологической полемике, то, как подчёркивает Галилей, аргументы сторонников геоцентрической/геостатической теории в основном ложны, в силу чего не следует игнорировать и очернять гелиоцентрическую/гелиостатическую теорию только на том основании, что пока её истинность не доказана.

Что же касается белларминовского принципа «de dicto truth» (выражение Р. Блэквелла383) — всё, что сказано в Библии, истинно просто потому, что сказано Святым Духом, и потому все библейские констатации, даже слова о наличии у Авраама сыновей и прочие obiter dicta, в конечном счёте имеют отношение к предметам веры, — то Галилей полагает необходимым проводить более тонкое, чем это делал Беллармино, различение ситуаций. Одно дело, когда утверждается, что, к примеру, у Авраама были сыновья, а у Товия была собака, и совсем иное, когда речь заходит о строении мира. В первом случае у Святого Духа «нет ни причин, ни оснований говорить... что-то, что не отвечало бы истине, поскольку и к утверждению, и к отрицанию все люди отнеслись бы с одинаковым доверием. Но это не так в случае движения Земли и неподвижности Солнца, поскольку эти утверждения весьма далеки от понимания обычного человека (то есть не соответствуют его житейскому опыту. — И.Д.). Поэтому Святому Духу было угодно в тех вопросах, которые не имеют прямого отношения к теме спасения, приспособить слова Писания к способностям простого человека, хотя в природе всё обстоит иначе»384.

Разумеется, когда Галилей, несколько перефразируя Беллармино, писал, что наличие у Товия собаки — это предмет веры и отрицание этого обстоятельства следует считать ересью, он использовал свой любимый полемический приём — доведение мнения оппонента до полного абсурда. Видимо, послание  {137}  Беллармино очень задело тосканского virtuoso. Более того, оно бросало ему вызов: «Доказательства, синьор Галилей! Где доказательства?»

ФИЗИКА СВЯЩЕННОГО ТЕКСТА

В мае 1615 года Галилей пишет монсиньору Дини:

...Любая дискуссия о Священном Писании может тлеть вечно (sariano dormite sempre). Ни один астроном и ни один натурфилософ, который оставался в границах своего предмета, никогда не касался подобных вещей. Однако хотя я следую учению, изложенному в книге, принятой церковью (речь идёт о «De Revolutionibus». — И.Д.), против меня выступают совершенно невежественные (nudissimi) в таких вопросах философы, которые заявляют, что это учение содержит положения, противоречащие вере. Я бы хотел, насколько это возможно, показать им, что они ошибаются, но мне приказано не вдаваться в вопросы, касающиеся Писания, и я вынужден молчать. Дело доходит до утверждений, будто книга Коперника, признанная Святой Церковью, содержит ересь и против неё может выступать с кафедры всякий желающий, при том что не дозволяется никому оспаривать эти высказывания и доказывать, что учение Коперника не противоречит Писанию385.

К этим словам Галилея следует добавить несколько замечаний о его, как бы мы сегодня сказали, рейтинге и репутации. Ни в Риме, ни во Флоренции, ни вообще где-либо его никто не воспринимал — по крайней мере в описываемый период — как выдающегося учёного. Его главные работы по механике ещё не были опубликованы. Задуманная некогда «Система мира» так и не была написана. Он, конечно, получил известность благодаря своим астрономическим открытиям с помощью телескопа. Но, во-первых, сама идея телескопа принадлежала не ему, а во-вторых, считалось, что ему удалось построить хороший телескоп лишь потому, что в Венецианской республике умели делать хорошие линзы386. Конечно, он был замечательным собеседником, разносторонним и остроумным, но большинство видело в нём не профессионала (математика, астронома или натурфилософа),  {138}  но смышлёного, изобретательного и удачливого любителя. А ведь ему уже было за пятьдесят. Кроме того, он никогда не читал лекций в Пизанском университете, где числился, и его коллеги жаловались, что ему явно переплачивают.

Его просили доказать движение Земли, он же в ответ приводил доводы, которые не казались убедительными, и его всё более раздражало упрямство коллег и нападки противников. Он чувствовал, что надо нанести ответный, а может быть, упреждающий удар.

В цитированном выше письме Дини Галилей сообщает, что намеревается отправиться в Рим. Как выразились биографы Галилея, «защищать коперниканство на таких основаниях было жалкой уловкой (a paltry evasion387.

Но перед тем, как «защищать себя языком», Галилей пробует ещё раз «защитить себя пером». Он заканчивает работу над письмом (по сути — небольшим трактатом), номинально адресованным вдовствующей великой герцогине Кристине Лотарингской [рис. 1.10], а на деле — совсем иным лицам, и прежде всего кардиналу Беллармино. Фактически это письмо развивает основные идеи письма Галилея Кастелли от 21 декабря 1613 года, но одновременно оно стало ответом учёного на письмо Беллармино Фоскарини, который переслал послание кардинала Галилею через Дини. Письмо великой герцогине ходило по рукам и было впервые опубликовано Маттиасом Бернеггером в 1636 году в Страсбурге388. Однако трудно судить о том, сколь большую известность оно приобрело в начале XVII столетия и сколь заметным было его влияние. Поэтому я ограничусь далее лишь наиболее важными фрагментами.

Галилей начинает с жалоб на своих противников, над которыми он «всегда потешался», но те вместо благодарности за галилеевы издёвки не только старались «показать себя более учёными», нежели он, но «пошли дальше», выдвинув против него «обвинения в таких преступлениях, кои... отвратительны» ему «более самой смерти»389.

Я не могу, — продолжает Галилей, — удовольствоваться тем, что несправедливость подобных наветов признают лишь те, кто знает и меня, и их, в то время как все остальные не ведают о лживости этих обвинений. <...>.


 {139} 

Рис. 1.10. Неизвестный мастер школы Ф. Клуэ (F. Clouet). Портрет Кристины Лотарингской. Флоренция. Галерея Уффици


Мои противники обеспокоены несомненной правильностью <...> моих предположений, <...> отличающихся от общепринятых, а также сомневаются в возможности защитить себя настолько, что стараются отступить в область философии. Упорно стремясь нанести удар по мне и по моим открытиям, они решили соорудить из лицемерной религиозности (di simulata religioni) и авторитета Священного Писания щит, прикрывающий их собственные заблуждения390.

После этого Галилей переходит к главному вопросу — о совместимости коперниканства и библейского текста. Он вновь, как ранее в письме к Кастелли, подчёркивает, что истинность гипотезы Коперника полностью доказана, тем самым рисуя сложившуюся познавательную ситуацию в идиллических тонах и оставляя в стороне все реальные трудности, связанные с таким доказательством и с доказательством научных утверждений вообще. Кроме того, он снова, как и в письме к Кастелли, настаивает — на этот раз вооружившись полученными, по-видимому,  {140}  от того же Кастелли цитатами из Августина (с которыми Галилей обращался, впрочем, весьма вольно) — на недостаточности буквального понимания священного текста и необходимости в ряде случаев обращаться к его аллегорическому толкованию с целью выявления подлинного смысла Писания391.

В письме Кристине Лотарингской Галилей, отстаивая правомерность своих выступлений в защиту коперниканства, опирается на два ортодоксальных положения: тезис кардинала Чезаре Баронио («Дух Святой научает не тому, как перемещаются небеса, а тому, как нам туда переместиться») и тезис Августина («истина заключена в сказанном божественным авторитетом, а не в том, что полагается слабым человеческим разумением. Но если кто-либо невзначай сможет поддержать это утверждение392 таким доказательством, в коем невозможно усомниться, то тогда мы должны будем доказать, что сказанное в наших книгах о шатре небесном не противоречит этим истинным утверждениям»393). При этом первый тезис используется Галилеем для обоснования второго (в контексте представления о данных Всевышним двух книгах — Книге божественного откровения, то есть Библии, и Книге божественного творения, то есть Книге природы).

Однако все эти замечательные рассуждения имели мало ценности в глазах теологов, о чём я уже упоминал, комментируя письмо Галилея Кастелли. Фактически Галилей, при всей его совершенно искренней правоверности, когда речь заходила о демаркации между наукой и религией (точнее, теологией), отводил последней весьма скромную роль — теологические воззрения должны были временно заполнять пробелы в нашем познании мира. «Рысьеглазые» защитники веры быстро разглядели, куда могут завести выступления «рысьеглазого» флорентийского патриция. Церковь видела в науке ту сформировавшуюся в контексте христианской культуры универсализирующую силу, которой была она сама, силу, посягающую на изучение и объяснение всего, что есть в мире. Идея разделения сфер компетенции науки и религии, которую отстаивал Галилей, — мол, Дух Святой научает не тому, как перемещаются небеса, а тому, как нам туда переместиться, а следовательно, «весьма благоразумно не позволять никому использовать каким-либо  {141}  образом священный текст для доказательства истинности любых натурфилософских утверждений», — теологически была совершенно неприемлема. Вопросы о «перемещении неба» и о перемещении души на небо разделить, конечно, можно, но остаётся реальная угроза, что рано или поздно найдётся какой-нибудь кандидат физико-математических наук, который заявит, что и по поводу второго вопроса у него есть кое-какие соображения, и начнёт писать формулы. Или, что ещё хуже, объявится какая-нибудь особа, приближённая к начальству, и на вопрос последнего: «А где же тут в вашем сочинении Бог?» — с несокрушимой ровностью безбожия ответит: Citoyen premier Consul, je n'ai pas eu besoin de cette hypothèse394. А почему бы и нет, если Галилей в «Dialogo» убеждал читателя, что «хотя божественный разум знает в них [в математических науках] бесконечно больше истин, ибо он объемлет их все, но в тех немногих, которые постиг человеческий разум <...> его познание по объективной достоверности равно божественному»395.

РАБЫ ВЫСОКОЙ ДОЛИ

В пятницу 19 февраля 1616 года одиннадцати экспертам (консультантам и квалификаторам) инквизиции были представлены для формального заключения два положения, вобравшие в себя суть гелиоцентрической теории Коперника:

Предложения, подлежащие цензуре:

Первое: Солнце находится в центре мира и совершенно неподвижно в отношении перемещений.

Второе: Земля — не центр мира и не неподвижна, но движется как целое, а также совершает суточное обращение396.

Неясно, по чьей инициативе было сделано это представление. Известно только, что накануне, в четверг 18 февраля, соответствующее решение было принято на общем собрании Конгрегации инквизиции, однако никаких документов об этом собрании не сохранилось. Впрочем, известно, что по четвергам подобные собрания происходили в присутствии и под председательством  {142}  папы, поэтому можно предположить, что инициатива исходила от самого Святейшего и, возможно, была реакцией на активные выступления Галилея, находившегося в то время в Риме, в защиту коперниканства. И уж во всяком случае весьма вероятно, что в деле так или иначе был замешан кардинал Беллармино, как наиболее авторитетный теолог в вопросах чистоты учения и борьбы с ересями.

В глазах инквизиции поведение Галилея означало, что он продолжает упорствовать в отстаивании весьма спорных с теологической точки зрения утверждений397. Но в любом случае Священная канцелярия, как уже было сказано выше, должна была дать точную теологическую квалификацию основным положениям теории Коперника хотя бы потому, что обсуждение этой теории вышло за рамки чисто астрономических дебатов и приняло публичный характер, причём дело дошло до прямых обращений в инквизицию (я имею в виду обращения Каччини и Лорини).

Замечу, что среди экспертов не было ни одного астронома или натурфилософа, хотя все они в своё время изучали дисциплины тривия и квадривия и потому общее представление о перипатетической картине мира имели. Однако их церковно-теологический статус был весьма высок: генеральный викарий ордена проповедников (Vicarius generalis Ordinis Praedicatorum), генеральный комиссар инквизиции (Commissarius Sancti Officii) и его помощник (socius), управляющий Апостольским дворцом (Sacri Apostolici Palatii Magister; он же — главный цензор Ватикана), ученейший теолог Пётр Ломбардский, номинальный архиепископ Армага (Ирландия)398 и т.д., причём большинство экспертов были доминиканцами.


Здесь уместно также — для лучшего понимания дальнейшего — сделать несколько замечаний относительно порядка работы экспертов Конгрегации инквизиции и Конгрегации Индекса запрещённых книг.

Конгрегация инквизиции состояла из нескольких кардиналов и клириков, обладавших необходимой компетентностью в вопросах теологии и канонического права399. Последние назывались консультантами (consultores)400.  {143} 

Консультанты вместе с аппаратом Конгрегации готовили необходимую документацию для кардиналов, давая им также советы. В случае необходимости консультанты, имевшие, как правило, степени магистра или доктора теологии (patres theologi), собирались отдельно на так называемое заседание квалификаторов (congregatio qualificatorum), чтобы дать заключение по материалам расследования или, если речь шла о книгах, подлежащих рассмотрению инквизиции, проанализировать содержание опубликованных сочинений на предмет наличия в них еретических утверждений401. В этом последнем случае консультантов называли также цензорами (censores)402. Цензорские функции могли исполнять и теологи, не участвовавшие в работе инквизиционного трибунала «на постоянной основе». В Риме консультанты назначались папой403, а потому, чтобы попасть в их число, надо было заслужить милость верховного понтифика, что удавалось далеко не всегда.

Консультанты инквизиции, а они были членами различных орденов, чаще всего доминиканцами, выражали свои мнения и ставили свои подписи в порядке старшинства404. В целом эта иерархия имела следующий вид: архиепископы, епископы, декан Sacra Romana Rota (одного из судебных органов инквизиции), магистр ордена доминиканцев, управляющий Апостольским дворцом (magister Palatii Sacri), папские референдарии, комиссар инквизиции, консультант-францисканец и другие теологи, помощник комиссара. В 1556 году папа Павел IV декретом от 18 апреля распорядился, чтобы заседания Конгрегации Святой инквизиции в присутствии верховного понтифика происходили еженедельно по четвергам405.

Затем, в 1564 году — сразу по окончании Тридентского собора, — Пий IV предложил кардиналам — членам инквизиции, чтобы ускорить прохождение дел, собираться дополнительно раз в неделю, но без папы406. В итоге Конгрегация собиралась дважды в неделю — по четвергам (feria quinta) и по средам (feria quarta)407. В первом случае в присутствии и под председательством папы, во втором — под председательством cardinalis antiquior, то есть кардинала, раньше других получившего это звание. Эти собрания задавали ритм работы всей Конгрегации. А поскольку количество дел постоянно росло, то решено  {144}  было по понедельникам (feria secunda), иногда по вторникам устраивать собрания должностных лиц инквизиции. Это были чисто чиновничьи рабочие встречи, без кардиналов. Встречи проводились не только в разном составе, но и в разных местах: по четвергам «in palatio apostolico apud S. Petrum» (то есть в Апостольском дворце)408 или «in palatio apostolico montis Quirinalis» (то есть в Квиринальском дворце)409; по средам до 1628 года — во дворце cardinalis antiquior, с 1628 года — «nel convento de’ padri Domenicani della Minerva», то есть в монастыре Санта-Мария-сопра-Минерва (Convento S. Maria sopra Minerva), в апартаментах магистра ордена доминиканцев410; по понедельникам — во дворце Священной канцелярии. По свидетельству кардинала Де Луки, младшего современника Галилея, «подготовительные собрания происходили по субботам с целью решить, какие дела нужно будет передать консультантам (или, как их ещё называли, квалификаторам, поскольку в их обязанности входило решать, какой конкретно приговор следует вынести в отношении утверждений, кои были сочтены неортодоксальными), а какие должны быть рассмотрены непосредственно самими кардиналами. На этом собрании присутствовало только шесть официальных лиц инквизиции. По понедельникам консультанты собирались и высказывали своё мнение по вопросам, которые должны были быть представлены кардиналам. По средам происходили кардинальские собрания, на которых заслушивались и обсуждались мнения консультантов, после чего кардиналы высказывали свои суждения. На следующий день, в четверг, некоторые кардиналы встречались в присутствии папы, для которого заранее резюмировались материалы дел. После обмена мнениями проводилось голосование в Конгрегации, и вопрос, таким образом, разрешался»411.

Из сказанного ясно, что формальное прохождение в инквизиции запроса о коперниканских положениях осуществлялось в следующем режиме:

— 18 февраля (четверг) 1616 года — решение папы о передаче запроса в инквизицию;

— 19 февраля (пятница) — запрос на итальянском языке поступает в Священную канцелярию;

— 20 февраля (суббота) — предварительное рассмотрение запроса чиновниками инквизиции;  {145} 

— 23 февраля (вторник) — рассмотрение коперниканских положений на собрании консультантов.

Таким образом, чтобы дать необходимое заключение, экспертам инквизиции потребовалось максимум четыре дня (если допустить, что биение напряжённой богословской мысли не утихало даже по воскресеньям).

В среду 24 февраля на пленарном заседании экспертов был составлен официальный ответ консультантов инквизиции на обращённый к ним запрос. Правда, подпись одного из назначенных консультантов — кармелита А. Паласиоса — отсутствовала. Возможно, это было связано с некой «особой» позицией кармелитов по отношению к теологическому статусу гелиоцентризма, а возможно, святой отец просто был занят другими делами или болел.

По первому пункту в заключении богословов было сказано:

Все считают, что это положение глупое и абсурдное с философской и еретическое с формальной точки зрения, поскольку оно явно противоречит Священному Писанию во многих его местах как по буквальному смыслу слов, так и по принятому толкованию и пониманию его Святыми Отцами и учёными теологами.

В принципе, отцы-консультанты могли выразиться и покороче: «это положение ложное ...», но они решили не жалеть эпитетов, видимо, с целью подчеркнуть, что утверждения Коперника противоречат не только принципам натурфилософии Аристотеля, но и просто здравому смыслу, а потому речь идёт о теологически неприемлемой глупости, — обстоятельство, которое заметно снижало пафос и семантику дискуссии. Ведь если коперниканские утверждения противоречат здравому смыслу, то уже несущественно, соответствуют они перипатетической натурфилософии или нет412. (Можно только догадываться, как бы порадовались квалификаторы инквизиции, если бы узнали, что в далёкой России спустя без малого 400 лет треть населения будет считать, что Солнце движется вокруг Земли413. Правильно сказал Карл Маркс: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз — в виде фарса»414.) Квалификаторов волновала в первую очередь не натурфилософская,  {146}  но теологическая сторона дела. К тому же в глазах экспертов и членов Конгрегации инквизиции Галилей, как бы там официально ни называлась его придворная должность, был прежде всего «математиком» великого герцога (кардинал Миллини так и выразился: «...Святейший отец, ознакомившись с результатами цензуры отцов-теологов относительно утверждений математика Галилея...»415), а следовательно, он оперировал только математическими теориями, которые «спасали явления», но не могли претендовать на описание реальности.

По второму пункту было заявлено, что все считают, что это положение заслуживает такой же философской цензуры, а рассматриваемое с точки зрения теологической истинности, оно по меньшей мере «является ошибочным в вере (ad minus esse in fide erroneam416.

Итак, эксперты и консультанты, не будучи компетентными в вопросах астрономии, в короткий срок вынесли своё безапелляционное суждение: гипотезы Коперника, рассматриваемые как утверждения, претендующие на физическую истину, признавались «stultam et absurdam». С теологической же точки зрения первая гипотеза квалифицировалась как еретическая, а вторая — как ошибочная в вере. Причём о том, что сочинение Коперника носило математический характер par excellence, даже не упоминалось. Вопрос казался вполне очевидным и потому не требовавшим долгих выяснений и дебатов, что видно из письма тосканского посла в Риме Пьеро Гвиччардини государственному секретарю Великого герцогства тосканского Курцио Пиккене от 4 марта 1616 года:

Галилей (который с 10 декабря 1615 года находился в Риме. — И.Д.) здесь более полагался на собственные мнения, нежели на мнения своих друзей. Синьор кардинал дель Монте и я, а также кардиналы Священной канцелярии (S.to Offizio) убеждали его успокоиться и не вносить в это дело ничего, что могло бы вызвать раздражение. Ему было сказано, что если он хочет держаться этого [коперниканского] мнения, то пусть бы держался его втихаря (tenerla quietamenta), не пытаясь привлечь на свою сторону других. Все опасаются, что его приезд сюда может оказаться весьма предосудительным и даже опасным, и вместо собственного оправдания и триумфальной победы над своими противниками  {147}  он может навлечь на себя одни неприятности. И поскольку он чувствует, что другие весьма прохладно относятся к его намерениям и желаниям, он стал надоедать и докучать (havera informati et stracchi) многим кардиналам, пока не заручился покровительством кардинала Алессандро Орсини и даже выпросил для этой цели рекомендательное письмо от Вашей Светлости (Гвиччардини имел в виду великого герцога, так как формально его письмо было адресовано Козимо II. — И.Д.). В минувшую среду в консистории кардинал [А. Орсини], уж я не знаю, насколь осторожно и осмотрительно, заговорил с папой о Галилее. Папа [Павел V] сказал ему, что хорошо было бы убедить Галилея отказаться от этого мнения. Когда же Орсини стал что-то возражать в ответ, то папа оборвал его и сказал, что намерен передать это дело их высокопреосвященствам кардиналам инквизиции. После ухода Орсини святейший отец позвал к себе Беллармино и говорил с ним об этом вопросе. После краткого обсуждения они пришли к заключению, что воззрения Галилея являются ошибочными и еретическими. Позавчера, как я слышал, состоялось собрание Конгрегации Индекса, посвящённое этому предмету, чтобы разъяснить присутствующим его суть. Коперник и другие авторы, которые писали об этом, будут исправлены или запрещены. Я полагаю, Галилей лично не пострадает, поскольку, будучи человеком благоразумным, он будет думать так, как думает Святая Церковь417.

Совершенно очевидно, что посол описывал события, очевидцем которых не был, однако будучи человеком трезвомыслящим, он понимал, что сочетание папской нетерпимости к чужому мнению с галилеевой страстью ввязываться в дискуссии, не думая о последствиях, чрезвычайно опасно, прежде всего для самого тосканца. Не исключено, что Гвиччардини черпал сведения не только из ходивших по Риму слухов и сплетен, но и из слов самого Беллармино. И ещё одна деталь — когда папа сказал одному из кардиналов, что «намерен передать это дело» в инквизицию, в действительности «это дело» там уже побывало. Впрочем, странно было бы ожидать от представителей власти (любой!) искренности и правдивости, это не совместимо с их профессиональными обязанностями.

По мнению Стиллалена Дрейка, встреча Беллармино с папой произошла 23 февраля418. Однако более убедительна, на мой  {148}  взгляд, датировка Фантоли — 24 февраля419. Но гораздо важнее не это420. Важнее другие три обстоятельства.

Во-первых, как заметил Фантоли, «вовсе не папа с кардиналом Беллармино приняли окончательное решение по этому вопросу (об ошибочности и еретичности коперниканства. — И.Д.) по собственной инициативе»421, они опирались на мнение экспертов.

Впрочем, нельзя исключать, что и эксперты, вынося своё заключение, старались ориентироваться на мнение Беллармино или, точнее, на свои догадки относительно того, каким это мнение может быть. Как видно из содержания лекций, которые последний читал в 1570–1572 годах в Лувенском университете (Universitas catholica lovaniensis), в то время — цитатели католической учёности, он, в отличие от многих других иезуитов, комментируя те или иные астрономические и космологические вопросы, обращался не к трудам Аристотеля и Птолемея, но к Священному Писанию и к патристической литературе. Более того, он неоднократно критиковал перипатетическую космологию (в том числе и соответствующие фрагменты из сочинений Фомы Аквинского) за её оторванность как от обыденного опыта, так и от представлений о космосе, выраженных в тексте Книги Бытия. Особенно досталось от Беллармино Аристотелевой идее «лунной грани», то есть представлению о разделённости космоса на надлунный (эфирный) и подлунный (земля, вода, воздух и огонь) миры. Беллармино утверждал, что небесные тела и сами небеса состоят не из эфира (таинственной квинтэссенции), но из огня, элемента, который входит в состав многих земных тел. Более того, небеса, по мнению Беллармино, не являются неизменными, ведь в Библии ясно сказано, что они должны исчезнуть в день Страшного суда422. При этом Беллармино опирался также на наблюдения Тихо Браге за движением комет, который показал, что «кометы движутся по таким орбитам, которые недопустимы ни для одной небесной сферы», а потому «не существует проникновения одних сфер в другие и предельных расстояний, так как твёрдые сферы не существуют в действительности»423.

Далее, что касается «столь сложных и необычных структур, как эпициклы и эксцентры», то, как констатировал Беллармино,  {149}  по поводу этих «фикций» между астрономами идут споры и существует много вариантов математического описания планетных движений. Поэтому теолог волен использовать тот вариант, который «наилучшим образом соответствует Священному Писанию»424. Разумеется, если можно «убедительно доказать» истинность некоторой теории, не соответствующей буквальному толкованию Писания, то следует обратиться к иной трактовке священного текста, то есть признать, что мы до сих пор не понимали этот текст или понимали его неправильно, ибо в любом случае истина Писания не может противоречить какой-либо иной истине. Но такое, по мнению Беллармино, случается исключительно редко.

Надо сказать, что позиция Беллармино не была общепринятой среди теологов (в том числе и теологов-иезуитов), которые в подавляющем большинстве разделяли натурфилософские взгляды Аристотеля и Птолемея. Беллармино опирался на буквальное понимание библейского текста и мнения Святых Отцов не только в вопросах веры и морали, но и в натурфилософии. Это ни для кого не было секретом, в том числе и для экспертов Священной канцелярии. Возможно, именно поэтому — то есть в силу осознания ими, что за инициированием запроса стоял не только папа, но и кардинал Беллармино, — их теологическая оценка коперниканской космологии оказалась более жёсткой, чем данная годом ранее цензором инквизиции по просьбе кардинала Миллини.

Во-вторых, вполне вероятно, что Беллармино, понимая всю сложность вопроса о когнитивном и теологическом статусах гелиоцентрического учения и учитывая, что свои коперниканские позиции Галилей отстаивал исключительно в частных беседах и спорах, а не в печатных трудах, сам предложил Павлу V прибегнуть в отношении Галилея к самой мягкой мере воздействия (или, по крайней мере, с неё начать) — увещанию («charitativa monitio»)425.

И, в-третьих, как папа, так и Беллармино, обсуждая возможные меры воздействия на Галилея, должны были принимать во внимание также мнения некоторых других кардиналов, в частности Бонифацио Каэтано и Маффео Барберини, на чём детальнее я остановлюсь далее.  {150} 

Возвращаясь к тексту официального заключения экспертов инквизиции относительно главных положений гелиоцентрической теории Коперника (пока речь шла только о сути его теории, о судьбе «De Revolutionibus» решение будет принято в начале марта 1616 года), следует заметить, что сам факт умолчания в этом заключении о чисто математическом характере трактата Коперника (то есть о возможности трактовать гелиоцентризм в духе предисловия Осиандера) свидетельствует о том, что упомянутый документ содержит в себе, по выражению Фельдхей, «the seeds of the church's multi-dimensional position»426.

Из подписавших заключение теологов по крайней мере пятеро были доминиканцами и один, Бенедетто Джустиниани, — иезуитом. Замечу также, что трое подписавших — де Лемос, Пётр Ломбардский и Григорий Коронель — были активными участниками Congregatio de Auxiliis.

Теперь о самих оценках. В соответствии с принятой терминологией выражение «formaliter haereticum» — одна из самых жёстких цензурных формулировок — означало, что данное утверждение противоречит доктринальным положениям католической веры. В данном случае его использование свидетельствовало о том, что эксперты инквизиции считали традиционное положение о движении Солнца вокруг Земли доктринальным, находящим своё подтверждение в текстах Священного Писания и Священного предания. Выражение «in Fide erroneam» — более мягкое — означало, что рассматриваемое утверждение (в данном случае — о движении Земли) хотя и не противоречит прямо Священному Писанию и «согласному мнению Святых Отцов», тем не менее не согласуется с общепринятым мнением теологов427.

Действительно, в Библии можно встретить выражения, которые, будучи понятыми буквально, прямо указывают на движение Солнца, например: «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Еккл. 1: 5) и др. (Еккл. 48: 23, 26; Пс. 18: 6–7; Иис. Н. 10: 12–13; Ис. 38: 8). Со вторым тезисом — о неподвижности Земли — ситуация иная. Прямых указаний на это обстоятельство в Библии нет. Фразы «Ты поставил землю на твёрдых основах: не поколеблется она во  {151}  веки и веки» (Пс. 103: 5) и «Сдвигает землю с места её, и столбы её дрожат» (Иов, 9: 6) имеют своим истоком иудейскую космографию, согласно которой Земля является диском, поддерживаемым столбами428. И хотя формально такая Земля неподвижна, в целом иудейская картина Вселенной не согласуется ни с одной европейской «системой мира» — ни с Птолемеевой, ни с Коперниковой, ни с предложенной Тихо Браге. А слова Екклезиаста «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки» (Еккл. 1,4) — в латинском переводе «Generatio praeterit et generatio advenit. Terra autem in aeternum stat» — к космологии вообще не относится, ибо речь идёт не о неподвижности, но о неизменности Земли на фоне сменяющих друг друга поколений людей. А если принять во внимание, что в теории Коперника Земля движется тройным движением, то теологическая оценка гелиоцентрического учения становится ещё более сложным и запутанным делом, и если продумывать различные доводы — астрономические и теологические, — то можно прийти к разным выводам, в том числе и к сделанному задолго до Коперника кардиналом Николаем Кузанским из его размышлений о бесконечности Вселенной: «Из всего этого ясно, что Земля движется (Ex his quidem manifestum est terram moveri429.

В целом же заключение экспертов оказалось более жёстким, чем теологическая оценка, данная теории Коперника кардиналом Беллармино в апреле 1615 года, хотя критерии консультантов и кардинала совпадали: геоцентризм Священного Писания — это предмет веры, следовательно, гелиоцентризм должен рассматриваться как ересь. Но консультанты, в отличие от кардинала, полагали, что гелиоцентрическое учение в принципе недоказуемо, причём именно потому, что оно противоречит вере. Таким образом, вывод о неподвижности Земли в центре мира вытекает не из буквально понятого текста Писания, но из теологических рассуждений.


Экспертное заключение играло роль важного, но вспомогательного документа (своего рода совета или рекомендации). Окончательное же решение, так сказать, оргвыводы, должны были вынести кардиналы инквизиции и/или сам Святейший.  {152}  Однако не следует забывать, что в сложившейся ситуации они должны были вынести вполне определённое решение: отдать Галилея под суд, поскольку он придерживался по крайней мере одного положения, признанного «отцами-теологами» формально еретическим. И тем не менее этого не случилось... Вот как развивались события.

В четверг 25 февраля 1616 года состоялось обычное еженедельное собрание кардиналов инквизиции deferia quinta. Как сказано в протоколе,

его высокопреосвященство кардинал Миллини уведомил [присутствующих], что Святейший Отец, ознакомившись с результатами цензуры отцов-теологов относительно утверждений математика Галилея о том, что Солнце является центром мироздания и неподвижно, а Земля движется и к тому же совершает суточное обращение, повелел его высокопреосвященству кардиналу Беллармино вызвать Галилея и предупредить последнего о необходимости отказаться от подобных утверждений, а в случае неповиновения комиссар Инквизиции в присутствии нотариуса и свидетелей должен отдать ему приказ воздержаться от преподавания и распространения этого учения, а также от его разъяснения; в случае же отказа он будет подвергнут тюремному заключению430.

Приведённый документ фиксирует три уровня церковного контроля над знанием, каждый из которых отражён в каноническом праве431:

— monitum, то есть предостережение или замечание («Sanctissimus ordinavit... eumque moneat...»);

— praeceptum, то есть предписание, приказ («faciat illi praeceptum»);

— carcere, то есть тюремное заключение («si vero non acquieverit, carceretur»).

Эти три меры воздействия коррелируют с трояким отношением к теории Коперника. Эта теория прежде всего должна быть оставлена, то есть коперниканство не следует поддерживать (tenere), поскольку оно не доказано так, как того требовали правила аристотеле-томистской логики, что должно было быть доведено до сведения Галилея через официальную процедуру  {153}  monitum (предостережения). В свою очередь, сказанное exsilentio означало, что хотя коперниканское учение и лишалось церковной поддержки, но его тем не менее можно было защищать (defendere) и преподавать [docere) как некое мнение.

Действительно, томизм чётко разграничивал мнения истинные и вероятные (или возможные). Предписание оставить коперниканскую теорию, не содержавшее явного запрета на её преподавание, защиту и/или обсуждение, вообще говоря, допускало, в контексте упомянутой эпистемологической дистинкции, использование гелиоцентрических воззрений в диспутах для оттачивания полемического мастерства студентов, ибо modus disputandi предусматривал обсуждение и условную защиту даже заведомо абсурдных идей432. Чтобы воспрепятствовать такому толкованию позиций церкви и устранить возможные лазейки для распространения гелиоцентризма, было упомянуто о втором, более жёстком уровне контроля — praeceptum, осуществлять который должен был уже не Беллармино, но комиссар инквизиции, да ещё в присутствии нотариуса и свидетелей. На этом уровне контроля речь шла уже не только о запрещении поддерживать учение Коперника, но также о запрете на его защиту, преподавание и даже толкование и разъяснение. Что касается третьего уровня контроля, то он, по-видимому, не требует специальных пояснений, особенно для отечественного читателя.


На первый взгляд решение Святейшего поразительно нелогично. Действительно, чего, собственно, хотели Павел V и курия? Что их больше всего волновало? Судя по всему, в конфессионально расколотой посттридентской Европе католический истеблишмент более всего должен был опасаться — и опасался! — всевозможных ересей, откуда бы они ни исходили. Коперниканские космологические идеи — а именно они стали предметом богословской экспертизы в инквизиции — были признаны еретическими или по крайней мере «ошибочными в вере», и их распространение следовало пресечь. Для этого нужно было внести соответствующие сочинения в Index librorum prohibitorum (что и было сделано в начале марта 1616 года) и тем самым заставить замолчать защитников новой космологии, среди которых наиболее активным и талантливым  {154}  был, бесспорно, Галилей. Причём «нейтрализовать» его и его единомышленников надо было так, чтобы они не только «оставили» гелиоцентрические взгляды — это-то они запросто могли пообещать, — но и не смогли бы их ни преподавать, ни публично защищать, ни даже использовать затем в качестве modus disputandi в полемическом задоре, поскольку само по себе внесение того или иного прокоперниканского сочинения в Index ещё не означало запрет на условную защиту коперниканства и на упоминание о нём (как о ложной и теологически ошибочной доктрине) в процессе обучения. И всё это нашло отражение в решении Святейшего от 25 февраля 1616 года. Но... как-то странно.

Папский поэтапный сценарий уламывания Галилея на первый взгляд демонстративно алогичен, поскольку судьба коперникан-ской теории (точнее, возможность её социализации) ставилась в прямую зависимость от поведения Галилея в гостях у кардинала Беллармино. Если он (Галилей) соглашается с увещанием, то ему дозволялось если не defendere, то по крайней мере docere и tractare учение Коперника, пусть даже с приемлемыми для матери католической церкви оговорками, а ежели Filosofo е Matematico Primario del Granduca di Toscana проявит непонимание дружеских намерений его высокопреосвященства, то коперниканство предполагалось полностью изъять из сферы публичного интеллектуального обращения, и такой интердикт касался бы уже не одного лишь Галилея, но и всех его единомышленников-«пифагорейцев».

Казалось бы, любой нормальный (даже просто вменяемый) католик должен был понять дело так: если святая церковь намерена последовательно и жёстко бороться с ересями и «ошибками в вере», — а это её прямая обязанность! — то теории и соответствующие сочинения, признанные еретическими и/или «ошибочными в вере», должны быть запрещены либо полностью, либо donee corrigatur. Вместо этого Павлом V принимается какое-то двусмысленное решение. Почему?

Прежде всего необходимо принять во внимание, что monitio (admonitio, monitum) — это не только уведомление потенциального еретика об ошибочности его определённых взглядов и мнений, сопровождаемое просьбой эти взгляды и мнения оставить  {155}  (то есть не только проявление своеобразной инквизиционной галантности и предупредительности), но и (в первую очередь!) своего рода испытание подозреваемого с целью выяснить, как он отреагирует на увещание: если не послушается дружеского пастырского совета, значит, он «упорствующий (pertinax) в ереси» и разговор с ним далее будет долгим и суровым.

Мне представляется, что Павел V, отдавая распоряжение относительно приватного увещания тосканского математика, принимал во внимание, что в ближайшее время антикоперниканский декрет будет составлен (или уже составлен), принят и опубликован и в нём будет так или иначе сформулировано отношение церкви в коперниканскому учению. Забегая вперёд, отмечу, что в итоговом документе процесса 1633 года (summarium processus cause) описываемая история будет истолкована следующим образом: увещание было сделано кардиналом Беллармино по распоряжению Священной канцелярии, но от имени Конгрегации Индекса и фактически сводилось к тому, что Галилею в приватном порядке сообщили о содержании декрета этой Конгрегации, который вскоре, 5 марта 1616 года, был ею официально принят и в котором учение Коперника было квалифицировано не как формально еретическое или ошибочное в вере, но только как несовместимое со Священным Писанием (см. об этом раздел «Последний допрос» следующей части книги).

Тогда всё становится на свои места. Декрет в отношении учения Коперника использует (вопреки мнению экспертов!) сравнительно мягкую формулировку, допускающую в принципе обсуждение этого учения (в том числе и в процессе обучения), но только как «спасающего явления», а не как описывающего физическую реальность. И такое решение адресовано всему католическому миру. Иное дело — Галилей, который активно занимался пропагандой гелиоцентрической космологии как физически истинной. К нему при необходимости — если он не выдержит испытания дружеским увещанием (charitativa monitio) — могли быть применены более жёсткие меры, а именно: запрет (на этот раз от имени Священной канцелярии) преподавать, защищать и обсуждать коперниканскую теорию. В данном случае под «docere» понималось не просто сообщение учащемуся некой информации, но и убеждение его в истинности  {156}  сообщаемого, то есть в этом случае понятия docere и defendere «перекрывались»433. Что же касается глагола tractare [de aliqua re], то в приведённом контексте его использование означало, что Галилею запрещалось обсуждать теорию Коперника даже в «нейтральной» манере, то есть ничего не доказывая и не опровергая, а просто излагая её суть и перечисляя аргументы pro et contra. Иными словами, согласно «жёсткому» сценарию, Галилею запрещалось публично упоминать о гелиоцентрическом учении вообще. Однако... в «жёстком» сценарии ничего не говорилось о необходимости отказа Галилея от поддержки этого учения, что по-своему логично: если он отказывается следовать увещанию, то есть фактически продолжает считать коперниканскую космологию истинной, то тогда его следует лишить права говорить и писать о ней что бы то ни было434. Иными словами, Галилея поставили перед выбором: либо меняй образ мыслей, либо думай что хочешь, но молчи.

По мнению подавляющего числа историков, ни папа, ни Бел-лармино не сомневались в чистоте веры Галилея и не испытывали к нему никаких враждебных чувств. Кроме того, они учитывали его европейскую известность, обширные связи и, конечно, то, что он был Filosofo e Matematico Primario del Gran-duca di Toscana. Всё это вместе взятое отнюдь не толкало их, особенно Беллармино, к жёстким мерам. Увещания, по мнению кардинала, было вполне достаточно, чтобы охладить пыл Галилея и вместе с тем не нанести ущерба его репутации и тем самым не обидеть Козимо II435. И ещё одна немаловажная деталь — заключение отцов-теологов было запротоколировано, но ни разу не публиковалось (до того времени, когда соответствующие документы стали доступны историкам436). Согласно же каноническому праву, если решение не публиковалось, оно не имело юридической силы.

Некоторые историки полагают, что в первой, секретной, части заседания, когда совещались только папа и кардиналы, в отсутствие нотариуса и иных служащих трибунала (включая комиссара и асессора инквизиции), понтифик дал доктринальное определение учению Коперника, которое затем было положено в основу всех принимавшихся решений. По мнению Беретты, так оно и было — Павел V объявил на этом собрании Конгрегации  {157}  инквизиции «la determination doctrinale», согласно которому теория Коперника противоречит Священному Писанию437. Но это маловерятно, поскольку тогда понтификальное determinate так или иначе упоминалось бы не только в Registro dei Decreta438, но и в иных официальных и неофициальных документах курии и в прочих источниках. Кроме того, в более поздних документах (к примеру, в приводимой далее нотариальной записи об увещании Галилея, в материалах процесса 1633 года, в том числе в Summarium и в приговоре) мнение Коперника характеризуется только как ошибочное («monuit de errore supradictae opinionis et ut illam deserat»439), тогда как утверждение о противоречии гелиоцентризма Священному Писанию неизменно связывается с декретом Конгрегации Индекса от 5 марта 1616 года440, о котором речь пойдёт далее. Павел V был человеком крайне осторожным в принятии важных решений (особенно доктринальных определений) и тем более в объявлении их ex cathedra, что, в частности, проявилось в истории полемики De auxiliis. Он мог запретить те или иные утверждения, воздерживаясь, однако, от их доктринального определения как еретических. Что касается учения Коперника, то, судя по дошедшим до нас документам, Павел V не давал на собрании Священной канцелярии 25 февраля 1616 года никакого доктринального определения этому учению, что и отражено в приведённой выше протокольной записи, но декрет Конгрегации Индекса от 5 марта 1616 года, в котором и было впервые публично заявлено о противоречии гелиоцентризма Писанию («divinae Scripturae omnino adversans»), Святейший одобрил441. Скорее это заявление впервые было сделано и принято, по крайней мере официально, на собрании Конгрегации Индекса 1 марта 1616 года. Об этом собрании речь пойдёт далее, но сейчас важно отметить, что увещание Галилея имело место до того, как квалификация теории Коперника как несовместимой со Священным Писанием была предложена и одобрена Конгрегацией Индекса. Хотя нельзя исключать, что в процессе увещания Беллармино фактически информировал Галилея о готовящемся декрете Конгрегации Индекса (скорее всего, не уточняя формулировок и не сообщая, на каком основании гелиоцентризм «следует оставить»). Теперь — о самой процедуре увещания.  {158} 

В пятницу 26 февраля 1616 года состоялась встреча Галилея с кардиналом Беллармино. О том, как она проходила, свидетельствуют три архивных документа. Однако эти документы, мягко говоря, не вполне согласуются друг с другом, в силу чего историками было предложено несколько версий происшедшего442. Обратимся к текстам этих документов.

В первом из них сказано следующее:

Пятница 26 февраля. В постоянную резиденцию вышеупомянутого Преосвященнейшего господина кардинала Беллармино, в апартаменты Его Высокопреосвященства был призван вышеназванный Галилей, и как только он предстал пред лицом Его Высокопреосвященства в присутствии достопочтеннейшего отца Микеланджело Сегицци из Лоди, члена Ордена Проповедников, Генерального Комиссара Инквизиции, то кардинал увещал упомянутого Галилея в ошибочности его известных воззрений, и чтобы он [Галилей] их оставил. Вслед за тем, в присутствии моем и т.д., и свидетелей и т.д., а также вышеназванного Преосвященнейшего господина кардинала, вышеупомянутый господин комиссар повелел и предписал всё ещё присутствовавшему здесь упомянутому Галилею от имени его святейшества папы и всей Конгрегации Инквизиции полностью оставить вышеупомянутое мнение, — а именно, что Солнце неподвижно и находится в центре мира, а Земля движется, — ив дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно. В противном случае Святая Инквизиция вынуждена будет возбудить против него дело. С этим предписанием вышеназванный Галилей согласился и обещал повиноваться.

Учинено в Риме, в вышеуказанном месте, в присутствии в качестве свидетелей достопочтенных Бадино Нореса из Никосии, что в Кипрском королевстве, и Августино Монгардо из аббатства Розы, что в диоцезе Монтепульчиано, оба они — знакомые упомянутого Его Высокопреосвященства кардинала443.

Следует отметить, что этот документ не был ни подписан, ни нотариально заверен (к этому обстоятельству я вернусь в следующей части книги). Одно время даже считалось, что это фальшивка, сфабрикованная в ходе процесса над Галилеем 1632–1633 годов, но затем была доказана его подлинность444.  {159}  Заметим также, что в этом документе основные положения теории Коперника названы просто ошибочными и нигде не говорится ни о том, что одно из них является «формально еретическим», а другое «ошибочным в вере» (то есть мнение квалификаторов Священной канцелярии было полностью проигнорировано), ни о том, что гелиоцентризм противоречит Библии. Второй документ более поздний. Это копия протокола заседания инквизиции от 3 марта 1616 года, на котором присутствовали папа и семь кардиналов. В его первой части имеется следующий фрагмент, относящийся к событиям 26 февраля:

Сделано было сообщение Его Высокопреосвященством господином кардиналом Беллармино о том, что математик Галилео Галилей после увещания, сделанного согласно предписанию Святой Конгрегации оставить мнение, которое он до сих пор разделял, будто Солнце занимает центр [небесных] сфер и неподвижно, а Земля подвижна, согласился445.

Заметим, что во втором документе ничего не говорится о действиях комиссара Сегицци, равно как и о запрете на защиту и преподавание гелиоцентрической теории. Беллармино, если верить протоколу, просто проигнорировал соответствующие места папского решения, равно как и действия комиссара инквизиции, которые кардинал, возможно, счёл неуместными. И Сегицци не возражал (или не осмелился возразить). Впрочем, Беллармино сообщил Конгрегации только то, что имело отношение к обсуждаемой на собрании теме (пополнение Индекса запрещённых книг новой литературой, в том числе и астрономической), тогда как про то, что именно произошло во время его задушевной беседы с Галилеем 26 февраля, его никто не спрашивал.

И, наконец, третий документ — подлинник протокола заседания Конгрегации инквизиции 25 февраля (основной текст цитирован выше) с припиской:

26 числа (указанного месяца) Его Высокопреосвященство кардинал Беллармино уведомил Галилея, что его воззрения являются ошибочными etc.» и далее по-итальянски: «ed in appreso dal Padre Commissario gli  {160}  fu inquinto il precetto come sopra etc.» («...и со стороны отца Комиссара ему было сделано предупреждение о том же etc.»)446.

Это «etc.» часто использовалось в документах курии, предназначенных для «внутреннего использования», когда речь шла о вещах, известных тем, для кого эти документы предназначались. В первом случае, в латинском тексте, etc. означало, скорее всего, «как было приказано» (то есть в соответствии с решением или распоряжением папы), во втором — «в установленном порядке». Правда, непонятно, почему часть приписки (последняя фраза) сделана не на латыни, а по-итальянски.

Прежде чем идти дальше, следует сказать несколько слов о комиссаре Сегицци. О нём мы знаем не много. Достоверно известно, что в 1601 году он был назначен социем (socius, то есть заместителем, помощником) комиссара инквизиции, поскольку имел хорошую репутацию знатока юридических процедур и эрудированного теолога. Он был одним из тех одиннадцати квалификаторов Священной канцелярии, которые 24 февраля 1616 года дали заключение о теологическом статусе гелиоцентрической теории447. Более того, документ был написан его рукой, что наводит на мысль, что именно он возглавлял эту группу экспертов. Следовательно, эта тема была комиссару хорошо знакома и у него было своё представление о гелиоцентрическом учении. В 1609 году его направили инквизитором в Кремону, а затем в Милан. Будучи в этих городах, Сегицци постоянно обращался в Рим с вопросами, касающимися юридических аспектов деятельности Священной канцелярии. И многие его предложения были приняты. В феврале 1615 года он был назначен генеральным комиссаром инквизиции. Эта должность служила, как правило, плацдармом для дальнейшего продвижения по ступеням церковной иерархии, в частности, она обещала в перспективе кардинальское звание. Однако в конце мая 1616 года в курии решают отправить Сегицци епископом в провинцию, в его родной город Лоди, что никак нельзя считать повышением448. Таким образом, в должности commissario он пробыл менее полутора лет. Почему так мало? Не потому ли, что он превысил свои полномочия во время встречи Беллармино с Галилеем 26 февраля 1616 года? У нас нет никаких прямых документальных свидетельств, которые помогли бы ответить  {161}  на этот вопрос, тем более что не менее (а может быть, и более) правдоподобной выглядит другая версия: нужно было освободить место для фаворита Павла V Дезидерио Скальи, родственника трёх кардиналов.


Итак, что же произошло в день 26 февраля 1616 года? Фактически Галилею было сделано и увещание, и предостережение, и предписание, что, строго говоря, нарушало решение Павла V, которое предусматривало определённую последовательность действий. Согласно сценарию верховного понтифика, praeceptum должно было быть сделано только в случае «неповиновения» («si recusaverit parere») учёного, то есть если бы он не внял предостережению Беллармино. На деле же, как только кардинал окончил monitum (увещание), комиссар инквизиции, не дав сказать Галилею ни слова, сразу же перешёл к запретам docere и defendere коперниканское учение, ничего, однако, не сказав о возможности (или невозможности) это учение обсуждать (tractare), хотя решение Святейшего предусматривало также и запрет на разъяснение сути коперниканства, скажем, в ходе полемики. Кроме того, сравним формулировки, касающиеся возможности применения к Галилею крайних мер. В папском распоряжении сказано: «...В случае же отказа он будет подвергнут тюремному заключению». Формулировка комиссара Сегицци: «...В противном случае святая инквизиция вынуждена будет возбудить против него дело». Ясно, что заявление комиссара юридически более корректно (хотя, конечно, Святейший имел в виду досудебный арест, а не заключение в тюрьму на неопределённый срок без суда и следствия). Другая выразительная деталь. Сравним требования Беллармино и Сегицци в той части, которая касалась необходимости оставить коперниканское учение. Беллармино: «ut illam deserat». Комиссар: «ut... omnino relinquat». Формула Сегицци звучит жёстче: «полностью оставить».

И ещё одно важное обстоятельство, на которое обратил внимание Спеллер, — по поводу следующей фразы из нотариальной записи: «...Полностью оставить вышеупомянутое мнение <...> и в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно (omnino relinquat, nec eam de caetero, quovis modo teneat, doceat aut defendat,  {162}  verbo aut scriptis)». Судя по структуре этого фрагмента (я имею в виду, разумеется, латинский текст), слова «quovis modo (каким-либо образом)» относятся ко всем трём глаголам (tenere, docere и defendere), в том числе, что особенно важно для Галилея, — к первому из них (tenere), причём требование оставить и не поддерживать теорию Коперника повторено в предписании Сегицци дважды: «ut... omnino relinquat» и «nec de caetero tenere». Во время процесса 1633 года в защитительной речи тосканец будет уверять трибунал, что ничего не помнит о якобы данном ему в феврале 1616 года предписании, запрещавшем «tenere, defendere vel quovis modo docere» коперниканское учение. Галилей, заметим, связывает слова «quovis modo» только с одним глаголом — docere. И это не случайно.

Запрет поддерживать (tenere) гелиоцентризм был, бесспорно, самым существенным требованием со стороны Священной канцелярии, ибо то был запрет на выдвижение любых аргументов в пользу коперниканской теории, что в конечном счёте означало запрещение излагать (преподавать)449 и защищать её от критики. Вот, собственно, в чём было отказано Галилею в рrаесерtum — в любых (письменных и устных) попытках обоснования гелиоцентризма (гелиостатизма)/геокинетизма как физически истинной концепции. Более того, как я уже писал выше, предписание не позволяло Галилею говорить об учении Коперника даже как о гипотезе (ex suppositione, как выразился Беллармино), даже как о математической конструкции, позволяющей «спасти явления». Да, формулировка предписания, которую использовал Сегицци, формально оставляла Галилею возможность «обсуждать (tractare)» коперниканское «мнение» (и в этом смысле она была несколько мягче планировавшегося папского запрета). Но реально воспользоваться этой лазейкой было очень и очень трудно, разве что попытаться изложить две главнейшие системы мира (птолемееву и коперникову), предлагая при этом лишь «неокончательные философские и физические аргументы как с одной, так и с другой стороны»450. Именно эту видимость и пытался в меру сил создать Галилей, когда писал «Dialogo» и особенно когда вёл неторопливую беседу в хоромах Священной канцелярии с комиссаром Макулано апрельским утром 1633 года. Но об этом в следующей части книги451.  {163} 

Джером Лэнгфорд одно время полагал, что Галилей, не очень хорошо понимавший, что происходит на самом деле, стал после увещания Беллармино возражать (что, добавлю от себя, могло проявиться не только в словах, но также в жестах и в мимике), и это побудило комиссара Сегицци выступить с более жёстким заявлением. Видимо, Лэнгфорд опирался на исследование Франца Рейша, который показал, что выражение «successive ас incontinenti» в то время могло означать не «тут же» или «немедленно после (э)того» — в переводе Дж. де Сантилланы «immediately thereafter»452, — но «впоследствии», «после (э)того», «позднее» и т.п.453 Но затем Лэнгфорд без объяснения причин оставил свою версию и принял трактовку Дрейка — мол, Сегицци просто переусердствовал в служебном рвении («...overzealons in the fulfillment of his assignment» и т.д.)454.

Близкую к первой версии Лэнгфорда трактовку событий предложил Гвидо Морпурго-Тальябуэ455, которого поддержал Фантоли. «По мнению этого автора (то есть Морпурго-Тальябуэ. — И.Д.), — пишет Фантоли, — выслушав предупреждение Беллармино, Галилей некоторое время колебался и медлил с ответом (а может быть, даже высказал свои возражения). Тогда комиссар Сегицци, по всей вероятности, не удовлетворённый слишком мягким и вежливым тоном обращения кардинала, решил вмешаться и выразить приказание в более резкой форме. Услышав угрозу, Галилей, несомненно, должен был немедленно подчиниться. Но не предусмотренное в данной ситуации вмешательство Сегицци могло не понравиться Беллармино, который отнюдь не считал свои возможности исчерпанными. Поэтому кардинал... отказался подписать документ, подготовленный нотариусом по желанию Сегицци, так как это противоречило его нравственным убеждениям»456.

Другой историк, англичанин Дэвид Вуттон, предположил (правда, с оговоркой «for what it is worth»), что Галилей «действительно стал возражать, когда ему было сказано [кардиналом Беллармино] оставить коперниканское учение»457. Свою «догадку» Вуттон обосновывает характером Галилея, ссылаясь на критические высказывания Гвиччардини в адрес учёного, ряд которых я привёл выше. Галилео прибыл в Рим, «чтобы убедить Беллармино, что тот ошибался, и у него [Галилея] был первый  {164}  и последний шанс сделать это. Так можно ли вообразить, что Галилео в таких обстоятельствах хранил молчание?»458 Возможно, Морпурго-Тальябуэ и Д. Вуттон правы, однако психологические аргументы при всей их занимательности весьма ненадёжны. По версии А.Э. Штекли, дело было так:

Павел V ненавидит всякие мудрствования и уверен, что мысль о движении Земли — ересь. Объявить Коперника еретиком? Папа вызывает к себе Беллармино и требует совета.

О, кардинал Беллармино далеко не простак! Он видит, каким способом захотели его обойти. Он сумеет приструнить Галилея и тех кардиналов, которые излишне склоняли слух к его речам! Мысль о движении Земли, как противоречащая священному писанию, должна быть, безусловно, осуждена. Но это вовсе не означает, что она должна быть осуждена именно как мысль Коперника. Тот всегда — на этом надо настаивать — считал свою теорию лишь удобной для расчётов гипотезой. Если с таким абстрактным пониманием его теории не согласуются какие-то места самой книги, то их следует изъять или исправить, дабы они никого не вводили в соблазн. Опасность представляет не астрономическая гипотеза, а стремление по-новому осмыслить мироздание. Галилей заходит слишком далеко... Поэтому пагубное заблуждение следовало бы осудить не как мысль Коперника, а как мысль Галилея!

Но зачем святому престолу выступать гонителем прославленного учёного, которого ещё недавно чествовали в Риме? Куда дальновидней проявить известную сдержанность: осудив мысль о движении Земли, а её, как известно, защищали в древности пифагорейцы, сделать Галилею соответствующие секретные внушения.

Доводы кардинала пришлись Павлу V по душе. «Это ловко придумано: наложить узду на чрезмерно умствующих, запретить ненавистное “пифагорейское” учение, не подвергая проклятию и полному запрету книгу Коперника, и тем самым обойти щекотливый вопрос об устоях календарной реформы и немалой пользе, почерпнутой Церковью из сочинения, которое, не будь этой реформы, давно бы следовало разодрать руками палача и швырнуть в костёр»459.

Как видим, А.Э. Штекли упирает, с одной стороны, на то, что церковь сравнительно терпимо относилась к еретическим идеям, но жёстко боролась с их носителями (что просто не отвечает реальности), а с другой — что она поступала так потому,  {165}  что: а) сам Коперник, как это видно из его книги, не считал гелиоцентризм физической истиной (тогда зачем в его книгу вносить исправления?) и б) коперниканская теория крайне необходима для исправления календаря. Вопрос о связи теории Коперника с календарной реформой не так прост, как полагает Штекли, о чём подробнее см. Приложение II.

По мнению Спеллера, когда Беллармино сообщил Галилею о том, что теорию Коперника следует оставить («deserere») и в дальнейшем не защищать и не поддерживать, Сегицци (доминиканец, то есть член ордена, соперничавшего с иезуитами), подумал:

Что я слышу? Кардиналу было приказано папой просто сказать Галилею, чтобы он оставил коперниканское учение. Вместо этого кардинал говорит о том, чтобы Галилей это учение не только оставил, но и не защищал его, то есть Беллармино сделал то, что должен был сделать я. Возможно, он это сделал потому, что заметил, как Галилей каким-то образом выразил несогласие, но тогда, как повелел святейший отец, я должен вмешаться...460

Можно, конечно, спорить о том, чья версия лучше, но, по моему мнению, следует признать, что все они не более чем плод воображения историков и указанный эпизод из жизни Галилея остаётся для нас тайной, а, как говаривал сэр Исаак Ньютон, hypotheses non fingo. Мы слишком мало знаем о том, что произошло во дворце кардинала Беллармино в тот февральский день 1616 года.

Но как бы то ни было, нет никаких оснований сомневаться в том, что 26 февраля 1616 года Галилей получил не только увещание от кардинала Беллармино, но и жёсткое предписание комиссара Сегицци. Мне представляется, что это обстоятельство указывает на отсутствие в курии единого мнения относительно теологического статуса коперниканской теории. Формально комиссар, который, напомню, участвовал в составлении экспертного заключения по поводу основных положений гелиоцентрической теории, был прав: теорию, противоречащую истине Священного Писания, следует полностью запретить. Однако кардинал Беллармино понимал ситуацию тоньше. Он допускал (хотя, возможно, с малой вероятностью), что утверждения  {166}  Коперника и Галилея могут оказаться правильными. Кроме того, он принимал во внимание, что независимо от физической истинности гелиоцентризма книга Коперника для астрономов (и в известной мере для церкви, скажем, в календарных вопросах) практически полезна и по причине этой её utilitas reipublicae с запретами следует быть очень осторожным, некое пространство libertas philosophandi in naturabilis сохранить целесообразно, разумеется, постоянно за ним присматривая неусыпным теологическим оком. Поэтому Беллармино предложил Павлу V следующее решение: сделать Галилею мягкое предупреждение (monitum): не защищать теорию Коперника как физически истинную, трактуя её только как гипотезу, «спасающую» явления и полезную для астрономических расчётов. Такой подход вполне согласуется с постановлениями Конгрегации Индекса относительно исправлений в книге Коперника.

Но на этом остановиться было нельзя, так как был ещё своего рода персональный момент. Надо было, как я уже отмечал выше, охладить пыл Галилея, который мог продолжать настаивать на своём, если не прямо во время увещания, то несколько позже (как, кстати, и случилось). Поэтому пришлось в папском решении от 25 февраля 1616 года предусмотреть «жёсткий» сценарий «в случае неповиновения» учёного. В итоге утром 26 февраля 1616 года перед Галилеем оказались два человека (не считая свидетелей и нотариуса): кардинал, надеявшийся, что он имеет дело с умным и осторожным («предусмотрительным», как он выразился в письме Фоскарини) человеком, и комиссар, который считал, что имеет дело с «упрямым» и хитрым тосканцем. И нельзя сказать, что комиссар был совсем не прав. Далее события развивались следующим образом.

Во вторник 1 марта 1616 года во дворце Беллармино состоялось собрание Конгрегации Индекса запрещённых книг. По поводу этого заседания в «Acta Sacrae Indicis Congregationis» (Т. I. 2, 89v–90r), хранящихся ныне в архиве святой инквизиции в Ватикане, сделана следующая запись:

Во дворце его Высокопреосвященства достопочтенного синьора кардинала Беллармино состоялось собрание Конгрегации в присутствии их Высокопреосвященств, досточтимых синьоров кардиналов Беллармино,  {167}  [Маффео] Барберини, Каэтано, Галламини, Ланчеллото и Аскулано461, а также управляющего Апостольским дворцом462, в ходе которого, от имени Его Святейшества, его Высокопреосвященство досточтимый синьор кардинал Беллармино предложил рассмотреть вопрос о запрещении книг отца Паоло Антония Фоскарини, кармелита, Николая Коперника — «De Revolutionibus Orbium Coelestium» — и Дидакуса Астуники463 — «[Комментарии] на Книгу Иова», в коих утверждается, что Земля движется, а Солнце неподвижно. Сначала состоялось углублённое обсуждение этого вопроса упомянутыми Высокопреосвященствами (et mature prius inter Dictos Illustrissimos discusso hoc negotio). В конце концов (tandem) они решили, что прежде всего должна быть полностью запрещена (omnino prohibeatur) книга кармелита, озаглавленная «Lettera del R.P. Antonio Foscarino Carmelito sopra l’opinione de’ Pittagorici e del Copernico della mobilita della terra e stabilita del sole, et del nuovo Pittagorico sistema del mondo», в которой вышепоименованный отец пытается доказать, что положения о неподвижности Солнца, находящегося в центре мира, и о подвижности Земли согласны с истиной и не противоречат Священному Писанию, книги же Коперника и Дидакуса Астуники следует временно запретить donee corrigatur (то есть до их исправления. — И.Д.), и что все прочие [книги], кои учат тому же самому, должны быть соответственно полностью или на время запрещены (Copernicum vero et Didacum Astunica suspendendos esse donee corrigantur [90r] aliosque omnes idem docentes respective prohibendos vel suspendos).

И после того, как такой декрет был зачитан, он был сначала одобрен Его Святейшеством, и, кроме того, было предписано, чтобы этот запрет был опубликован и чтобы одновременно в него было добавлено несколько других книг (quoque alique alii libri464.

Далее следует перечень из пяти «особо вредных и опасных» книг, отобранных кардиналом Сфондрати, который повторяется в окончательном тексте декрета. Кроме того, в протоколе упоминается о некоторых разногласиях по поводу того, кому надлежит обнародовать и подписывать декрет. В итоге было решено, что в согласии с обычаем («tandem habito») «публикация будет сделана не управляющим Апостольским дворцом (то есть не Петрони. — И.Д.), а секретарём (Франческо Маддалени Капиферро. — И.Д.) и за его подписью, как то и было совершено 5 марта, etc.» После этих слов следует текст декрета:  {168} 

Так как некоторое время тому назад появились на свет среди прочих некоторые книги, содержащие различные ереси и заблуждения, то Святая Конгрегация Высокопреосвященнейших кардиналов Святой Римской Католической Церкви, назначенных для составления Индекса, распорядилась, чтобы сии книги были полностью осуждены и запрещены, дабы от их чтения не случился тяжкий ущерб во всём христианском государстве. А потому настоящим Декретом Святая Конгрегация осуждает и запрещает таковые [книги], как напечатанные, так и могущие быть напечатанными где бы то ни было и на каком бы ни было наречии, и предписывает, чтобы отныне никто, какого бы он ни был звания и какое бы ни занимал положение, не смел под страхом наказаний, предписанных Святым Тридентским собором и Индексом запрещённых книг, печатать их, или способствовать их напечатанию, или хранить их у себя, или читать; а всем, кто имеет или впредь будет иметь их, вменяется в обязанность немедленно по опубликовании настоящего Декрета представить их местным властям (locorum Ordinariis) или инквизиторам. Книги эти обозначены ниже, а именно: «Theologiae Calvinistae libri tres» Конрада Шлиссельбурга; «Scotanus Redivivus, sive Commentarius Erotematicus in tres priores libros codicis, etc.»;

«Gravissimae quaestionis Christianarum Ecclesiarum in Occidentis praesertim partibus, ab Apostolicis temporibus ad nostrum usque oetatem continua successione et statu, historica explication» Якоба Уссерия, профессора теологии в Дублинской академии в Ирландии;

«Friderici Achillis, Dicis Wertemberg, Consultato de principatu inter provincias Europee, habitata Tibingie in Illustri Collegio, Anno Christi 1613»;

«Donelli Enucleati, sive commentariorum Hugoms Donelli de Jure Civili in compendium ita redactorum etc.».

А так как до сведения вышеназванной Конгрегации дошло, что ложное и целиком противное Священному Писанию пифагорейское учение о движении Земли и неподвижности Солнца, которому учит Николай Коперник в [книге] «De Revolutionibus orbium coelestium» и Дидакус Астуника в [книге] «[Комментарии] на Книгу Иова», уже широко распространяется и многими принимается, как то видно из появившегося в печати послания некоего отца-кармелита под названием Lettera del R. Padre Maestro Paolo Antonio Foscarino Carmelito sopra l’opinione de Pittagorici e del Copernico, della mobilita della terra e stabilita del sole, et il nuovo Pittagorico sistema del mondo, il Napoli, per Lazzano Scoriggio,  {169}  в Астуники 1615, в котором этот патер пытается показать, что вышеназванное учение о неподвижности Солнца в центре мира и движении Земли согласно с истиной и не противоречит Священному Писанию, [Святая Конгрегация], чтобы подобное мнение не распространялось в будущем на пагубу католической истине, решила: названные книги Николая Коперника «De revolutionibus orbium» и Дидакуса «[Комментарии] на Книгу Иова» должны быть временно задержаны впредь до их исправления, книга же отца-кармелита Паоло Антонио Фоскарини должна быть вовсе запрещена и осуждена (librum vero Patris Pauli Foscarini Carmelitae omnino prohibendum atque damnandum)465, и все книги, кои учат тому же, запрещаются. Согласно настоящему Декрету, все [такие книги] соответственно запрещаются, осуждаются или временно задерживаются (proutpraesenti Decreto omnes respective prohibet, damnat atque suspendit).

В удостоверение сего настоящий Декрет скреплён собственноручной подписью и приложением печати высокопреосвященнейшего и достопочтеннейшего синьора кардинала Святой Цецилии епископа Альбанского [Сфондрати] 5 марта 1616 года.

П[етрус], епископ Альбано, кардинал святой Цецилии,

Фра Францискус Магдаленус Капиферреус,

Орден проповедников, секретарь.

По поводу этой протокольной записи можно сказать следующее.

Во-первых, она объединяет события двух дней — 1 марта (собрание Конгрегации Индекса, проходившее в отсутствие папы Павла V) и 3 марта (еженедельное собрание Конгрегации святой инквизиции в присутствии Святейшего). Кардинал Сфондрати, префект Конгрегации Индекса, хотя и подписал декрет, а возможно, судя по стилистике документа, и редактировал его, на обоих заседаниях отсутствовал466, и Беллармино вёл собрание не на правах хозяина дома, а на правах самого старшего по возрасту кардинала из числа присутствовавших. Как следует из протокола, дискуссия была продолжительной (mature, то есть зрелой, по деликатной формулировке нотариуса) и, возможно, непростой.

3 марта 1616 года, в четверг, решение Конгрегации Индекса и проект соответствующего декрета были представлены Святейшему. Нет данных, что папа был ознакомлен с этими  {170}  документами заранее, но такую возможность исключать нельзя. Павел V проект одобрил, о чём свидетельствует протокольная запись, сделанная 3 марта:

...и когда был представлен декрет Конгрегации Индекса <...> Святейший Отец повелел, чтобы декрет о запрещении и соответственно об изъятии этих книг был обнародован управляющим Апостольским дворцом467.

Видимо, после этого состоялось обсуждение того, кому кроме Сфондрати надлежит подписывать декрет — Петрони или Капиферро. Это любопытная деталь. Петрони, следуя указанию Павла V, заказал в типографии объявление (awiso) и вскоре получил оттуда пробный экземпляр, который не был опубликован и в настоящее время хранится в архиве Конгрегации Индекса468. Петрони намеревался восстановить принятую в 1603–1610 годах при его предшественнике Агостино Галамини практику обнародования запретов на книги путём выпуска и последующей расклейки на улицах Рима и других городов Папской области соответствующих объявлений, подготовленных управляющим Апостольским дворцом и им подписанных. Однако Конгрегация Индекса в 1613–1614 годах возложила эти обязанности на секретаря этой Конгрегации. Капиферро, узнав о распоряжении Святейшего, испросил у него аудиенции и убедил понтифика, что публикация решений Индекса — дело секретаря Конгрегации Индекса, а отнюдь не управляющего Апостольским дворцом. Поэтому на опубликованном варианте декрета кроме имени кардинала Сфондрато указано также имя Капиферро, а не Петрони. Впоследствии, в 1632 году, Капиферро издал под своим именем детальный список книг, помещённых в Индекс469.

Замечу также — это был редкий, можно сказать, уникальный случай в практике работы Конгрегации Индекса, когда всё заседание было посвящено одной, да ещё астрономической тематике, пусть даже в её теологическом преломлении. Скорее всего, повестку дня предложил сам Святейший. Действительно, Беллармино, открывая 1 марта собрание, прямо сослался на то, что тема предлагается им «от имени» папы (Bellarmino proposuit nomine Sanctissimi). Кроме того, в материалах инквизиции отсутствуют  {171}  какие-либо подготовительные документы к этому заседанию (скажем, заключения экспертов). Скорее всего, собрание это, которое, если судить по времени его проведения, не выказывало признаков срочного чрезвычайного сбора, тематически было всё же экстраординарным и рассматривалось Павлом V как необходимое звено в начатой курией борьбе с коперниканством. И разумеется, помещение «De revolutionibus» Коперника и трактатов Фоскарини и де Цуньиги в Индекс (Index librorum prohibitorum) самым тесным образом увязывалось с увещанием Галилея.

Вместе с тем Святейший счёл целесообразным не демонстрировать публично обеспокоенность курии распространением нетрадиционной космологии. И дело даже не в самой по себе нетрадиционности гелиоцентрического учения, его, если говорить точнее, соотнесённости с нехристианизированной (то есть неаристотелевой) языческой космологической традицией, пусть даже и не занимавшей доминирующей позиции470. Дело в том, что в богословской полемике вокруг коперниканства, как и во многих других эпизодах истории римско-католической церкви XVI—XVII веков, выявилась неоднородность теологических взглядов высшего духовенства, в силу чего католическая церковь не могла выступить в этой полемике как единое целое. В этой ситуации Павел V предпочёл «разбавить» список запрещаемых прокоперниканских сочинений другими еретическими опусами, причём какими угодно, хоть «Возрождающимся шотландцем», лишь бы затушевать монотематичность декрета, придав ему видимость заурядного списка librorum prohibitorum; мол, курия ведёт последовательную и целенаправленную борьбу со всеми и всяческими уклонениями от истинной веры, в том числе и с коперниканством. Словом, ничего особенного, синьоры, идёт обычная плановая проверка на благонадёжность (или, точнее, плановая зачистка книжных полок).

Кроме того, книга Коперника была первым стопроцентно научным трактатом, осуждённым церковью и помещённым в Индекс, пусть даже с формулировкой donee corrigatur. Причём «De revolutionibus» семьдесят с лишним лет на совершенно законных основаниях свободно циркулировал по Европе. До этого в Индекс попадали книги по магии, некромантии, геомантии,  {172}  астрологии и тому подобная литература, а также сочинения религиозные или философско-религиозные, в которых были обнаружены отклонения от принятой церковью христианской доктрины, и, разумеется, труды протестантов. В этих книгах могли содержаться фрагменты (иногда пространные) натурфилософского характера, но то был, как выразился Д. Хейлброн, «побочный вред (collateral damage471.

Во-вторых, далеко не все кардиналы были готовы занять в отношении гелиоцентризма, а тем более Галилея, непримиримо жёсткую позицию. Это относится по крайней мере к трём из шести участвовавших в заседании 1 марта прелатам: Б. Каэтано, Барберини и Беллармино. Одним из результатов состоявшейся mature discusso стало то, что характеристика «еретические» не была употреблена в декрете по отношению к коперниканским воззрениям, хотя, напомню, именно такое определение эксперты инквизиции дали тезису о неподвижности Солнца.

Павел V, разумеется, понимал, что принятие коперниканской теории как физической истины будет означать признание не только новой космологии, но и, что куда важнее и хуже, иного типа библейской экзегезы, признание, как выразился Хейлброн, «критической философо-теологии (a critical philosophico-theology472, что в глазах Святейшего и его единомышленников означало бы (снова воспользуюсь образным языком американского историка) «выращивание новой головы у протестантской гидры (the budding of a new head of the Protestant hydra473, а для S.ta Madre Chiesa в то время страшнее гидры протестантизма зверя не было. Однако множество причин — разногласия в курии в вопросе о теологическом статусе гелиоцентризма, полезность теории Коперника для практических целей, высокий придворный статус Галилея (при отсутствии у него опубликованных сочинений, прямо поддерживавших новую космологию) и др. — удержали в итоге Святейшего от принятия жёстких оценок коперниканского учения, данных консультантами Священной канцелярии.

По свидетельству тосканского дипломата Джанфранческо Буонамичи, занимавшего в период понтификата Павла V должность тосканского посла в Риме и оставившего дневниковую запись от 2 мая 1633 года,  {173} 

...при Павле V это мнение (о неподвижности Солнца в центре мира. — И.Д.) признавалось ошибочным и противоречащим многим местам Священного Писания; поэтому Павел V хотел объявить его противоречащем вере. Но из-за возражений кардиналов Бонифацио Каэтано и Маффео Барберини <...> папа в самом начале был остановлен разумными доводами, которые выдвинули их высокопреосвященства, а также учёным сочинением <...> синьора Галилея по этому вопросу, адресованным госпоже Кристине Тосканской [Лотарингской] около 1614 года...474.

Т. Кампанелла в своих комментариях к оде Маффео Барберини Adulatio Perniciosa, о которой речь пойдёт далее, также упоминает, что благодаря мудрости «нашего божественного поэта» (Барберини) теория («opinio») Коперника вошла «в новый Индекс очищенной от ошибок и истолкованная гипотетически (hypothetice475.

Биограф Барберини Ф. Эрера писал:

Урбан VIII, ещё будучи кардиналом, во время понтификата Павла V, когда был поднят вопрос о запрещении труда Николая Коперника <...> придерживался того мнения, что это сочинение не следует запрещать, в него нужно только внести необходимые исправления, поскольку всё остальное в книге Коперника является полезным, и Григорий XIII использовал это сочинение при исправлении календаря (то есть при введении нового календаря, получившего название григорианского. — И.Д.). Этому совету последовали, и всё было сделано успешно. То же самое суждение было высказано кардиналами [Бонифацио] Каэтано и Беллармино после того, как они проконсультировались с геометрами476.

Впрочем, вполне возможно, что основанием «либерализма» кардиналов Барберини и Каэтано служила их убеждённость в том, что никакие научные теории не могут претендовать на отражение реальности в силу тезиса о божественном всемогуществе (о чём подробнее пойдёт речь в следующем разделе). Допустим, что в будущем появятся новые доводы в пользу теории Коперника. Однако для последователей «волюнтаристской» теологии это мало что меняет, поскольку никакая научная  {174}  теория не способна раскрыть божественный замысел, а потому не может претендовать на истинность. Иными словами, никакие научные построения ничего не доказывают и не выявляют никаких причинно-следственных связей. Кроме того, если все «доказательства» физической истинности гелиоцентрической теории могут быть отброшены a priori на философских и теологических основаниях, а также по соображениям здравого смысла, то о чём тогда вообще беспокоиться?!

О Маффео Барберини, ставшем в 1623 году папой под именем Урбана VIII, речь пойдёт далее. Что же касается Бонифацио Каэтано477, то это был весьма образованный прелат, живо интересовавшийся астрономией и астрологией. В начале 1616 года (а возможно, и ранее) он обратился к доминиканцу Томмазо Кампанелле, находившемуся тогда в неаполитанской тюрьме, прося того высказать своё мнение по поводу взглядов Коперника и Галилея на строение Вселенной. Как вспоминал позднее сам Кампанелла (в письме Урбану VIII от 10 июня 1628 года): «Я написал “Apologeticus pro Copernico et Galilaeo” по просьбе кардинала Бонифацио Каэтано, когда в инквизиции спорили о том, является ли их (то есть Коперника и Галилея. — И.Д.) мнение еретическим»478. На вопрос Каэтано Кампанелла ответил небольшим трактатом, который был издан в 1622 году во Франкфурте протестантским издателем Тобиасом Адами. По-видимому, Адами и дал этому сочинению название «Apologia pro Galileo». Я не буду здесь детально рассматривать взгляды и аргументацию Кампанеллы, замечу только, что в Apologia он защищал не столько гелиоцентризм, к которому этот почитатель Телезио вряд ли относился с симпатией и тем более с пониманием, сколько интеллектуальную свободу вообще и право учёного высказывать свои взгляды в частности.

Возвращаясь к Каэтано, следует отметить, что само желание кардинала разобраться в научной стороне дела и получить информацию о предмете спора говорит, как выразился Фан-толи, «об интеллектуальной честности Каэтано»479. Видимо, не случайно, что именно Каэтано было поручено внести необходимые исправления в текст «De Revolutionibis». Однако исполнить это поручение кардинал не успел, он скончался 29 июня 1617 года.  {175} 

Что касается Беллармино, то тот, видимо, согласился с доводами Барберини и Каэтано. Во всяком случае, в тексте декрета, как, кстати, и в увещании Галилея, термин «еретическая» по отношению к теории Коперника не фигурировал. Формулировка декрета («ложное и целиком противное Священному Писанию пифагорейское учение») явилась результатом компромисса между теми кардиналами, которые (вместе с Павлом V) поддерживали квалификацию коперниканского учения, данную «отцами-теологами», и теми, кто не считал это учение еретическим.

Уместно привести ещё одно свидетельство, относящееся к рассматриваемым событиям. 8 июня 1624 года Галилей писал князю Чези:

Вчера [кардинал] Цоллерн отбыл в Германию480. Он сказал мне, что накануне имел разговор с его святейшеством о Копернике и упомянул, что все еретики (имеются в виду протестанты, то есть Цоллерн решил сыграть на межконфессиональных распрях, мол, раз те гелиоцентризм принимают, то как бы Римской курии не попасть в неловкое положение, если это учение окажется-таки истинным. — И.Д.) придерживаются этого (то есть коперниканского. — И.Д.) мнения и считают его наиболее достоверным (что, конечно, было неправдой, но когда добиваешься чего-либо от святейших мира сего, правду последним сообщать необязательно. — И.Д.) и что нам поэтому надлежит в любых наших определениях по этому вопросу проявлять сугубую осторожность. На это святейший отец (быстро сообразивший, куда клонит кардинал. — И.Д.) заметил, что Святая Церковь не осуждала эту теорию как еретическую и не намерена это делать впредь, она только указала «на известную опасность этой теории. Однако не следует бояться того, что когда-либо будет доказана её истинность»481.

В-третьих, обращают на себя внимание также некоторые текстологические изменения, приключившиеся с декретом. Как отметила Фельдхей, «существует различие между документом зачитанным (1 марта. — И.Д.) и подписанным (3 марта. — И.Д.) ...Согласно зачитанной версии, эти книги (то есть «все прочие [книги], кои учат тому же», что и трактаты Фоскарини, Коперника и де Цуньиги. — И.Д.) должны быть “соответственно полностью или на время запрещены”. Согласно же подписанной версии, они все должны быть “запрещены”»482. Полагаю, однако,  {176}  что доктор Фельдхей здесь не совсем права. Сопоставим соответствующие тексты:


1 марта 1616 года

3 марта 1616 года

«...Copernicum vero et Didacum Astunica suspendendos esse donee corrigantur [90r], aliosque omnes idem decentes respective prohibendos vel suspendendos»

«...censuit, dictos Nicolaum Copernicum De revolutionibus orbium, et Didacum Astunica in Job, suspendendos esse, donee corrigantur; librum vero Patris Pauli Antoni Foscarini Carmelitae omnino prohibendum atque damnandum; aliosque omnes libros, pariter idem docentes, prohibendos; prout praesenti Decreto omnes respective [Congregatio] prohibet, damnat atque suspendit»


Как видим, в подписанном декрете suspendendos относится к книгам Коперника и де Цуньиги, a prohibendum и damnandum — к «Lettera» Фоскарини, как и в первоначальном варианте декрета, зачитанном 1 марта. Что же касается «прочих книг, кои учат тому же», то эта фраза («aliosque omnes libros, pariter idem docentes») из подписанного варианта примыкает к предыдущей, то есть речь в ней идёт о сочинениях типа «Lettera» Фоскарини. А что касается прокоперниканских работ вообще, то они, согласно последней констатации — «prout praesenti Decreto...», — могут быть как полностью запрещены, так и временно (donee carrigantur) изъяты из обращения.

Таким образом, никаких принципиальных расхождений в приведённых текстах нет, но известная неопределённость в подписанном тексте действительно имеется, поскольку слово omnes в заключительной части цитированного выше фрагмента должно, строго говоря, относиться — при том, как построена фраза — лишь к сочинениям типа опуса Фоскарини, а не к тем, авторы которых не ставили своей задачей согласовать экзегезу Писания с «пифагорейским учением». Но что в самом деле вызывает недоумение, так это версия того же декрета, появившаяся в очередном сводном Индексе, опубликованном в 1619 году (Edictum  {177}  librorum qui post Indicem fel. rec. dementis VIII prohibiti sunt). Там мы не находим никаких альтернатив типа prohibet, damnat atque suspendit, там с солдатской прямотой было заявлено, что libri omnes docentes mobilitatem Terrae et immobilitatem Solis запрещаются, то есть запрет стал всеохватным, без всяких там donee corrigatur.

Поразительно, что Галилей уже 6 марта 1616 года в письме Курцио Пиккене, госсекретарю великого герцога тосканского, проявил удивительную осведомлённость о том, какие именно изменения предполагалось внести в книгу Коперника

...Из предисловия [-посвящения] Павлу III, — писал Галилей, — будут изъяты десять строк, в которых Коперник говорит о том, что его учение, как он полагает, не противоречит Писанию. Как я понимаю, они могут убрать по слову там и сям (una parola in qua e in la), где два или три раза он называет Землю звездой (sidus). Исправление этих книг поручено его высокопреосвященству кардиналу Каэтано. Другие авторы не упоминаются483.

Действительно, исправления, внесённые Франческо Инголи484, бывшим помощником кардинала Каэтано, в целом носили именно тот характер, о котором писал Галилей485. События развивались следующим образом.

На заседании Конгрегации Индекса 2 апреля 1618 года, проходившем под председательством Беллармино, выступил Франческо Инголи, который отметил, что труд Коперника «очень полезен и необходим для астрономии (yalde utilis et necessarius ad Astronomiam)», и потому он предлагает внести в него необходимые исправления («emendatus et correctus»). Как следует из протокола, Инголи исходил из того, что ранее «De revolutionibus» был полностью запрещён («jam prohibitus»), и он, Инголи, предлагает разрешить пользоваться этой книгой, после того как в неё будут внесены исправления486. Из сказанного ясно, что к началу апреля 1618 года формулировка декрета от 5 марта 1616 года в отношении книги Коперника, а также, по-видимому, трактата де Цуньиги уже была ужесточена, и именно эта более жёсткая формулировка была внесена затем в сводный Индекс (Edictum) 1619 года, то есть вместо исправления сочинений Коперника и де Цуньиги, как предписывалось декретом от 5 марта  {178}  1616 года, решили исправить сам декрет. Трудно сказать, кому принадлежала эта инициатива (кардинал Сфондрато скончался 14 февраля 1618 года, и в принципе можно допустить, что он успел-таки ещё раз отредактировать декрет 1616 года), но кто бы это ни был, сам факт изменения декрета, одобренного папой, свидетельствует о серьёзных разногласиях в курии.

Тем не менее предложение Инголи приняли, и было решено отправить труд Коперника «достопочтеннейшим отцам-иезуитам, преподавателям математики в Collegio Romano» с целью определить, как и какие поправки и изменения в его тексте надлежит сделать («ad effectum ut ipsi etiam videant an aliquis mondus excogitari possit, ut talis liber corrigatur»)487.

На следующем заседании Конгрегации Индекса, 3 июля 1618 года, Беллармино сообщил, что отцы-иезуиты — Гринбергер и Грасси — внимательно рассмотрели и полностью одобрили поправки Инголи488. Иными словами, они согласились с тем, что все астрономы должны иметь возможность пользоваться книгой Коперника.

Некоторые детали, связанные с внесением исправлений в эту книгу и новым предисловием к ней, обсуждались также на заседаниях Конгрегации Индекса 7 сентября, 9 октября 1618 года, 28 февраля 1619 года и 31 января 1620 года489, причём на последнем собрании кардиналы распорядились, чтобы все исправления ещё раз были им представлены. Возможно, их высокопреосвященства решили не принимать каких-либо определённых решений в отсутствие Беллармино.

Кроме того, в протоколе заседания от 28 февраля 1619 года имеется запись о том, что Конгрегация Индекса постановила запретить книгу Кеплера «Epitome Astronomiae Copernicanae», изданную в 1618 году в Линце490. Инициатором запрета стал всё тот же Инголи. Отмечу также, что Барберини присутствовал на заседаниях 7 сентября 1618 года, 28 февраля 1619 года и 31 января 1620 года.

1 мая 1620 года Конгрегация Индекса наконец приняла окончательное решение491:

[193] Конгрегация состоялась во дворце его высокопреосвященства достопочтенного синьора кардинала Беллармино в присутствии их  {179}  высокопреосвященств, досточтимых синьоров кардиналов Беллармино, [М.] Барберини, [Дж.Г.] Миллини, [О.] Ланчелотти, [П.] Убальдини, [С] Кобеллуцци, [А.] Орсини и управляющего Апостольским дворцом. <...>492

[197] А также секретарь предложил, если то будет угодно их высокопреосвященствам, чтобы исправления [сочинения] Коперника были бы наконец опубликованы, etc.

И их высокопреосвященства решили, что они могут быть опубликованы.

[Декрет]

Обращение к читателю Николая Коперника (Monitum ad. Nicolai Copernici lectorem) и его исправление493.

Хотя отцы Конгрегации Индекса признали необходимым полностью запретить сочинение прославленного астронома (nobilis Astrologi) Николая Коперника “De Mundi revolutionibus”494 по причине того, что в нём принципы, касающиеся положения и движения земного шара, несовместимые со Священным Писанием и его истинным и католическим толкованием (что христианин никак не должен терпеть), изложены не как гипотетические (non per hypothesim tractare), но без колебаний защищаются как истинные, тем не менее в силу того, что это сочинение содержит много вещей, очень полезных для государства (in iis multa sunt reipublicae utilissima495), отцы единодушно сошлись на том, что сочинения Коперника, напечатанные до сих пор, должны быть разрешены. И разрешаются они при условии, что будут скорректированы в соответствии с прилагаемым ниже исправлением тех мест, где он [Коперник] обсуждает положение и движение Земли не гипотетически (ex hypothesis), но как утверждение (sed asserendo). Что же касается книг496, кои могут быть напечатаны в будущем, то они разрешаются при условии, что в них нижеперечисленные места будут исправлены следующим образом и настоящие поправки будут помещены перед предисловием Коперника». И далее следовал «перечень исправлений тех мест в книгах Коперника, кои представляются заслуживающими исправления (tocorum quae in Copernici Libris visa sunt correctione digna, emendatio).

Данный декрет основывался на списке поправок, предложенных Инголи, и на его общих соображениях, изложенных им в следующей записке, поданной в Конгрегацию Индекса497:  {180} 

[58а] Об исправлении шести книг Николая Коперника «De revolutionibus».

Высокопреосвященнейшим и достопочтеннейшим кардиналам Конгрегации Индекса.

Есть, Высокопреосвященнейшие и достопочтенные отцы, три вещи, о коих Вашим Преосвященствам надлежит проявить особую заботу при исправлении шести книг «De revolutionibus» Коперника. Первая состоит в том, что названные книги Коперника должны быть полностью сохранены и поддержаны ради пользы христианского государства (pro utilitate Reipublicae Christianae conservandos ас sustinendos esse), ибо составление календаря, в коем христианский народ имеет огромную потребность как для определения церковных праздников и обрядов, так и для правильного ведения дел, зависит от астрономических исчислений, [и] в частности, от исчислений, относящихся к Солнцу и Луне и к прецессии [точек] равнодействия, как это видно, исходя из того, что было исполнено для исправления года в понтификат блаженной памяти папы Григория XIII498, или от астрономических вычислений, кои периодически необходимо делать для внесения уточнений (restitutione et reparatione), поскольку, будь то по незнанию всех небесных движений или же по причине некоторых незначительных особенностей уже известных движений, кои ускользают от человеческого ума и накапливаются со временем, сии вычисления не могут дать абсолютно правильного положения звёзд. Уточнения же эти астрономы не в состоянии сделать, если они не располагают данными наблюдений минувших веков [58b], как это ясно видно из написанного Птолемеем в «Almagestum» и Тихо [Браге] в «Progymnasmata». И поскольку книги Коперника наполнены (sint referti) такими наблюдениями, — что ясно тем, кто их читал, — они должны быть полностью сохранены как полезные для государства (ut Reipublicae utiles, conservandi sunt).

Второе, [что необходимо принять во внимание] — это то, что исправление [сочинения] Коперника не может быть сделано в предположении неподвижности Земли, что согласно с истиной и Священным Писанием. Действительно, поскольку Коперник принял в качестве [исходного] принципа три движения Земли и построил на нём все свои доказательства, чтобы спасти видимости или явления небесных движений, то если этот принцип устранить, исправление [трактата] Коперника станет [тогда уже] не поправкой, но его полным разрушением (Copernici emendatio non esset correctio, sed totalis eius destructio).  {181} 

И третье — выбирая средний путь, как это делают в трудных делах, можно сохранить [сочинение] Коперника без ущерба для истины и священного текста (sine praejudicio veritatis, et sacrae pagina), а именно: исправляя только те места, где о движении Земли говорится не гипотетически, но как о реальности (non hypothetice <...> sed secundum realitatem videtur). В самом деле, за исключением очень немногих мест, он [Коперник] говорит либо гипотетически, либо не утверждая истинного движения Земли.

И я говорю также, что это исправление может быть сделано без ущерба для истины и для [59а] Священного Писания. Действительно, наука, которую излагает Коперник, — это астрономия, методу коей непременно присуще использование ложных начал для спасения видимости и небесных явлений (cuius propriissima methodus est uti falsis, et imaginatiis principiis pro salvandis apparentiis, et phoenomenis coelestibus), что очевидно из эпициклов древних [авторов], а также из их эксцентров, эквантов, апогеев и перигеев. И если фрагменты [сочинения] Коперника, касающиеся движения Земли и представленные в негипотетической манере, сделать гипотетическими, то они не будут противоречить ни истине, ни Священному Писанию. Более того, они будут согласовываться с последними в силу природы ложных предположений, повсеместное использование коих наука астрономия сделала неким своим особым правом.

Итак, рассмотрев тщательно эти вещи, приходим к решению об исправлении [сочинения Коперника] следующим образом....

И далее приводится перечень предложенных Инголи исправлений в тексте «De revolutionibus». 15 мая 1620 года этот перечень был опубликован в документе под названием «Monito per l’emendazione dell’opera De revolutionibus orbium coelestium di Niccolo Copernico»499. В тексте декрета обращают на себя внимание три обстоятельства.

Во-первых, декрет, как и «Monito», подписан не Беллармино, а только секретарём. Случай чрезвычайно редкий, а в период с 1613 года по середину XVII века (до издания Индекса 1664 года) — единственный в практике работы Конгрегации Индекса.

Во-вторых, предложения Инголи свидетельствуют о том, что Конгрегация понимала невозможность полного исправления трактата Коперника. Инголи был прав, когда утверждал, что  {182}  подобное изменение привело бы к destructio книги. Об этом же, напомню, писал и Галилей ещё в марте 1615 года:

Что касается учения Коперника, то оно, по моему мнению, не допускает компромиссы (non è сарасе di moderazione), так как существеннейшим его положением и основным утверждением является утверждение о движении Земли и неподвижности Солнца; поэтому его следует или целиком осудить, или принять таким, как оно есть...500.

Поэтому «исправлению» подверглись лишь некоторые фразы трактата Коперника, где идеи новой космологии выражались в наиболее отчётливой форме501.

И, в-третьих, декрет датирован только годом, а число и месяц его принятия не указаны ни в протоколе, ни в издании Индекса 1624 года. Возможно, это небрежность секретаря, но возможно, ещё одно свидетельство особого характера документа.

Что же касается самих исправлений502, то декрет 1620 года мало что изменил в тексте Коперника503. Многие фрагменты «De revolutionibus», в которых идеи гелиоцентризма и геодинамизма выражены достаточно ясно и рельефно, и отнюдь не в гипотетической манере, остались нетронутыми.

Декрет 1620 года со всей отчётливостью отражает маневрирование курии между идеологией и практической полезностью, случай, замечу, далеко не первый и не последний в мировой истории, ибо редко когда государство способно неотступно придерживаться идеологических догм; время от времени возникают кризисные ситуации, размывающие идеологию, когда практические соображения (выгоды, престижа, безопасности и прочие raisons d’État) вынуждают правителей действовать не в соответствии с их идеологической риторикой, а по принципу: «Думай, что хочешь, но бомбу нам сделай!»

И, разумеется, вся эта сложная игра санкций, абсолютных запретов и запретов donee corrigatur, увещаний и одобрений отражала глубинное столкновение различных интеллектуальных традиций, разделявшее курию на соперничающие группировки504.

В итоге к 1624 году, когда вышло очередное издание Индекса, в котором были отражены все исправления, внесённые ранее  {183}  в книгу Коперника, сложилась следующая ситуация: любой католик на законных основаниях мог познакомиться с гелиоцентрическим учением и свободно обсуждать его (правда, только как гипотезу). Кроме Галилея! Ведь он обещал кардиналу Беллармино и комиссару Сегицци, что вообще не будет высказываться о теории Коперника, «ни письменно, ни устно». Разумеется, тосканскому математику было очень трудно вообразить, что S.ta Madre Chiesa только ему одному во всём католическом мире запретила говорить о том, о чём было официально разрешено говорить всем остальным.

УТЕШЕНИЕ ГАЛИЛЕЯ

Возможно, вызов к Беллармино и последующее увещание стали для Галилея неожиданностью, во всяком случае, события конца февраля — начала марта 1616 года произвели на него угнетающее впечатление. Утешало лишь то, что его имя в декрете не упоминалось. Более того, в мартовском декрете не упоминалась также его книга «Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari».

Впервые за всё время своего пребывания в Риме после 20 февраля он не посылает еженедельного отчёта тосканскому двору. Только в воскресенье 6 марта Галилей пишет госсекретарю Курцио Пиккене, стараясь по мере возможности не драматизировать ситуацию. Письмо начинается с заявления, что он «не писал <...> с прошлой почтой, потому что не имел ничего нового сообщить (sic! курсив мой. — И.Д.), поскольку в это время был поставлен вопрос о принятии решения по тому делу, о котором я говорил вам как о деле, имеющем для меня лишь общественный, а не личный интерес»505. И далее он убеждает адресата, что инсинуации его (Галилея) врагов «не нашли сочувствия у Святой Церкви». Разумеется, Галилей не смог бы долго утаивать сам факт принятия декрета и его содержания, обман тотчас бы раскрылся. Поэтому он пытается на свой лад истолковать смысл документа:

Святая Церковь постановила только, что мнение [Коперника] не согласуется со Священным Писанием, в силу чего запрещаются те  {184}  книги, которые ставят своей специальной целью (exprofesso) доказать, что оно с Писанием не расходится. К таким книгам отнесено только письмо одного кармелитского патера, оно одно запрещено (речь идёт о «Lettera» Фоскарини. — И.Д.)506.

И затем следует цитированный выше фрагмент с разъяснениями, какие именно исправления в книге Коперника предполагается сделать и кому это поручено.

Конечно, он сознавал, что дискредитирующая его информация непременно дойдёт до тосканского двора, причём из самых разных источников, а потому поспешил заранее представить ситуацию в выгодном для себя свете.

Я, следует отметить, к существу этого дела поначалу не испытывал ни малейшего интереса и никогда не стал бы им заниматься, если б мои противники не вовлекли меня в него, — пишет Галилей, слегка лукавя. — Обо всём, что я сделал, можно узнать из моих книг, которые я храню, дабы иметь возможность пресечь злобные нападки и заткнуть кое-кому рот и чтобы показать, что моё отношение к этим материям таково, что даже святой не мог бы относиться к ним с большим уважением и проявить большее усердие к Святой Церкви507.

Опасения Галилея относительно «уловок, клеветы и дьявольских ухищрений» его недоброжелателей были не напрасны, что ясно видно из цитированного выше письма, которое 4 марта, за день до публикации декрета, тосканский посол Гвиччардини написал великому герцогу специально о Галилее. В этом письме, напомню, дипломат сообщал о том, как кардинал Орсини пытался заступиться за Галилея перед папой, но неудачно. При этом Гвиччардини настаивал на немедленном возвращении Галилея во Флоренцию.

...Сам климат Рима становится для него очень вредным (rende molto pericolo questa cielo di Roma), — писал посол, — особенно в сей век, когда наш владыка (il Principe) питает отвращение к литературе (belle lettere) и её людям и не может слышать о новых и тонких научных предметах. <...> Подвергаться большим неприятностям без всякого к тому серьёзного основания, когда из этого нельзя извлечь никакой пользы, а один лишь вред, — я не понимаю, зачем это нужно.  {185} 

И далее Гвиччардини отмечает ещё одно важное обстоятельство:

Галилей действует только в своих собственных интересах и готов подвергнуть опасности не только себя, но и всех тех, кто идёт навстречу его желаниям и позволяет ему убедить себя508.

Такой поворот темы в письме Гвиччардини не случаен. Во-первых, Галилей действительно активно искал союзников и вовлекал в орбиту своих целей и желаний множество людей. В биографиях учёного эти действия описываются, как правило, малозначащими фразами, начинающимися со слов: «Галилей отстаивал...», «Галилей высказывал...», «Галилей убеждал...» и т.п. Тогда как в действительности Галилей хватал каждого, кто, как ему казалось, был готов его слушать, и начинал долго и нудно говорить о своём, наболевшем, по поводу устройства мироздания. Наблюдательный Гвиччардини так и написал об этом во Флоренцию:

...Он [Галилей] темпераментный человек, одержимый и страстный, так что окружающим совершенно невозможно от него отделаться (egli è vehemente, ci efisso et appassionato, si che è impossibile che chi Yha intorno scampi dalle sue mani)509.

Правильно говорили древние китайцы: великий человек — народное бедствие. Во-вторых, в сложившейся ситуации он не спешил покинуть Рим и воспользовался тем, что за несколько дней до принятия декрета ни о чём не подозревавший великий герцог Козимо II попросил его встретить приезжающего в Рим кардинала Карло де 'Медичи (брата Козимо), сопровождать его при посещении папы и на званых обедах для поддержания беседы, в чём Галилей был большой искусник. Разумеется, учёный не мог не воспользоваться случаем, поскольку его появление среди римской знати вместе с кардиналом показало бы всем, что и великий герцог, и церковные власти относятся к нему с прежним расположением. Гвиччардини же, со своей стороны, понимал, что присутствие Галилея в окружении кардинала де Медичи может навредить последнему, ибо Галилей «всех, кто  {186}  попадает в его руки, тотчас же атакует, вмешивая их в свои личные дела», а с такими вещами шутить нельзя, поскольку Галилея воспринимают не как частное лицо, но как официального представителя тосканского двора. Но пока шла переписка, время было упущено, и 30 апреля 1616 года госсекретарю великого герцога оставалось только предупредить Галилея:

...Когда Вы оказываетесь за одним столом с его высокопреосвященством синьором кардиналом, весьма вероятно, что за тем же столом сидят и другие высокообразованные люди (ancora altre persone dotte), а потому Вашей милости следует воздержаться от дебатов по вопросам, которые вызвали преследования со стороны монахов510.

Кроме того, Галилей в ожидании кардинала не сидел сложа руки, но, как выразились его биографы, «pulled strings»511, в результате чего в пятницу 11 марта 1616 года он был милостиво принят папой, и их совместная прогулка продолжалась около 45 минут, о чём Галилео с гордостью доложил во Флоренцию на следующий же день. Судя по этому отчёту, учёный выстроил беседу с его святейшеством тонко и продуманно. Он начал с того, что передал Павлу V приветствие от великого герцога, затем рассказал о причине своего прибытия в Рим, подчеркнув, что отказался от какого-либо покровительства герцога в вопросах, относящихся к вере и благочестию (папа, разумеется, тут же одобрил его чистосердечие), и только затем перешёл к жалобам на происки его противников, уверяя, что сам он во всей этой истории чист и ни в чём не повинен.

Видя ангельское смирение своего собеседника, Павел V поспешил его утешить, сказав, что Галилей «может жить со спокойной душой», так как его «воззрения вполне разделяются и им самим, и всей Конгрегацией, которая не обращает внимания ни на какие клеветнические измышления», и пока он, Павел V, жив, Галилею не о чем волноваться и он всегда будет получать поддержку со стороны верховного понтифика512. Кстати, не свидетельствует ли эта любезность последнего, даже если не забывать, что в его словах присутствовала изрядная доля лицемерия, о том, что поступок комиссара Сегицци, давшего 26 февраля 1616 года Галилею строгое предписание, рассматривался папой по меньшей мере как неуместный (если, конечно,  {187}  Беллармино или кто-то другой вообще доложили Святейшему об инициативе комиссара)?

Но как бы то ни было, папа перед Галилеем (а Галилей перед тосканским двором) сделал вид, что ничего особенного не случилось (да он и в самом деле легко отделался, ведь будь его письмо Кристине Лотарингской опубликовано, оно вместе с «Lettera» Фоскарини наверняка попало бы в Индекс, что заметно подорвало бы репутацию тосканского математика). Однако как выразился каноник Антонио Кверенго в письме кардиналу А. д'Эсте от 5 марта 1616 года, «размышления синьора Галилея растворились в алхимическом дыму, когда Священная канцелярия объявила о том, что разделять его мнение — значит открыто отступать от нерушимых догматов церкви. Итак, мы, наконец, снова на твёрдой [неподвижной] Земле, целые и невредимые, и нам нет нужды летать с ней, подобно насекомым, карабкающимся по поверхности воздушного шара»513. Поэтому беседа с папой вряд ли могла удовлетворить Галилея, и он решает остаться в Риме ещё на некоторое время, чтобы и далее поддерживать свою репутацию и противостоять разного рода слухам и измышлениям, которые после выхода декрета ходили на его счёт по всей Италии. Действительно, утверждали, будто его вызывали на допрос в инквизицию и обвиняли там в ереси, будто Беллармино применил к нему строгие меры и будто в застенках SantVffizio Romano учёного вынудили отречься от теории Коперника и т.д. Эти слухи дошли до друзей Галилея в Пизе и в Венеции, и они поспешили сказать ему слова утешения и поддержки514.

Тосканский двор был сильно обеспокоен событиями конца февраля — начала марта, и потому там настаивали на скорейшем возвращении Галилея.

С огромным удовлетворением, — писал Пиккена Галилею 20 марта 1616 года, — узнали их светлости о милостивой аудиенции, которую Вы получили у его святейшества; и так как им кажется, что Вы восстановили во всех отношениях свою репутацию, то Они поручили мне убедить Вас в том, чтобы Вы успокоились, не занимались бы более этим делом и вернулись как можно скорее. Вы знаете, что их светлости Вас любят и говорят это Вам для Вашего же блага и спокойствия515.  {188} 

Все хотели спокойствия, для чего требовалось прежде всего успокоить Галилея. Но тот успокаиваться не желал и в ответ на письмо госсекретаря со свойственной ему поистине казуистической изобретательностью в поисках нужных аргументов ответил, что указание их светлости на необходимость скорейшего возвращения ещё не означает отмены ранее данного позволения остаться в Риме до прибытия туда кардинала де 'Медичи. Вот ежели такое прямое указание будет дано, то он немедленно покинет Рим. И ещё одна просьба, которой Галилей обеспокоить покладистого Пиккену, — хотелось бы вернуться во Флоренцию в тех же носилочках великого герцога, в которых он оттуда отбыл, а то пойдут, знаете ли, опять всякие разговоры, будто учёный впал в немилость тосканского правителя и т.п.

А что касается указания «не заниматься более этим делом», так это само собой разумеется, поскольку всё дело-то свелось к незначительному исправлению книг Коперника и де Цуньиги, а это уж не его забота516.

Галилей своего добился — ему разрешили остаться в Риме и сопровождать там кардинала де Медичи. Кардинал поначалу планировал прибыть в вечный город к Пасхе, которая в 1616 году пришлась на 2 апреля, но задержался более чем на две недели. Его въезд был обставлен с невиданной помпой, и Галилей был доволен, что не упустил возможности оказаться в эти дни рядом с кардиналом. Любопытно, что, описывая (в письме к Пиккене от 23 апреля) торжества, он, резко сменив тему517, умолчал о своём присутствии на обеде с кардиналом, — во Флоренции это могло вызвать неудовольствие.

Тем временем Гвиччардини продолжал настаивать на немедленном отъезде Галилея из Рима, на этот раз делая акцент на том, что содержание Галилея на вилле Медичи обходится слишком дорого тосканской казне. Посол приказал А. Прими, управляющему виллой Медичи, показать соответствующие счета, и когда увидел, сколько денег ушло на удовлетворение прихотей Галилея и на содержание обслуживающей его челяди, то пришёл в ярость. «Аннибале [Прими] говорит, — писал Гвиччардини Пиккене 13 мая, — что у него [Галилея] огромные расходы и любой может убедиться, что он живёт на широкую ногу (haver fatto una grossa spesa), не говоря уж о том, что воинственный пыл  {189}  Галилея нисколько не убавился и он собирается нанести удар братьям (то есть монахам. — И.Д.), которые настроены против него (я несколько смягчил перевод, в действительности посол выразился резче и вульгарней: «di scaponire i frati», «оскопив братьев». — И.Д.)»518. Участвуя же (за счёт тосканской казны) в шумных застольях, Галилей заводил новые полезные для себя знакомства с известными и влиятельными людьми. Короче, у посла были все основания как можно скорее выпроводить отца современной науки на его историческую родину.

Как только Гвиччардини заговорил о деньгах, шедших на покрытие расходов придворного математика, его доводы подействовали. 23 мая 1616 года Пиккена пишет Галилею:

Вы уже испытали преследования братьев и вкусили их прелесть. Их светлости опасаются, что дальнейшее Ваше пребывание в Риме может принести Вам неприятности, и потому они отнесутся к Вам с похвалой, если теперь, когда вам удалось с честью выйти из положения, Вы не будете более дразнить спящих собак (возможно, здесь намёк на доминиканцев, которые имели прозвище domini canes — псы Господни. — И.Д.) и при первой же возможности вернётесь сюда, так как здесь ходят слухи вовсе не желательные, а братья всемогущи, и я, Ваш покорный слуга, хочу со своей стороны предупредить Вас об этом, доводя до Вашего сведения мнение их светлостей519.

Галилею пришлось начать сборы. Но слухи, о которых упомянул Пиккена, его также сильно беспокоили520, и он решил обратиться напрямую к кардиналу Беллармино, чтобы тот дал ему письменное разъяснение того, что в действительности имело место, разъяснение, которое бы он, Галилей, мог использовать в свою защиту. Беллармино ответил незамедлительно (возможно, понимая, что его свидетельство нужно не только Галилею, но и тосканскому двору):

Мы, Роберто кардинал Беллармино, узнав, что синьор Галилео Галилей был оклеветан в том, что якобы он по нашему принуждению произнёс клятвенное отречение и искренне раскаялся и что на него было наложено спасительное церковное покаяние, с целью восстановления истины заявляем, что вышеназванный синьор Галилей ни  {190}  по нашей воле, ни по чьему-либо ещё принуждению ни здесь, в Риме, ни, насколько это нам известно, в каком-либо ином месте не отрекался от какого бы то ни было своего мнения или учения и не подвергался никаким наказаниям, благотворным или иного рода. До его сведения было лишь (ma solo; первоначально было si bene (хотя). — И.Д.) доведено распоряжение Его Святейшейства, выраженное Декретом Святой Конгрегации Индекса, в котором сказано, что учение, приписываемое Копернику, будто Земля движется вокруг Солнца, а Солнце находится в центре мира, не двигаясь с востока на запад, противоречит Священному Писанию, и потому его нельзя ни защищать, ни придерживаться (non si possa a difendere ne tenere). В удостоверение чего мы написали и подписали сие собственноручно сего 26 мая 1616 года521.

Беллармино в этом документе (именуемом часто attestato или, в англоязычной литературе, Certificate) представляет автором квалификации учения Коперника как противоречащего Священному Писанию папу, видимо, с целью замаскировать компромиссный характер такой оценки, включённой в текст декрета Конгрегации Индекса «после зрелой дискуссии». Очевидно, он хотел замаскировать не только сам факт разногласий среди кардиналов Священной канцелярии в отношении гелиоцентризма, но и поражение, или, как выразился Спеллер, «полупоражение (a semi-defeat)» ригористов («the severist party»)522. Письмо предназначалось для публичного чтения, и кардиналу было важно, чтобы то общество, в котором вращается Галилей (а оно включало в себя просвещённую итальянскую элиту), оценивало события вокруг гелиоцентрического учения так, как то было нужно Святому престолу.

Но и этого свидетельства Галилею показалось недостаточно! Перед отъездом он заручился рекомендательными письмами от кардиналов Франческо Мария дель Монте и Алессандро Орсини, которые отмечали, что учёный полностью сохранил свою репутацию. Эти рекомендательные письма были крайне важны для Галилея (не для Галилея-учёного, но для Галилея-придворного), которому необходимо было любой ценой сохранить расположение и поддержку великого герцога.

4 июня, убедившись, что «нет ненависти более сильной, чем ненависть, которую невежество испытывает по отношению  {191}  к знанию»523, Галилей покинул Рим. К его большому сожалению, в великогерцогских носилочках ему вежливо, но твёрдо отказали, а великогерцогскии мул, изрядно откормившийся в садах Медичи, еле-еле тащил Галилеевы книги, рукописи и одежду. Взял ли Галилео себе лошадь или предпочёл сопровождать медицейского мула пешком, история умалчивает.

Спустя неделю после его отъезда Маффео Каччини, брат Томмазо Каччини, сообщил в письме их третьему брату, Алессандро, что репутация Томмазо в результате последних событий заметно укрепилась524.

FIGLIO DILETTO

По возвращении во Флоренцию Галилей заболел. Он полагал, что причина болезни — нездоровый флорентийский воздух, и в апреле 1617 года перебрался на арендованную им виллу Беллосгвардо (Villa Bellosguardo) на южном берегу Арно, откуда открывался замечательный вид на город и где он замкнуто и плодотворно прожил до 1631 года.

Ему ничего не оставалось делать, как терпеливо ждать изменения ситуации. Рим, конечно, город вечный, но не его обитатели. Павел V и кардинал Беллармино были уже в преклонном возрасте. Возможно, после их кончины позиция церковных властей изменится.

Тем временем учёный пристроил двух своих дочерей в монастырь Сан-Маттео в Арчетри, в 45 минутах ходьбы от Беллосгвардо. Старшая, Вирджиния, взяла себе имя Мария Челеста, а младшая, Ливия, стала Арканджелой. Сын Галилея, Винченцо, который решением великого герцога был признан законным, учился в Пизанском университете.

Теперь, когда Галилей мог наконец-то посвятить себя спокойной работе, он обращается к пересмотру своих прежних сочинений, посвящённых механическому движению, и продолжает, если позволяло самочувствие, астрономические наблюдения. С годами Галилей всё более тяготился придворными обязанностями. В апреле 1624 года он писал, что «играть роль придворного — это занятие для молодых», а он уже слишком стар525.  {192} 

Первый математик и философ великого герцога даже позволил себе манкировать своими прямыми обязанностями. К примеру, он поручил Кастелли заниматься математикой с наследником тосканского престола. В одном из писем мая 1621 года он извиняется за двухмесячную задержку с ответом, так как за всё это время ни разу не посетил Флоренцию и не забирал почту. Галилей ссылается на плохое самочувствие, но анализ переписки показывает, что это не вполне соответствует действительности.

Между тем ситуация и в Риме, и во Флоренции со временем действительно стала меняться. Великий герцог Козимо II, не отличавшийся крепким здоровьем, скончался 28 февраля 1621 года. Его сменил сын, Фердинандо II, которому едва исполнилось 10 лет, и потому эрцгерцогиня Мария Магдалина, мать Фердинандо, стала регентшей526.

В Риме в том же 1621 году в лучший из миров перешли папа Павел V и кардинал Беллармино. Комиссар инквизиции Сегицци покинул город, отправившись епископом в свой диоцез. Таким образом, три человека, которым была хорошо известна вся история с увещанием, сошли со сцены.

Новый папа — 67-летний Алессандро Лудовизи из Болоньи, больной и слабый, — занял престол Святого Петра 9 февраля 1621 года под именем Григория XV. Джованни Чамполи был назначен папским секретарём, он вёл переписку с коронованными особами и прелатами. Герцог Вирджинио Чезарини, племянник Чези, стал управляющим папским двором, то есть фактически помощником и советником папы в сугубо конфиденциальных вопросах. Оба они — Чамполи и Чезарини — были членами Accademia dei Lincei и почитателями Галилея. «Никогда не было недостатка в царях и великих правителях, — писал Чамполи Галилею 15 января 1622 года, — но людей, подобных вам, не сыскать не только во всей провинции, но и во всём столетии»527.

Чамполи относился к учёному с искренней симпатией и даже с восторгом. 27 мая 1623 года, после аудиенции у верховного понтифика, он сообщает Галилею, как в течение получаса расхваливал его папе, и добавляет, имея в виду события 1616 года:

Если бы Вы в те дни имели тех друзей, которых имеете ныне, то, возможно, не возникло бы никакой необходимости искать способы  {193}  нейтрализовывать, выдавая в качестве замечательных выдумок, те прекрасные идеи, коими Вы просветили наш век528.

8 июля 1623 года Григорий XV скончался. В этот день в Риме находились только тридцать четыре члена кардинальской коллегии. Они на следующий день открыли конклав, который начал заседания по окончании девятидневного периода траура (novemdiales), 19 июля, когда прибыли ещё девятнадцать кардиналов и один присоединился позднее. В итоге в конклаве участвовало 54 члена Священной коллегии кардиналов (Sacrum Cardinalium Collegium). Чамполи, как предписывала традиция, произнёс проповедь, чтобы подготовить прелатов к выполнению ответственной задачи — выяснению, кого из них Господь желал видеть на престоле Святого Петра529. (Кстати, именно Григорий XV в 1621 году издал буллу «Aeterni Patris», в которой ввёл нормы выборного процесса, а в следующем году установил церемонии, которые должны быть выполнены при голосовании.)

Выборы нового верховного понтифика шли туго. Запертые в душной Сикстинской капелле Ватиканского дворца кардиналы голосовали дважды в день, утром и вечером, в течение восемнадцати суток, но набрать две трети голосов никому не удавалось. Каждому претенденту говорилось много тёплых слов, но после тайного голосования оказывалось, что ему отдали всего несколько голосов. К 29 июля наметился компромисс в пользу избрания Маффео Барберини, который всегда держался в стороне от кардинальских фракций и интриг, поддерживая хорошие отношения с другими прелатами. Весь следующий день прошёл в консультациях и переговорах. Однако в условиях острой борьбы (отчасти носившей политический характер) и взаимного недоверия никакие договорённости нельзя было считать надёжными. Видя шаткость своей позиции, Барберини 31 июля попросил своих сторонников не выдвигать более его кандидатуру. Между тем сильная жара и начавшаяся вспышка малярии затрудняли работу конклава530. Несколько кардиналов заболели. Один из дипломатов докладывал, что «конклависты» заняты не столько выборами папы, сколько вычёркиванием претендентов, а потому без божественного вмешательства им понтифика не избрать. 4 августа, когда один из главных  {194}  претендентов на тиару, кардинал Боргезе, вынужден был покинуть конклав по болезни, вновь всплыла кандидатура Барберини. В результате после сложных манёвров 6 августа кардиналы наконец-то смогли произнести долгожданное «Papam habemus!»: пятьдесят из пятидесяти четырёх прелатов проголосовали за пятидесятипятилетнего Маффео Барберини, который взял себе имя Урбана VIII [рис. 1.11]. Как заметил Чамполи, симпатизировавший Барберини, «кажется, моя речь имела лучший результат, чем я ожидал»531. А астролог мог бы добавить, что перелом в ходе конклава в пользу Барберини наступил именно тогда, когда Солнце (главное светило в гороскопе Барберини, ибо он родился, когда оно было в центре небесного свода) перешло из созвездия Рака в созвездие Льва и оказалось в соединении с Юпитером и Сатурном. Многие тогда видели в этом избрании mirabile congiuntura532, первые признаки обновления католической церкви. Новый папа не принадлежал к знатному роду, он был сыном тосканского торговца и племянником апостолического протонотария. Поэтому, став кардиналом, а впоследствии заняв престол Святого Петра, Барберини сделал всё, чтобы «облагородить» своё происхождение. Он, к примеру, сменил неброский и в глазах знати «плебейский» семейный герб — слепни на красном поле — на новый: аристократические три золотые пчелы на голубом фоне. (Легенда гласит: когда во время конклава Барберини ждал результатов голосования, в открытое окно дворца, обращённое в сторону Тосканы, влетел рой пчёл и расположился на стене комнаты кардинала, что было им воспринято как божественное предзнаменование.)

Да что герб, Рим стал гигантским ульем: историки насчитали около 10 000 живописных и скульптурных изображений пчёл, появившихся в вечном городе в период понтификата Урбана VIII. А давний друг нового папы, поэт Франческо Браччолини, который служил секретарём сначала Маффео, а потом Антонио Барберини (брата понтифика), написавший поэму в честь избрания Урбана («L'Elettione di Urbano Papa VIII»), взял себе прозвище Bracciolini dell’Api (ape, итал. пчела). Не было забыто и родство (впрочем, почти неуловимое в провале трёх столетий, но накладывающее на историю рода благородную патину «старой» культуры) с известным флорентийским поэтом Франческо да Барберино, автором назидательного сочинения


 {195} 

Рис. 1.11. Микеланджело Меризи да Караваджо.
Портрет кардинала Маффео Барберини. Ок. 1598.
Флоренция. Частное собрание


«Documenti d’Amore». Барберини окончил Пизанский университет со степенью доктора обоих прав, служил референдарием, губернатором Фано (небольшого города на побережье Адриатического моря), нунцием во Франции, в сентябре 1606 года стал кардиналом и архиепископом Сполето [рис. 1.12]. Взяв себе имя Урбана VIII, Барберини подчеркнул преемственность своего понтификата с понтификатом Урбана II (1088–1099), одного из главных инициаторов Первого крестового похода (1095–1099). Тем самым новый понтифик давал понять, что возглавляемая им церковь — церковь воинствующая и торжествующая, что в условиях противостояния с протестантской Европой и Тридцатилетней войны было нелишним.

Урбан VIII был человеком умным, деятельным и хорошо образованным. Ещё в начале понтификата Павла V (1605–1621) анонимный avvisatore составил несколько биографических


 {196} 

Рис. 1.12. Фрагмент генеалогического древа рода Барберини


очерков-характеристик кардиналов, которые в случае смерти действующего понтифика могли бы претендовать на престол Святого Петра. Относительно Маффео Барберини было сказано, что он «человек большого таланта, пишет хорошие стихи по-итальянски (vulgari), на латыни и на древнегреческом, хотя скорее он человек усидчивый, нежели блестяще одарённый, а кроме того, он натура благодарная, лишённая грязи (sordidezza) и не склонная к подлости»533. О большинстве других возможных претендентов на папскую тиару такого сказано не было.

Восторженную характеристику Барберини (уже после того, как он стал папой) давали многие итальянские литераторы и эрудиты, в частности известный в своё время дипломат и literato граф Фульвио Лодовико Тести534. Правда, едва лишь Святейший тяжело заболел и стало ясно, что в ближайшее время ему предстоит встреча с Господом, восторгаться им как «новым Пиндаром» и верховным понтификом тут же прекратили, а издатели как по приказу перестали перепечатывать его сочинения, тем более что новый папа — Иннокентий X — ненавидел своего предшественника не меньше, чем культуру, да и литературные вкусы к середине XVII столетия заметно изменились.

Но в первой половине 1620-х годов многие восприняли избрание Барберини папой как начало золотого или по крайней  {197}  мере если вспомнить о любви его святейшества к пчёлам, медового века — «VEta fortunate del M[i]ele». Итальянский поэт Джамбаттиста Марино поспешил вернуться из Парижа в Рим, убеждённый, что новый папа — «поэт, virtuoso и наш великий друг». Марино устроили в Риме роскошный приём, но после смерти поэта его поэма «Адонис» («L'Adone») была признана неприличной и без колебаний включена «великим другом» неаполитанца в Index librorum prohibitorum535.

По мнению Барберини, поэзия должна не возбуждать страсти, но очищать душу, вести к катарсису, а следовательно, в его понимании, к христианской добродетели. Примером стихотворцу должны служить библейские герои: Моисей и особенно Давид — поэт, пророк, царь536. В итоге поэзия Барберини носила назидательно-нравоучительный характер. Она была «полностью лишена какого-либо поэтического вдохновения и представляла собой череду общих мест и несносных банальностей»537. Впрочем, известный в своё время музыкант (композитор и лютнист) Иоганн Иероним Капсбергер, который с 1624 по 1646 год состоял на службе у кардинала Франческо Барберини, где сотрудничал, в частности, с композитором Джироламо Фрескобальди и поэтом Джулио Роспильози (в будущем папой Климентом IX), положил 10 стихотворений Урбана на музыку538.

Но самым большим ценителем стихов Урбана был сам Урбан. Микеланджело Буонарроти Младший вспоминал о своей встрече со Святейшим: «Он избавил меня (от обязательного коленопреклонения. — И.Д.) и начал декламировать сотни своих стихов, парафраз и переводов псалмов». Буонарроти попросил экземпляр папских виршей на память. «Он послал меня к своему секретарю, монсиньору Чамполи, который распространял их [сборники стихов понтифика], как если бы это были распоряжения по казначейству». Буонарроти также жаловался, что при папском дворе появилось слишком много роскоши и увеселений: «...Всегда музыка и всегда стихи, музыка и поэзия и днём, и ночью, в каждый час и в каждое время года. Я бы предпочёл слушать пение лягушек»539.

Другой современник, поэт-моралист Агостино Маскарди, заметил: «...Культивирование литературы (при дворе Урбана VIII. — И.Д.) — предмет не декорума, но необходимости»540.  {198} 

Первое и, как бы мы сегодня сказали, пиратское издание поэтических опусов Урбана, когда тот ещё был кардиналом, появилось (правда, без указания имени автора) в 1620 году в Париже по инициативе и на средства Фабри де Пейреска. Дело было так: Барберини в 1618 году послал свою оду, посвящённую Марии Магдалине, итальянскому литератору Джироламо Алеандро, а тот переслал текст в Экс-ан-Прованс Пейреску (Мария Магдалина считалась небесной покровительницей Прованса), после чего кардинальское сочинение стало ходить в списках в парижских салонах и по церквям. Более того, текст оды прикрепляли к живописным и скульптурным изображениям Марии Магдалины. Позднее в руки Пейреска попали и другие поэтические опыты Барберини. В итоге провансальцу пришла в голову идея издать их отдельным сборником. Кардинал не возражал. Первое «официальное» издание «Poemata» (с указанием имени автора и с цензурным разрешением профессоров Сорбонны) вышло в свет в 1621 году. Среди прочих стихотворений в сборник вошла небольшая ода «Adulatio Perniciosa» («Пагубная лесть»), где автор с похвалой отзывается о телескопических открытиях Галилея. 20 августа 1620 года Барберини отправил тосканскому математику собрание кардинальской лирики с трогательной подписью: come fratello (как ваш брат)541.


«Люди любят разглядывать разные вещи», — заметил в «Adulatio» наблюдательный прелат, —

Seu Scorpii cor, sive Canes facem

Miratur alter, vel Iovis asseclas,

Patri sue Saturni, repertos

Docte tuo Galilae vitro


(один [всматривается] в сердце Скорпиона или в сияние Пса542, другой любуется спутниками (букв, приспешниками) или Юпитера, или его отца Сатурна, спутниками, которые ты, учёный Галилео, открыл с помощью своего стекла).

Но предметы, глубокомысленно продолжает Барберини, не всегда таковы, какими кажутся, ведь  {199} 

Non semper extra quod radiant jubar,

Splendescit intra: respicimus nigras

In Sole (quis credat?) retectas

Arte tua Galilae labes


(не всегда вещи, которые сверкают вовне, также сияют и внутри: на Солнце (кто бы мог поверить?) мы наблюдаем чёрные пятна, открытые твоим искусством, Галилео)543.

Любопытно, что эти строки Урбан сохранил в издании, вышедшем в 1634 году, то есть после процесса над Галилеем.

Что же касается отношения Урбана к теории Коперника, то в принципе оно вполне укладывалось в «стандартную» для курии позицию, с тем лишь (впрочем, немаловажным) отличием, что любая космологическая теория (Коперника, Тихо Браге или Птолемея), по мнению нового понтифика, который по складу мышления был более юристом, чем теологом, — не более чем гипотеза, ибо Творец своим всемогуществом может свершить всё, что Ему будет угодно, а слабому человеческому уму не дано постичь тайну Господа, Его божественную волю и тайну божественного творения. Поэтому говорить о физической истинности (или ложности) какой-либо теории, «спасающей явления», не приходится.

Здесь уместно вспомнить фрагмент из восьмой книги «Paradise Lost» Джона Мильтона, когда на вопросы Адама о строении мира архангел Рафаил «по-дружески терпимо отвечал»:


Твою пытливость я не осужу.

Как письмена Господни — пред тобой

Открыто небо, чтобы ты читал,

Дивясь деяньям Божьим; времена

Учился годовые различать,

Часы и годы, месяцы и дни.

Для этого познанья всё равно:

Земля вращается иль небосвод, —

Счисленья были бы твои верны.

Великий Зодчий остальное скрыл

От Ангелов и от людей навек

И не поверил тайны никому,  {200} 

Да не допытываются о ней

Создания, которым подобает

Лишь восхищаться детищем Творца.

Всё мирозданье предоставил Он

Любителям догадок, может быть,

Над ними посмеяться возжелав,

Над жалким суемудрием мужей

Учёных, над бесплодною тщетой

Их мнений будущих, когда они

Исчислят звёзды, создавать начнут

Модели умозрительных небес

И множество придумывать систем,

Одну другой сменяя, им стремясь

Правдоподобность мнимую придать,

Согласовав с движением светил;

Сплетеньем концентрических кругов

И эксцентрических — расчертят сферу

И, циклов, эпициклов навертев,

Орбиты уместят внутри орбит.

Я так сужу, вращенье допустив

Небес, дабы ничтожность уяснить

Причин, что наклоняют разум твой

К сомненьям; но не стану утверждать

Действительность вращенья самого,

Хоть явью кажется оно тебе —

Земному наблюдателю. Творец

От Человека скрыл Свои пути

И небо от Земли Он отдалил,

Дабы самонадеянность людей

В предметах высочайших, для ума

Людского недоступных, потерялась

И не выгадывала б ничего.

Подобная544 гипотеза весьма

Гадательна. Но так или не так,

Устроен мир; и Солнце ли царит

На небе, над Землёю восходя,  {201} 

Восходит ли над Солнцем шар земной;

Вступает ли на пламенный свой путь

С Востока Солнце иль Земля неслышно

И медленно от Запада скользит

И, почивая на своей оси,

Тебя уносит плавно, заодно

Со всею атмосферой, — не томись

В разгадываньи сокровенных тайн,

Их Богу предоставь; Ему служи

Благоговейно; да изволит Он

Своими тварями располагать

По месту пребыванья их. Вкушай

Блаженство, уделённое Творцом,

Эдемом наслаждайся и женой

Твоей прекрасной. Слишком далеки

Просторы неба, дабы ведал ты,

Что там свершается. Итак, пребудь

Смиренномудрым: думай о себе,

О бытии своём; оставь мечты

Несбыточные о других мирах,

О тех, кто там живёт, об их судьбе

И совершенстве. Удовлетворись

Дозволенным познаньем о Земле

И даже о высоких Небесах,

Которое тебе сообщено!545


Однако к Галилею Урбан VIII относился с большой симпатией. Он в меру своих возможностей защищал его в 1616 году (вместе с кардиналом Каэтано) и поддерживал тёплые отношения с учёным после увещания.

Естественно, Галилей с большим энтузиазмом воспринял известие об избрании Барберини папой. Из письма математика Стеллути (август 1623 года) он узнал, что Урбан VIII назначил Чезарини верховным камерарием (maestro di camera pontifico), а Чамполи сохранил своё положение секретаря палаты папских грамот (segretario dei brevi), добавив к нему должность тайного камергера (cameriere segreto). Оба были давними друзьями Галилея. «Мне трудно выразить, насколько я счастлив, — писал  {202}  Галилей Франческо Барберини, — что его святейшество взошли на высочайший престол. Считаю уместным добавить, что отныне остаток моей жизни я проведу в радостном упоении, а встреча со смертью — в какой бы момент она меня ни настигла — не будет для меня так тяжела. Я буду счастлив знать об осуществлении надежд, казавшихся несбыточными и уже было похороненных. Я умру, довольный тем, что увидел в этом мире своего любимейшего покровителя в сиянии славы; не думаю, что кто-либо ещё мог мечтать о подобной радости»546. Спустя два месяца двадцатисемилетний Франческо Барберини, интеллектуал, знаток греческого и латыни, владелец крупнейшей после ватиканской библиотеки Рима, станет кардиналом и правой рукой Урбана VIII.

Разумеется, Галилею очень хотелось отправиться в Рим и встретиться там с новым папой, но болезнь (артрит) в августе 1623 года снова приковывает его к постели. Только 1 или 2 апреля 1624 года он смог наконец покинуть Флоренцию. Предполагалось, что конная повозка доставит его в Акваспарту, где он остановится у князя Чези, которого не видел уже 8 лет. Однако в Перудже, в 40 километрах от имения князя, кучер бесцеремонно высадил Галилея, найдя себе более выгодного пассажира. Не без труда удалось Галилею добраться до Аква-спарты в понедельник 8 апреля. Две недели он провёл в гостях у Чези, узнав там печальную весть о кончине 11 апреля Чезарини. Галилей потерял не только верного друга и почитателя, но и человека, на поддержку которого он всегда мог рассчитывать в будущем (Чезарини имел вполне реальную перспективу стать кардиналом)547.

Разговор с Чези складывался непросто. Последний был увлечён идеей публикации результатов наблюдений за пчёлами, которые он и его коллеги проводили с помощью микроскопа.

Тема была выбрана отнюдь не случайно — изображения пчёл украшали семейный герб Барберини. Благосклонность нового папы была князю крайне необходима, поскольку финансовое положение Чези оказалось в то время катастрофическим. Конечно, созданная им Accademia dei Lincei, как и её основатель, всегда отстаивали идеал свободы научного исследования, но в сложившейся ситуации синьор Федерико не мог поддерживать никакие  {203}  рискованные проекты. Lincei должны любой ценой сохранить и укрепить хорошие отношения с властью. И Чези делал для этого всё возможное. Так, узнав об избрании Маффео Барберини, князь немедленно заказывает для издания «Il Saggiatore» Галилея новую обложку, на которой изображён герб с тремя пчёлами (см. рис. 2.16 к след. разделу), а сама книга тут же посвящается Урбану VIII и 27 октября 1623 года торжественно, в присутствии всей курии, преподносится его святейшеству. Кроме того, Франческо Барберини, ещё не ставший кардиналом, срочно, в конце сентября 1623 года, избирается членом Accademia dei Lincei.

Кардинал-непот в свою очередь принимает к себе на службу в качестве личного секретаря члена Академии, антиквара, покровителя искусств и натурфилософа Кассиано даль Поццо, одного из издателей «Il Saggiatore»548. И в этой ситуации, когда Чези остро нуждался в патронате Святейшего, как нельзя кстати пришёлся великолепный прибор, который Галилей вёз в Рим, — микроскоп (occhialino549), который тосканец создал по голландскому образцу, но с некоторыми усовершенствованиями. Однако будучи в Акваспарте, Галилей, по-видимому, не показал его Чези, поскольку собирался передать микроскоп кардиналу фон Цоллерну, чтобы тот отвёз его в дар герцогу Максимилиану Баварскому550. Но перед тем как прибор попал в руки кардинала, некоторые lincei, в частности Фабер, успели в Риме воспользоваться им для изучения насекомых. «Я рассмотрел [через микроскоп] муху, которую Галилео показал мне, — писал Фабер Чези. — Удивлённый, я сказал ему, что этот превосходный прибор (un bellissimo occhialino) — второй Творец (im altro Creatore), поскольку он делает видимыми вещи, о существовании которых до того не знали»551. Но Чези было не до мух. Пчёлы — вот на что в первую очередь следует смотреть через замечательный прибор Галилея!

В сентябре 1624 года Чези наконец получает от тосканца микроскоп ещё более совершенной конструкции. «Я с безграничным удивлением наблюдал [через occhialino] великое множество мельчайших животных, — писал учёный своему другу и патрону, — из которых блоха — самое ужасное, а комар и мошка — очень красивы»552. Но Чези нужны были главные насекомые тогдашнего Рима, ибо только при правильном выборе  {204}  темы исследования «наука, политика и панегирик идут рука об руку (science, politics, and panegyric went hand in hand553.

Работа, начатая в конце 1624 года, шла лихорадочными темпами и завершилась тремя вышедшими друг за другом изданиями, приуроченными к празднованию второй годовщины понтификата Урбана VIII. Дата отмечалась широко и шумно. Поэты писали панегирики, музыканты — торжественную музыку, а натурфилософы и математики уверяли папу, что без его покровительства они никогда ничего бы не открыли. Lincei решили льсить тоньше (всё-таки они позиционировали себя как интеллектуальную элиту Италии). Поэтому свои труды они посвятили не непосредственно Урбану, но... пчёлам. Ведь цель Академии — изучать Природу!

Первый дар Академии, поднесённый Святейшему, представлял собой большой (41,6 × 30,7 см) плакат с гравюрой Маттиаса Грейтера под названием Melissographia (от греч. melissa — пчела, мёд)554. В центре гравюры — расположенные в углах правильного треугольника три пчелы, как они наблюдались в микроскоп Ф. Стеллути. Вокруг пчёл изображены разнообразные растения.

Галилей же, направляя стопы в Рим, преследовал свою цель — получить возможность для дальнейшей защиты коперниканства, надеясь, что Чези ему поможет. Как видим, намерения и ближайшие планы Чези и Галилея совпадали не вполне, но они «не заглядывали в карты друг друга (didn't see into each other's cards555.

Воскресным утром 21 апреля 1624 года Галилей покинул Акваспарту и поздно вечером следующего дня прибыл в Рим, а утром 23 апреля он уже был принят папой, с которым беседовал в течение часа в присутствии младшего брата его святейшества кардинала Антонио Барберини Старшего, устроившего эту аудиенцию. На следующий день, в среду, Галилей был принят Карло де 'Медичи, братом Козимо II, и кардиналом Франческо Барберини, племянником Урбана.

Вместе с тем Галилей, которому в феврале 1624 года исполнилось 60 лет, проявлял крайнюю осторожность и уже далеко не всем, как то было ранее, спешил рассказать о главной цели своего визита. Определённую надежду он возлагал на кардинала Фридриха фон Цоллерна, который обещал «поднять этот  {205}  вопрос (Галилей не уточняет, о чём именно идёт речь, надеясь, что адресат, князь Чези, догадается. — М.Д.) в беседе с его святейшеством»556. Но Урбану было не до коперниканства. Верховного понтифика волновала куда более важная в тот момент политическая проблема, вставшая перед Святым престолом: как сохранить нейтралитет в продолжавшейся уже шесть лет войне, названной впоследствии Тридцатилетней (1618–1648). Главная забота Урбана VIII — не стать габсбургской imperial puppet, то есть сохранить независимость папской власти в первую очередь от испанских Габсбургов. Поэтому он поддержал Ришелье в его борьбе против Испании и Австрии (подробнее об этом далее).

Галилей понимает — сейчас папе не до него, и 23 мая он сообщает Иоганнесу Фаберу, врачу из Баварии, члену Accademia dei Lincei, что через шесть дней собирается покинуть Рим. «Я надеюсь, — пишет в свою очередь Фабер Чези 24 мая, — что кардинал Цоллерн сумеет вытянуть из папы хоть что-то о системе Коперника»557. Наконец-то в переписке, так или иначе связанной с пребыванием Галилея в Риме весной 1624 года, была ясно указана главная цель его визита, как говорят англичане, let the cat out of the bag. Но ждать, пока Цоллерн встретится с папой, пришлось долго, до начала июня. И Галилей ждал.

1 июня в апартаментах Цоллерна собрались: Галилей, Фабер, отец Никколо Риккарди (доминиканец, давший Imprimatur на публикацию «Il Saggiatore») и некий Гаспар Шопп, немецкий протестант, перешедший недавно в католичество. «Мы выяснили, — сообщил Фабер Чези, — что отец Мостро (P[adre] Mostro, то есть Никколо Риккарди; см. о нём далее. — М.Д.) всецело на нашей стороне (molto per noi), но он не советует в данное время вновь начинать остывшие споры»558.

По поводу этой встречи Галилей не без покровительственной иронии писал Чези 8 июля, что её участники «конечно, не в состоянии говорить об астрономии стихами, как они того желали бы, но твёрдо держатся мнения, что [астрономические рассуждения] — не предмет веры и не следует привлекать [к их обсуждению] Священное Писание. Что же касается их истинности или ложности, то отец Мостро не поддерживает ни Птолемея, ни Коперника, а довольствуется собственным суждением — небесные тела без всяких усилий движутся ангелами...»559.  {206} 

Наконец 7 июля кардинал Цоллерн смог поговорить с Урбаном VIII, о чём я уже писал выше. Замечу, что это не была специально устроенная встреча для обсуждения статуса гелиоцентризма. Всё гораздо проще: Цоллерн уезжал в свой диоцез в Богемию и, как полагается в таких случаях, нанёс визит вежливости верховному понтифику, затронув в разговоре с ним и вопрос о теории Коперника. Ответ папы был не намного лучше позиции «отца Мостро». Фактически Урбан VIII настаивал на том же, на чём и Осиандер, только «инструментализм» (я буду faute de mieux использовать этот термин. — И.Д.) верховного понтифика был откровенно теологизированным: любая астрономическая теория признавалась в принципе недоказуемой, ибо Господь всемогущ и в состоянии множеством способов сделать то, что, как нам представляется, может быть сделано одним-единственным или вообще никаким.

Галилей, в отличие от Цоллерна, за полтора с лишним месяца своего пребывания в Риме встречался с папой шесть раз, решив при этом ряд важных для себя вопросов — о пособиях для сына Винченцо и дочери Вирджинии (Марии Челесты), о назначении во францисканский монастырь в Арчетри, где находилась Мария Челеста, нового духовника560 и т.д. Он даже получил от Святейшего кое-какие подарки. Но нет никаких указаний на то, что в их беседах затрагивалась космологическая тематика. Всё, что Галилей смог узнать о позиции Урбана в этом вопросе, исходило из рассказа Цоллерна. Впрочем, ответ, данный папой кардиналу, можно было бы считать обнадёживающим, ведь Святейший ясно выразился — церковь не осуждала коперниканство как ересь, но только как необдуманное заблуждение. Радовало и весьма благосклонное отношение Урбана VIII к «Il Saggiatore». На большее же рассчитывать не приходилось, и 16 июня 1624 года Галилей покидает Рим в компании друзей-флорентийцев — Микеланджело Буонароти Младшего и епископа Франческо Нори. Он спешит домой, чтобы, как он выразился в письме к Чези, «очиститься».




1 См., например: Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 7: «Инквизиция дважды занималась делом Галилея. Первый процесс, корни которого восходят к началу литературной деятельности Галилея, закончился  {207}  в 1616 году запретом учения Коперника. Второй процесс <...> закончился в 1633 году осуждением Галилея и его отречением. Сообразно с этим работа моя естественно распадается на две части». Выгодский в 1933 году опубликовал только первую часть книги — «Запрет пифагорейского учения». Вторая часть, посвящённая «второму делу», так и не была написана. Термин, хотя и весьма распространённый в литературе, но неточный, потому как лично для Галилея вся описанная далее история закончилась увещанием (его не вызывали на допросы в инквизицию) и последующей радушной аудиенцией, данной ему 11 марта 1616 года папой Павлом V.

2 См. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 146–174.

2 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 61; Vol. XIX. P. 571.

4 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 212–213.

5 Новый шестилетний контракт должен был быть подписан ещё в 1604 году, но власти Республики тянули два года, платя Галилею прежнее жалованье, ссылаясь на нехватку денег в казне. Возможно, за учёного похлопотали влиятельные друзья, в частности Д. Сагредо.

6 Дети Галилея считались незаконными (в церковных записях указано либо что отец неизвестен, либо вообще ничего не сказано). Но впоследствии Галилей сумел добиться официального признания Винченцо своим законным сыном. Дочерей же он отдал в монастырь, видимо, по экономическим причинам: он не мог дать за них приданое, отвечающее его высокому придворному положению.

7 Как профессор университета Галилей не платил налога на производство и торговлю вином.

8 В 1610 году Галилей смог одолжить 400 дукатов (весьма солидная сумма, годовое жалованье большинства профессоров) Чезаре Кремонини под 6% годовых. Кремонини хотя и был самым высокооплачиваемым профессором Падуанского университета, но жил явно не по средствам — два экипажа, шесть лошадей и т.п., и потому постоянно нуждался в деньгах. Когда Галилей покинул Венецианскую республику и отправился во Флоренцию, поддерживавшую Святой престол, с которым Венеция была неизменно в натянутых отношениях, Кремонини расценил этот шаг бывшего коллеги как политическое предательство и заявил, что 400 дукатов он Галилею вернёт, но процентов платить не будет.

9 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 231–234.

10 После переезда во Флоренцию Галилей практически перестал нуждаться в деньгах и считать каждый флорин. Он только два раза попросил выплатить ему годовое жалованье вперёд — в 1614 и в 1628–1629 годах, что было связано в первом случае с устройством дочерей в монастырь (плата при этом была соизмерима с выплатой хорошего приданого), а во втором, как полагают некоторые биографы Галилея (см., например: Wootton D.  {208}  Galileo: Watcher of the Skies... P. 69), — с расходами по выплате приданого для незаконной дочери.

11 К примеру, великому Джамболонье, создателю знаменитого «летящего» Меркурия (Medici Mercury) и «Похищения сабинянок», более сорока лет прослужившему при дворе Медичи, платили в конце жизни около 300 флоринов в год (Trevor-Roper Н. Princes and Artists... P. 109–112, 130). Пожалуй, только Пьеро Гвиччардини, тосканскому послу в Риме, в некоторые годы (sic!) платили столько же, сколько Галилею. Правда, кроме официального жалованья многие придворные получали своего рода премиальные — медали, лошадей, предметы убранства и т.д. Но в любом случае Галилей, тоже не обделённый великогерцогскими щедротами, оказался в десятке самых высокооплачиваемых cortigiani.

12 Biagioli M. Galileo the Emblem Maker... P. 239.

13 Галилей Г. Звёздный вестник... С. 37. Перевод мною слегка изменён.

14 Сам термин «спутники Юпитера» был введён в 1618 году Кеплером.

15 Галилей Г. Звёздный вестник... С. 594 (из письма Галилея Винте от 30 июля 1610 года; описанное в этом письме наблюдение Сатурна было произведено Галилеем 25 июля). Через два года Галилей обнаружил, что звёздочки возле диска Сатурна исчезли, что казалось необъяснимой загадкой. Только в 1655 году Гюйгенс установил, что Сатурн окружён кольцом, которое перестаёт быть видимым земному наблюдателю, когда оно поворачивается к Земле ребром.

16 Галилей Г. Звёздный вестник... С. 23–24. В декабре 1610 года Галилей сообщил тосканскому послу при императорском дворе Джулиано де' Медичи об открытии фаз Венеры.

17 Штекли A.З. Галилей... С. 129.

18 См., например: Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 160.

19 Полный перевод названия: «Звёздный вестник, возвещающий великие и очень удивительные зрелища и предлагающий на рассмотрение каждому, в особенности же философам и астрономам, Галилео Галилеем, Флорентийским патрицием, Государственным математиком Падуанской гимназии, наблюдённые через подзорную трубу, недавно им изобретённую, на поверхности Луны, бесчисленных неподвижных звёздах, Млечном Пути, туманных звёздах и прежде всего на четырёх планетах, вращающихся вокруг звезды Юпитера на неодинаковых расстояниях с неравными периодами и с удивительной быстротой; их, не известных до настоящего дня ни одному человеку, автор недавно первый открыл и решил именовать их Медицейскими звёздами, — в Венеции, у Фомы Бальони, 1610, с разрешения властей и с привилегией» (критическое издание текста см.: Galileo Galilei. Le opere... Vol. III. Pt. 1. P. 53–96). Об астрономических открытиях Галилея см.: Shea W.R. Galileo Galilei: an astronomer at work; Helden A. van.  {209}  Telescopes and Authority from Galileo to Cassini; Biagioli M. «Playing with the Evidence».

20 См.: Фантоли А. Галилей: В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви... С. 94–107; Shea W.R., Artigas M. Galileo in Rome... P. 26–30.

21 Получил он поддержку и от Томмазо Кампанеллы, который, находясь в неаполитанской тюрьме, прочитал «Sidereus Nuncius» и пришёл в восторг оттого, что Галилей «открыл глаза людям, показав им новое небо и новую Землю на Луне» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 23). Вместе с тем Кампанелла советовал Галилею почаще ссылаться на Отцов Церкви и уверять, что именно ими предсказаны его открытия.

22 Плутарх. О лике, видимом на диске Луны.

23 Sitio F. AIANOIA Astronomica, Optica, Physica.

24 Di Ludovico delle Colombe Contro il moto della Terra. Это сочинение не было издано при жизни Галилея и циркулировало в рукописном виде.

25 Впрочем, имя Галилея упомянуто в этой рукописи всего один раз, при этом Коломбе высказывает своё восхищение человеком, открывшим спутники Юпитера. Однако всё сочинение составлено так, что ни у кого не возникало сомнения, с кем в действительности спорил автор.

26 «Ты поставил землю на твёрдых основах: не поколеблется она во веки и веки» (Пс. 104:5; в православной Библии — Пс. 103:5); «Трепещи пред Ним, вся земля, ибо Он основал вселенную; она не поколеблется» (1 Пар. 16:30); «Он распростёр север над пустотою, повесил землю ни на чём» (Иов. 26:7); «Я [премудрость] родилась прежде, нежели водружены были горы ...» (Прит. 8:25); «Кто восходил на небо и нисходил?» (Прит. 30:3); «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Еккл. 1:5) и т.д.

27 Galileo Galilei. Le opere... Vol. III. Pt. 1. P. 290. Сочинение Коломбе написано на итальянском языке, но главный свой вывод автор сформулировал на латинском — видимо, чтобы его позиция была ясна любому образованному европейцу.

28 Ibid.

29 Здесь и далее выражения Святые Отцы и Отцы Церкви (лат. Patres Ecclesiae, греч. 'ЕккХпскнтког Патеру) при написании прописными буквами понимаются (если не оговорено иное) в патрологическом смысле, то есть как почётный титул, используемый с конца IV века применительно к группе выдающихся церковных деятелей и писателей прошлого, чей авторитет имел особый вес в формировании догматики. Их согласное мнение (consensus patrum), выраженное в их сочинениях, составляет важнейшую часть Священного предания. При написании «святые отцы» или «отцы церкви» со строчной буквы подразумеваются современные Галилею теологи и церковные деятели.  {210} 

30 См.: Shackelford J.R. Providence, Power, and Cosmic Causality in Early Modern Astronomy: The Case of Tycho Brahe and Petrus Severinus.

31 Речь здесь идёт о спутниках Юпитера, которые Галилей назвал Медицейскими звёздами в честь семейства Медичи (см. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 146–174).

32 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 100–101.

33 «...Primario nostro Matematico et Filosofo et da noi amatissimo» — так, например, представляет его Козимо II своему послу в Риме Джованни Ник-колини в письме от 27 февраля 1611 года.

34 Видимо, речь идёт о Франческо Марии Бурбоне дель Монте, кардинале и брате одного из первых патронов Галилея, известного инженера и механика маркиза Гвидобальдо дель Монте.

35 Римская коллегия иезуитов, образовательное учреждение, основанное Игнатием Лойолой в 1551 году. В XVII веке обладало всеми признаками «исследовательского университета», объединив на своих кафедрах самых сильных специалистов ордена. В настоящее время носит название Григорианского университета (Universitas Gregoriana Societatis Jesu).

36 Первые два закона были сформулированы Кеплером в трактате «Новая астрономия» (Astronomia nova, 1609):

1. В невозмущённом движении (то есть в задаче двух тел) орбита движущейся точки есть кривая второго порядка, в одном из фокусов которой находится центр силы притяжения. Таким образом, орбита материальной точки в невозмущённом движении — это некоторое коническое сечение, то есть окружность, эллипс, парабола или гипербола.

2. В невозмущённом движении площадь, описываемая радиус-вектором движущейся точки, изменяется пропорционально времени.

Третий закон был предложен Кеплером в сочинении «Harmonices Mundi» (1619):

3. В невозмущённом эллиптическом движении двух материальных точек произведения квадратов времён обращения на суммы масс центральной и движущейся точек относятся как кубы больших полуосей их орбит, то есть

Т12


Т22

 × 

M0 + m1


M0 + m2

 = 

а13


а23

где Т1 и Т2 — периоды обращения двух точек, m1 и m2 — их массы, М0 — масса центральной точки, а1 и а2 — большие полуоси орбит точек. Пренебрегая массами планет по сравнению с массой Солнца, получаем третий закон Кеплера в более простой форме: квадраты периодов обращений двух планет вокруг Солнца относятся как кубы больших полуосей их эллиптических орбит. Формулировки всех трёх законов даны мною в несколько модернизированном виде. См. также: Белый Ю.А. Иоганн Кеплер (1571–1630).  {211} 

37 Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 62.

38 Shea W.R., Artigas М. Galileo in Rome... P. 32.

39 О чём см. далее, в след. части книги.

40 Цит. по: Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 77.

41 Цит. по: Кузнецов Б.Г. Галилей... С. 102–103.

42 См.: Hargreaves-Mawdsley W.N. A History of Academical Dress in Europe; Schmitt CB. The Faculty of Arts at Pisa at the Time of Galileo.

43 Davies J. Culture and Power... P. 133–134.

44 Аналогичные распоряжения делались и позднее, в 1610 и 1613 годах, и только в 1614 году студентам разрешили носить одежду по своему выбору, но скромную («in abitopero modesto, e civile, come si conviene»), профессоров же по-прежнему обязывали носить тогу под угрозой штрафа в 10 скуди (Reynolds A. Galileo Galilei and the Satirical Poem «Contro il portar la toga»... P. 47).

45 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 44.

46 Ibid. P. 296. Ни одного автографа поэмы не сохранилось, но авторство Галилея подтверждается письмом математика и астронома Винченцо Реньери Галилею от 20 февраля 1641 года (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XVIII. P. 302; см. также: Ibid. P. 327). Впервые поэма была опубликована под заглавием «Capitolo del Galileo In biasimo della Toga» в сборнике: Il terzo libro dell’opere burlesche di M. Francesco Berni... P. 177–187.

47 В качестве примера приведу отрывок из первой части диалога Дж. Бруно «Пир на пепле» («La cena de le Ceneri»):

«Смит. Хорошо говорят по-латыни?

Теофил. Да.

Смит. Джентльмены?

Теофил. Да.

Смит. С хорошей репутацией.

Теофил. Да.

Смит. Учёные?

Теофил. Довольно компетентные.

Смит. Благовоспитанные, вежливые, культурные?

Теофил. В известной степени.

Смит. Доктора?

Теофил. Да, сударь. Да, господи, да, матерь Божия. Да, да. Я думаю, что они из Оксфордского университета.

Смит. Квалифицированные?

Теофил. Ну как же нет? Избранные люди, в длинных мантиях, облачённые в бархат. У одного — две блестящие золотые цепи вокруг шеи. У другого — боже ты мой! — драгоценная рука с дюжиной колец на двух пальцах,, которые ослепляют глаза и душу, если любуешься ими. Похож на богатейшего ювелира.  {212} 

Смит. Выказывают познания и в греческом языке?

Теофил. И к тому же ещё и в пиве.

Пруденций. Отбросьте слова «и к тому же ещё», так как это затасканное и устарелое выражение.

Фрулла. Помолчите, маэстро, пока никто с вами не говорит.

Смит. А какой у них вид?

Теофил. Один похож на стража великанши и Оркуса, другой на привратника богини тщеславия» (Бруно Дж. Пир на пепле... С. 74–75).

48 Galilei G. Scritti letterari... P. X.

49 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 156. Рудзанте (Ruzzante, настоящее имя Angelo Beolco; 1502–1542; ruzzante — причастие от глагола ruzzare — резвиться, весело играть) — выдающийся итальянский драматург. Сочинял фарсовые комедии из крестьянской жизни, написанные по большей части на падуанском диалекте. Сам выступал в качестве актёра, исполняя в своих пьесах роль крестьянина Рудзанте (то есть «шутника»), несколько напоминающего маску Арлекина в Commedia dell’Arte.

50 См.: Pease A.S. Things Without Honor.

51В этой поэме поводом для войны становится то, что царь лягушек Вздуломорда утопил мышонка Крохобора, которого перевозил на своей спине. Далее в конфликт вмешиваются боги Олимпа, одни из которых на стороне лягушек, другие — мышей.

52 Европейские поэты Возрождения... С. 142.

53 Поэтический стиль, связанный с высокопарным повествованием о низком предмете, получил название бернеско.

54См.: Tansillo L. Scelte rime burlesche di Mauro, Molza, Bino, Dolce, Lori e Firenzuola.

55 См.: Castelli B. Risposta alle Opposizioni del S. Lodovico delle Colombe... P. 441–47.

56 Galileo Galilei. Le opere... Vol. IV. P. 446.

57Цит. по: Reynolds A. Galileo Galilei's Poem «Against Wearing the Toga»... P. 332.

58 Ibid.

59 Galileo Galilei. Le opere... Vol. IX. P. 213.

60 Ibid. P. 214.

61 Ibid. P. 215.

62 Ibid.

63 Ibid. P. 216.

64 К этому можно добавить, что одежда могла служить средством скрыть настоящий пол своего носителя, что неоднократно обыгрывалось в комедиях переодеваний (и античных, и ренессансных). Примером может служить, скажем, «Каландро (Il Calandro)» кардинала Бернардо Довици по прозвищу  {213}  Биббиена, где глупый муж-рогоносец Каландро влюбляется в любовника жены, переодетого в женское платье. Более известный пример — «Комедия ошибок» У. Шекспира.

65 Galileo Galilei. Le opere... Vol IX. P. 218.

66 Ibid. P. 219.

67 Ibid. P. 220.

68 Ibid. P. 218.

69 Heilbron J. L. Galileo... P. 62.

70 Тема маски, характерная для итальянской, особенно венецианской, культуры, не раз встречается в более поздних сочинениях Галилея. Примером может служить следующий отрывок из «Dialogo»: «Сальвиати. Видите, синьор Симпличио, к чему может привести застарелый предрассудок! Запечатлев в своём воображении за много лет, что небо, а не Земля, обращается в двадцать четыре часа и что, следовательно, полюсы этого обращения находятся на небе, а не на земном шаре, вы не можете даже на час отрешиться от этого привычного взгляда и проникнуться противоположным» (Галилей Г. Диалог... С. 269). К сожалению, приведённый русский перевод выделенного мною курсивом фрагмента реплики Сальвиати не даёт возможности уловить использованную Галилеем аналогию с образом одежды-маски; в оригинале: «spogliarvi quest'abito e mascherarvi del contrario» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. VII. P. 401). Но и сам Сальвиати неоднократно заявляет, что он лишь разыгрывает из себя коперниканца: «Прежде чем идти дальше, я должен сказать синьору Сагредо, что в этих наших беседах я выступаю как коперниканец и разыгрываю его роль как актёр (in questi nostri discorsi fo da Copernichista, e lo imito quasi sua maschera), но не хочу, чтобы вы судили по моим речам о том, какое внутреннее действие произвели на меня те доводы, которые я как будто привожу в его пользу, пока мы находимся в разгаре представления пьесы; сделайте это потом, после того как я сниму свой наряд (та dopo che avro deposto l’abito), и вы найдёте меня, быть может, отличным от того, каким видите на сцене» (Галилей Г. Диалог... С. 230; Galileo Galilei. Le opere... Vol. VII. P. 157–158). В другой реплике Сальвиати, обращаясь к Симпличио, говорит о себе: «я, относящийся безразлично к этим мнениям (речь идёт о разных предположениях относительно свободного падения. — И.Д.) и только на манер актёра в этих наших представлениях замаскировавшийся под Коперника (io, che sono indifferente tra queste opinioni e solo a guisa di comico mi immaschero da Copernico in queste rappresentazioni nostre)» (Галилей Г. Диалог... С. 354; Galileo Galilei. Le opere... Vol. VII. P. 281).

71 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 55.

72 Renan E. Averroes et l’averroi'sme... P. 326.

73 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 296.  {214} 

74 Примером может служит следующий фрагмент из второй песни «Рая»:


И этот строй объемлет, всеединый,

Все естества, что по своим судьбам —

Вблизи или вдали от их причины.

Они плывут к различным берегам

Великим морем бытия, стремимы

Своим позывом, что ведёт их сам.


Пройдя семь небесных сфер, Данте видит, сколь мал и жалок земной мир перед бесконечностью Вселенной:


Тогда я дал моим глазам вернуться

Сквозь семь небес — и видел этот шар

Столь жалким, что не мог не усмехнуться.


Здесь уместно вспомнить также «Сон Сципиона» Цицерона: «Я смотрел с него [с Млечного Пути] на Вселенную, и она представлялась мне великолепной и удивительной. <...> И сама земля казалась мне такой маленькой, что я с сожалением посмотрел на нашу Империю, занимавшую на ней как бы одну точку» (цит. по: Голенищев-Кутузов И.Н. Данте... С. 278).

75 Тифий (Тифис, Ифий) — в греческой мифологии звездочёт, кормчий «Арго» на пути в Колхиду.

76 Marino G. L’Adone... P. 528–530. См. также: Battistini A. «Cedat Columbus» e «Vicisti, Galilaee!».

77 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 454.

78 Именно так в марте 1611 года писал Галилею его падуанский друг, писатель и египтолог Лоренцо Пиньория (L. Pignoria; 1571–1631): «Credami V.S. che la memoria de’Colombi et de Vespucci si rinovara [rinnovera] in lei, et cio tanto piu nobilmente, quant'e piu degno il cielo che la terra» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 66).

79 Strozzi G. La Venetia edificata... Canto 7: 52–57. См. также: Vaccalluzzo N. Galileo Galilei nella poesia del suo secolo... P. lx—lxi.

80 Campanella T. Lettere... P. 241.

81 Кампанелла Т. Город Солнца... С. 96.

82 См.: Olmi G. In essercitio universale di contemplatione e prattica: Federico Cesi e i Lincei... P. 169–236. Титулы синьора Чези звучат, конечно, красиво, но надо сказать, что большая часть его владений представляла собой просто небольшие деревеньки.

83 Слово linceo в итальянском означает «рысь» и «зоркий» (то есть зоркий как рысь), поэтому в отечественной литературе эту академию часто называют «академией рысьеглазых». Об этой академии кроме указанной выше статьи Джузеппе Ольми см. также: Biagioli M. Knowledge, Freedom, and Brothery Love: Homosociality and the Accademia dei Lincei; Freedberg D. The Eye of the Lynx Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History; Gabrieli G. Contributi alia storia della Accademia dei Lincei.  {215} 

Поначалу, до 1609 года, деятельность Академии носила весьма ограниченный характер, но затем наметилось заметное оживление, и к 1625 году она имела отделения, большая часть которых находилась в Риме, Неаполе и Флоренции. Одна из особенностей Ассаdemia dei Lincei состояла в том, что её членами могли быть только мужчины и при этом для них исключались какие-либо интимные контакты с женщинами, поскольку «отвратительная зависимость от женщин» (Il carteggio linceo... P. 71) подрывает целомудренное мужское братство и наряду с ленью, погоней за богатством и выгодным патронатом, а также приверженностью к традиционной натурфилософии препятствует процессу познания мира, ибо вожделение делает человека несвободным. По словам Чези, «вместо подчинения [разуму], как это должно быть, тело узурпирует его авторитет и в результате длительной осады медленно захватывает мысли несведущего ума. В результате ум избегает любой деятельности, и хорошая предрасположенность [к познанию мира] замещается сначала тягой к удовольствиям и праздности, а потом стремлением к роскоши и множеством пустых наслаждений, которых достаточно не только для того, чтобы подавить нашу природную склонность к поиску истины, но и для того, чтобы увести от этого поиска и разрушить даже самых пламенных из нас, когда мы уже находимся на полпути к знанию» (Cesi F. Dei natural desiderio di sapere et Institutione de’Lincei per adempimento di esso... P. 40). Чтобы сохранить природное желание познавать, «кому-то следует обеспечивать тело, так как хороший исследователь почти всегда помнит о нём лишь постольку, поскольку оно обеспечивает чувственное восприятие, необходимое разуму» (Ibid. P. 44–45). Чези считал Accademia dei Lincei именно таким заботливым и строгим смотрителем, «поскольку мы нуждаемся в хорошо организованном институте или армии философов (una militia filosofica) для подвига приобретения знаний, который является таким достойным, таким великим и столь подобающим мужчинам <...> была создана Академия или собрание Lincei» (Ibid. P. 53).

84 Создавая Академию, князь Чези, кроме всего прочего, надеялся определить свой новый статус в изменившемся социальном контексте. Он был свидетелем быстрого упадка старой римской аристократии, в том числе и его семейства, и понимал, что отныне, чтобы сохранить своё положение в обществе, придётся участвовать «in the courtly rat race», конкурируя с агрессивными честолюбцами типа его друга Чамполи. И, конечно, Чези чувствовал себя крайне дискомфортно среди карьеристов и выскочек, окружавших, а подчас и занимавших престол Святого Петра (Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 293).

85 Occhiale — букв, глазной. Другие названия: perspicullum, arundo optica.

86 Компания собралась небольшая, но довольно пёстрая: выходцы из Германии Иоганн Шрек, студент Collegio Romano, в будущем миссионер в Китае, и врач Иоганн Фабер; Ян Эк из Голландии; Франческо Пиффери из  {216}  Сиены, который в 1604 году опубликовал итальянский перевод «Sphaera» Клавиуса; Антонио Персио, математик и астроном-коперниканец; Джулио Чезаре Лагалла, римский философ-аристотелианец; Иоганнес Демизиани, математик кардинала Гонзаги.

87 Автором этого термина был либо Демизиани, либо сам Чези. См.: Rosen Е. The Naming of the Telescope.

88 Между прочим, попасть в члены Академии было непросто. За восемь первых лет её существования в Lincei было принято только четверо, и Галилей, таким образом, стал пятым, не считая самого Чези.

89 Awisi di Roma — букв. «Римские оповещения», прообраз современной газеты. С их помощью римлянам сообщались политические и прочие новости, а также слухи, ходившие по городу.

90 Documenti sul barocco in Roma... Vol. 2. P. 283. Как заметил Марио Бьяджоли, «размер жалованья имел общественную значимость (a public gesture). Если бы Медичи проявили скупость в отношении Галилея, то они тем самым автоматически умалили бы значение Медицейских звёзд в общественном мнении. Жалованье Галилея — это не предмет динамики спроса и предложения, характерной для рыночной экономики, но скорее продукт экономики чести (the economy of honor), характерной для обмена статусными дарами (status-carrying gifts)» (Biagioli М. Galileo, Courtier... P. 37). 1 флорин (fiorino d’oro) был эквивалентен 3,54 г чистого золота.

91 По мнению Фаваро, это был Джованни Никколини, но к этому времени в Рим прибыл новый посланник великого герцога, Пьеро Гвиччардини, который начал принимать дела от своего предшественника, поэтому трудно сказать точно, кто именно сопровождал Галилея на этой аудиенции.

92 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 89.

93 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 242.

94 См.: Burke P. The great unmasker: Paolo Sarpi, 1551–1613. Так назвал Сарпи английский поэт Д. Мильтон («Padre Paolo the great unmasker»): Milton J. Areopagitica: A Speech for the Liberty of Unlicensed Printing, to The Parliament of England // The Prose Works of John Milton... Vol. 1. P. 293.

95 Neue Briefe von Paolo Sarpi... S. 59.

96 «Павел V Боргезе не обладал открытым и восприимчивым умом, он вообще был человеком, умственно довольно ограниченным. Это был твёрдый и угрюмый администратор, канонист по образованию, с характером негибким и доктринёрским. Он как-то сказал, что предпочёл бы давать рабочим новые заказы, чем брать от учёных новые идеи» (Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 111). Что касается отечественной литературы, то в ней такие характеристики верховного понтифика, как «фанатик и мракобес», стали стандартными.

97 Конфликт с Венецией зозник задолго до начала понтификата Павла V. Он имел как политико-экономические, так и теологические корни (см.:  {217}  Лозинский С.Г. История папства... С. 275–281). Обострению отношений между Республикой и курией способствовал запрет венецианских властей отчуждать в пользу духовенства земли и строить культовые учреждения в Республике без разрешения её сената. В ответ Рим устами и пером кардинала Беллармино заявил:

Дух направляет и укрощает тело, поэтому светской власти не дозволено возвышаться над духовной, так же как распоряжаться ею или подавлять её, что было бы равносильно мятежу и языческой тирании. Священнику надлежит судить императора, а не императору священника, ибо абсурдно утверждать, что овца направляет пастуха.

Тогда видный венецианский политический и религиозный деятель, а также друг Галилея Паоло Сарпи, опираясь на французскую доктрину королевской власти, заявил, что светская власть имеет такое же божественное происхождение, как и папская. В ответ Павел V отлучил от церкви все высшие органы Венецианской республики, от дожа до государственных консультантов, и наложил на Республику интердикт. Однако власти Венеции не дрогнули. Они получили поддержку части местного духовенства, а иезуиты, капуцины и театинцы вынуждены были переселиться в Папскую область. Дело чуть было не дошло до полномасштабных военных действий, которые, однако, были приостановлены вмешательством Франции. Начались переговоры, в ходе которых обе стороны пошли на уступки. Курия настаивала на возврате в Республику иезуитов, но дож Венеции Лудовико Донато твёрдо стоял на своём: он не потерпит присутствия на территории своего государства ни одного иезуита.

98 После провала Порохового заговора король Яков I и парламент постановили ввести особую присягу на верность монарху (Oath of Allegiance) для каждого англичанина независимо от его вероисповедания. Павел V запретил английским католикам приносить такую присягу. Как и в случае с Венецианской республикой, конфликт разгорался вокруг вопроса о соотношении статусов светской и папской власти. Когда же Яков I изъявил готовность признать папу главою церкви, но при условии отказа Святого престола от претензий на низложение королей, Павел V заявил, что он не может отказаться от своих прав руководить светской властью, не впадая при этом в ересь.

99 Кстати, он разрешил принявшим христианство китайцам проводить службу на их родном языке.

100 В 1506 году был заложен первый камень новой церкви, строительство которой продолжалось сто двадцать лет. В 1607–1617 годах строительством собора руководил Карло Мадерно. Так как Павел V пожелал, чтобы здание было более вместительным, архитектору пришлось придать ему базиликальный вид. Внутренней отделкой собора руководил Лоренцо Бернини,  {218}  создавший поистине сказочное великолепие, которое превышает возможности человеческого восприятия. Фасад, законченный Мадерно в 1614 году, украшен гигантскими колоннами античного происхождения, между которыми расположены пять дверей, средние из них сохранились от прежней базилики Святого Петра, они были отлиты из бронзы в 1445 году. Над колоннами идёт крупная латинская надпись, где говорится о том, что это здание было построено при Павле V. Так как эти слова находятся как раз над центральным входом, то в Риме стали острить по поводу того, что этот храм скорее Павла, чем Петра (см. подробнее: Фёдорова Е.В. Знаменитые города Италии... С. 187–188).

101 Его сооружение продолжалось с 1590-х годов до середины XVII столетия.

102 Rowland W. Galileo's Mistake.... P. 12. В другом месте своей книги Роуленд, полемизируя с Сантилланой, позволил себе следующее едкое высказывание:

У меня есть сильное подозрение, что, получи проф. Сантиллана возможность встретиться и подискутировать с Павлом V или каким другим ренессансным папой, он вынужден был бы признать свою ограниченность по сравнению с их интеллектуальным совершенством. Ведь, в конце концов, они были ренессансными личностями, исключительными даже по меркам той эпохи» (Р. 223).

103 Galileo Galilei. Le opere... Vol. III. Pt. 1. P. 293–298.

104 Так, например, в письме Б. Винте от 30 января 1610 года Галилей сообщает: «Stampato che sia questo trattato che in forma di awiso mando a tutti I filosofi et matematici» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 280–281; см. также: Ibid. P. 283, 288, 300, 297, 357).

105 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 192; Vol. VI. P. 257.

106 Galileo Galilei. Le opere.... Vol. VI. P. 213, 215, 217.

107 Совет десяти (итал. Consiglio dei Dieci) — орган Венецианской республики, возникший в 1310 году. В его функции поначалу входил надзор за сосланными заговорщиками, но в 1334 году полномочия Совета были расширены — отныне в его ведении находились шпионаж, допросы и тюрьмы. Совет десяти представлял из себя совершенно закрытый и самостоятельный орган. Он обосновался во Дворце дожей. Члены Совета не отчитывались даже перед специальными прокурорами. Кроме того, Совет выполнял цензорские функции. Совет десяти столь широко пользовался анонимными доносами, что в зданиях во многих местах в стенах сделали прорези и прикрепили к ним скульптурные маски, изображающие человеческие лица с открытыми ртами, для опускания туда доносов. Маски эти называли «устами льза», поскольку лев был символом Венеции.

108 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 227–228.  {219} 

109 Rosen Е. The Title of Galileo's Sidereus Nuncius... P. 289.

110 Galileo Galilei. Le opere... Vol. III. Pt. 1. P. 59.

111 Galileo Galilei. Le opere... Vol. VI. P. 388.

112 Ibid. P. 388–389. Я везде сохраняю орфографию источника.

113 Galileo Galilei. Le opere... Vol. III. Pt. 1. P. 295.

114 Оно вошло в третий том пятитомного собрания его сочинений «Opera mathematica» (первые три тома датированы 1611 годом, остальные — 1612-м).

115 «Quae cum ita sint, vident astronomi, quo pacto orbes coelestes constituendi sint, ut haec phaenomena possint salvari» (Clavius Chr. Opera mathematica. T. III. P. 275). А. Фантоли замечает по поводу приведённых слов Клавиуса: «Этой перемене точки зрения отца Клавия Кеплер придавал большое значение...» (Фантоли А. Галилей... С. 123, примеч. 47). Добавлю, что не только Кеплер, но и английский астроном-коперниканец Джон Уилкинс понял цитированную фразу в том же духе. Однако следует отметить, что Клавиус употребил глагол constituere — ставить, помещать, располагать, выстраивать, устанавливать, формировать и т.д., а не, скажем, immutare — менять, изменять. Тем самым он хотел сказать, что Птолемеева космология, в том виде как она традиционно излагалась и понималась, требовала определённых усовершенствований.

116 Цит. по: Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 55–56.

117 См. подробнее: Reeves E. Painting the Heavens: Art and Science in the Age of Galileo; De Renzi S. Courts and Conversions: Intellectual Battles and Natural Knowledge in Counter-Reformation Rome.

118 Цит. по: Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 63.

119 Галилей выехал из Рима в субботу 4 июня, а прибыл во Флоренцию 12 июня 1611 года. Как видим, дорога на родину заняла у него несколько больше времени, чем в Вечный город, возможно потому, что в обратный путь он отправился, заметно обременённый славой.

120 Слово «конгрегация» (от лат. congregatio, то есть собрание) используется в книге в двух разных смыслах — в прямом и в специальном терминологическом. В первом смысле любое собрание кардиналов или иных духовных лиц — конгрегация. Во втором смысле (в этом случае будет использоваться написание с прописной) Конгрегация — это своего рода департамент Римской курии, созданный согласно апостольской конституции «Immensa Aeterni Dei» папы Сикста V (1588), своеобразное ватиканское «министерство». В зависимости от контекста разный смысл может вкладываться и в слово «инквизиция» (от лат. inquisitio, то есть следствие, изыскание): иногда оно означает церковный следственный аппарат вообще, а иногда подразумевает его высший орган, то есть соответствующую Конгрегацию. Верховная Священная Конгрегация Римской и Вселенской  {220}  Инквизиции (лат. Suprema Sacra Congregatio pro Romana et Universalis Inquisitionis) была создана одной из первых в 1588 году, а её истоки восходят к образованной Павлом III 21 июля 1542 года (булла «Licet ab initio») комиссии из шести кардиналов для наблюдения за чистотой вероучения, которая называлась Sacra Congregatio Romanae et universalis Inquisitionis seu sancti officii. Использованный здесь термин Sanctum Officium также обладает некоторой двусмысленностью, отражённой в разнообразии его переводов на русский язык: кроме официальной кальки святой официй используется также святая служба, священное учреждение, священная канцелярия. Во избежание путаницы предпочтение далее будет отдаваться последнему варианту, хотя достичь полного терминологического единства в данном случае невозможно.

121 Galileo Galilei, Le opere... Vol. XI. P. 87–88.

122 См. подробнее: Finocchiaro M.A. Philosophy versus Religion and Science versus Religion: the Trials of Bruno and Galileo; Gatti H. Giordano Bruno and Renaissance Science; Aquilecchia G. Bruno: 1583–1585. The English Experience.

123 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 92–93.

124 Shea W.R., Artigas M. Galileo in Rome... P. 35–36.

125 Фантоли А. Галилей... С. 102.

126 Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 28. Коперниканское учение часто называли пифагорейским, поскольку некоторые пифагорейцы, например Гикет из Сиракуз (Ικετας; 1-я пол. IV в. до н.э.) и Экфант Сиракузский Εκφαντος; IV в. до н.э.), полагали, что Земля движется вокруг своей оси. Весьма любопытно объяснение А.Э. Штекли, по мнению которого Беллармино придерживался следующей тактики: «...Существующее, уж коль оно существует, не отрицают, его выхолащивают» (Штекли А.Э. Галилей... С. 146). А дабы отцы-иезуиты, развивает свою мысль Штекли, «восприняли его [Беллармино] вопросник как инструкцию и не принялись рассуждать о том, о чём их не спрашивают», кардинал попросил астрономов Collegio Romano не переводить зря бумагу, а «ответить на этом же листе». Если трактовать всю эту историю как столкновение страдальца познания с церковными мракобесами, то лучшей версии и не придумать.

127 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 102.

128 «E mi piace ch'ella in particolare non approvi che la luna sia di superficia ineguale e montuosa» (Ibid. P. 118), то есть речь шла об осторожном отношении Клавиуса к утверждению Галилея о неровной поверхности Луны (см. п. 4 в ответе математиков Collegio Romano на запрос Беллармино).

129 Ibid. P. 92. (Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 50). По мнению А.Э. Штекли, сам «кардинал Беллармино, дабы уберечь его [Галилея] от рискованных шагов, предоставляет ему возможность ознакомиться со своим запросом и ответом математиков» (Штекли А.Э. Галилей... С. 147). Значит, так: Беллармино, намереваясь выхолостить астрономические  {221}  открытия Галилея, показывает тому документ, из которого ясно, что эти открытия не являются заблуждением или фикцией, и делает это заботливый кардинал для того, чтобы уберечь Галилея от «рискованных шагов». Каких? Самый рискованный шаг, который, с точки зрения кардинала, мог сделать (и сделал) Галилей, — это последовательно отстаивать истинность гелиоцентрической теории, не имея достаточных доказательств. Интересно, а Коломбе узнал о переписке Беллармино с астрономами-иезуитами тоже от самого кардинала или это Галилей на радостях отписал ему из Рима во Флоренцию — вот, мол, смотри, голубочек, какие люди признали мою правоту?!

130 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 131–132.

131 Ibid. P. 141–155.

132 Ibid. P. 142.

133 Ibid. P. 154–155.

134 Первая часть этих лекций касается, в частности, вопроса о неизменности неба. Беллармино цитирует антиаристотелевские и антитомистские взгляды различных авторов по этому вопросу и, обращаясь к тексту Священного Писания, доказывает, что между землёй и небом нет качественных различий и небо может подвергаться изменениям. Впрочем, он замечает, что мы можем с достоверностью сказать «только то, что небеса существуют, а что там и как, то это мы узнаем лишь тогда, когда туда попадём» (Bellarmine R. The Louvain Lectures... P. 14).

135 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 207. В переводе А. Братина эта фраза звучит нелепо: «...Если бы он [Галилей] задержался здесь ещё подольше, то они, несомненно, смогли бы, в конце концов, убедиться в правомерности его положений» (Фантоли А. Галилей... С. 104). Перевод М.Я. Выгодского (повторенный затем Б.Г. Кузнецовым) хотя несколько точнее, но всё равно искажает и ужесточает сказанное Беллармино: «...Если Галилей зашёл бы слишком далеко, то как бы не пришлось прибегнуть к какой-нибудь квалификации его деяний» (см.: Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 52–53; Кузнецов Б.Г. Галилей... С. 96).

136 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 151.

137 Galileo Galilei. Le opere... Vol. ХГХ. P. 275. И опять-таки мы сталкиваемся с совершенно неадекватным переводом этой записи в русском издании книги Фантоли (Фантоли А. Галилей... С. 103): «Рассмотреть, следует ли на процессе по делу Чезаре Кремонини упомянуть имя Галилея, профессора философии и математики». Ср. с оригиналом записи: «Videatur an in processu Doct. Caesaris Cremonini sit nominatus <...> Galileus, Philosophiae et Mathematicae professor» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 275).

138 Точнее, он был представителем так называемого «падуанского аверроизма», последователем Джакомо Дзабареллы и Пьетро Помпонацци. См. подробнее: Фантоли А. Галилей... С. 60, 82.  {222} 

139 эту nova в 1604 году наблюдали в созвездии Змееносца (почему звезду и назвали Stella Nova Serpentarii) повсюду в Европе. Появление каждой nova ставило аристотелианцев в трудное положение, поскольку этот феномен противоречил перипатетической догме о совершенстве и неизменности неба. Nova была видна в течение полутора лет, её наблюдали многие астрономы, в том числе и И. Кеплер, который посвятил ей трактат «De Stella Nova in pede Serpentarii» (1606), а астрономы Collegio Romano устроили по этому поводу особое собрание (возможно, по инициативе О. ван Мелькоте), на котором было высказано мнение (противоречащее аристотелевскому) о надлунном местопребывании наблюдаемой новой звезды. В Падуе она была замечена 10 октября 1604 года, Галилей наблюдал её 28 октября.

140 См.: Фантоли А. Галилей... С. 68. О Кремонини см. также: Schmitt Ch.B. The Aristotelian Tradition and Renaissance Universities.

141 Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 423. «Посмеёмся же, мой Кеплер, — писал Галилей, — над великой глупостью людской (Volo, mi Keplere, ut rideamus insignem vulgi stultitam). Что сказать о первых философах здешней гимназии, которые с каким-то упорством аспида (aspidis pertinacia repleti), несмотря на тысячекратное приглашение, не хотели даже взглянуть ни на планеты, ни на Луну, ни на зрительную трубу (perspicullum)?»

142 Galileo Galilei. Le opere... Vol. II. P. 165.

143 «Галилей. А что, если ваше высочество увидели бы через трубу все эти столь же невозможные, столь ненужные звёзды?

Математик. Тогда возник бы соблазн возразить, что ваша труба, ежели она показывает то, чего не может быть, является не очень надёжной трубой.

Галилей. Что вы хотите сказать?

Математик. Было бы более целесообразно, господин Галилей, если бы вы привели нам те основания, которые побуждают вас допустить, что в наивысшей сфере неизменного неба могут обретаться созвездия, движущиеся в свободном, взвешенном состоянии.

Философ. Основания, господин Галилей, основания!

Галилей. Основания? Но ведь один взгляд на сами звёзды и на заметки о моих наблюдениях показывает, что это именно так. Сударь, диспут становится беспредметным.

Математик. Если бы не опасаться, что вы ещё больше взволнуетесь, можно было бы сказать, что не всё, что видно в вашей трубе, действительно существует в небесах. Это могут быть и совершенно различные явления.

Философ. Более вежливо выразить это невозможно.

Федерцони. Вы думаете, что мы нарисовали звёзды Медичи на линзе?

Галилей. Вы обвиняете меня в обмане?

Философ. Что вы! Да как же мы дерзнули бы? В присутствии его высочества?  {223} 

Математик. Ваш прибор, как бы его ни назвать — вашим детищем или вашим питомцем, — этот прибор сделан, конечно, очень ловко.

Философ. Мы совершенно убеждены, господин Галилей, что ни вы и никто иной не осмелился бы назвать светлейшим именем властительного дома такие звёзды, чьё существование не было бы выше всяких сомнений.

(Все низко кланяются великому герцогу).

Козимо (оглядываясь на придворных дам). Что-нибудь не в порядке с моими звёздами?

Пожилая придворная дама (великому герцогу). Со звёздами вашего высочества всё в порядке. Господа только сомневаются в том, действительно ли они существуют» (Брехт Б. Жизнь Галилея... С. 719–720).

144 Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 238.

145 Фейерабенд П. Против методологического принуждения... С. 237–281 и след.

146 См. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 92–95.

147 См. обзор ранних теорий зрения в: Ronchi V. Optics: The Science of Vision / Transl. from the Italian and rev. by E. Rosen. N.Y.: New York University Press, 1957. Ср.: Parck K. Impressed Images: Reproducing Wonders // Picturing Science, Producing Art / С A. Jones, P. Galison, A. Slaton (eds.). N.Y.; L.: Routledge, 1998. P. 254, 271; Gilson S.A. Medieval Optics and Theories of Light in the Works of Dante. Lewiston (NY): E. Mellen Press, 2000. — Примеч. К. Иванова с незначительными изменениями.

148 Иванов К. История неба... С. 19–21.

149 См.: Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti a Padova nel 1604... P. 41–49. О Галилее-астрологе см.: Rutkin H.D. Galileo Astrologer... P. 107–143.

150 Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti a Padova... P. 60.

151 Ibid. P. 60–61. Как видим, отношения Галилея с матерью особой душевностью не отличались. Джулия укоряла сына за то, что он вместо того, чтобы жить в законном браке с достойной женщиной, связался с весьма сомнительной особой. Синьора Амманати настаивала, чтобы Вирджинию (старшую дочь Галилео) отняли у безнравственных родителей и отправили жить к ней (Джулии) во Флоренцию. Более того, Джулия писала одному из слуг Галилея, что её зять Б. Ландуччи (муж старшей дочери Вирджинии) много сделал для Галилео, а тот, неблагодарный, даже не ответил на просьбу Ландуччи прислать два-три объектива для телескопа, которые он (Ландуччи) мог бы выгодно продать. Джулия даже подговаривала слугу Галилео украсть несколько объективов и переслать их Ландуччи, но, по-видимому, из этой затеи ничего не вышло (Galileo Galilei. Le opere... Vol. X. P. 268–270, 279). В октябре 1619 года брат Галилео Микеланджело писал с надеждой: «...Наша мать всё ещё очень грозная (ancora cosi terribile), но учитывая её физическую немощь, ей осталось быть с нами недолго, что положит конец  {224}  всем этим конфликтам» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 494). Спустя десять месяцев, в августе 1620 года, Джулия Амманати скончалась.

152 С этой венецианской сиротой Галилей прожил в Падуе с 1600 по 1606 год. У них родилось трое детей: Вирджиния (13 августа 1600), Ливия (18 августа 1601) и Винченцо (21 августа 1606). Расставшись с Галилеем, Марина Гамба, как долгое время полагали многие биографы Галилея, вышла вскоре замуж за некоего Д. Бартолуцци (G. Bartoluzzi). Однако сейчас, видимо, следует согласиться с мнением Джона Хейлброна (Heilbron J.L. Galileo... P. 194) и Альберта Ван Хелдена (http://brunelleschi.imss.fi.it/itineraries/biography/MarinaGamba.html), согласно которому после переезда Галилея во Флоренцию его сын остался с матерью в Падуе, а после смерти Марины в 1612 году был отдан на попечение замужней женщины, которую звали Марина Бартолуцци. (см. также примеч. 6 выше).

153 В 1405 году Падуя стала частью Венецианской республики.

154 Muir Е. The Culture Wars of the Late Renaissance... P. 23.

155 См.: Lazzerini L. Le radici folkloriche dell’anatomia... P. 193–233; Grendler P. The University of Padua 1405–1600... P. 7–17, 36–37.

156 Орден был основан в 1534 году Игнатием Лойолой и утверждён папой Павлом III в 1540 году.

157 Grendler P.F. Italian Schools and University Dreams during Mercurian's Generalate... P. 511–514.

158 Главное здание университета размещалось в Палаццо дель Бо (Palazzo del Во). В 1493 году факультеты университета, располагавшиеся в разных местах города, были переведены в одно здание, в котором ранее была гостиница «У вола» (Albergo del Bove). Название произошло, возможно, от близости гостиницы к кварталу мясников (Bechariarum), где также торговали скотом. В 1552 году на её месте по проекту Андреа Морони было начато строительство нового здания, получившего название Палаццо дель Бо.

159 См.: Donnelly J.P. The Jesuit College at Padua... P. 45–78; Sangalli M. Universita accademie gesuiti... P. vii—xx; Grendler P. The Universities of the Italian Renaissance... P. 479–483.

160 Падуанский университет состоял из двух корпораций: giuristi (юридической) и artisti (искусств, или гимназии, где изучались семь свободных искусств (artes liberales) и все прочие, не юридические, дисциплины). Каждая корпорация имела своего ректора.

161 О взглядах Кремонини см.: Schmitt Ch.B. Cesare Cremonini, un Aristotelico al tempo di Galilei.

162 Favaro A. Lo studio di Padova e la Compagnia di Gesu sul Finire del Secolo Decimosesto... P. 76–84. Об отношении к иезуитам в Венецианской республике см.: Bouwsma W.J. Venice and the Defense of Republican Liberty... P. 253–254 и Bouwsma W.J. Venice and the Political Education of Europe.  {225} 

163 Цит. по: Sangalli М. Cesare Cremonini, la Compagnia di Gesu e la Repubblica di Venezia... P. 210.

164 См.: Ibid. P. 213.

165 Donnelly J.P. The Jesuit College at Padua... P. 46.

166 Цит. по: Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti a Padova... P. 27.

167 См.: Poppi A. Cremonini, Galilei e gli Inquisitori del Santo a Padova... P. 61.

168 Цит. по: Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti... P. 43–44.

169 Тем не менее отцы-инквизиторы не оставили своих попыток лично побеседовать с Кремонини в стенах трибунала. Требования выдать упрямого профессора приходили в сенат Венеции из Рима в 1607, 1608, 1609 и 1611 годах, но ни одно из них не было удовлетворено.

170 См.: Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti... P. 63, 74.

171 Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 29. Вполне взвешенную и адекватную, на мой взгляд, оценку этой протокольной записи можно найти в книге Шея и Артигаса «Galileo in Rome».

Широкий круг знакомых Галилея включал нескольких священнослужителей, а также некоторых известных bon vivants и сомнительных людей вроде Кремонини. Такие знакомства вполне могли вызвать подозрения у Беллармино, но он был порядочным человеком и боялся ошибиться. Проверка же любого, кто распространял новые идеи, была в Риме эпохи Контрреформации делом заурядным. И Галилей, по-видимому, так никогда и не узнал, что его имя упоминалось на собрании кардиналов-инквизиторов» (Р. 36).

172 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 103.

173 Ibid. P. 105–116; P. 107.

174 Ibid. P. 107–108.

175 См.: Drake S. Galileo Studies... P. 159–176; Shea W.R. Galileo's Discourse on Floating Bodies: Archimedian and Aristotelian Elements; Shea W.R. Galileo's Intellectual Revolution... P. 14–48; Galluzzi P. Momento... P. 227–246; Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 170–206; Фантоли А. Галилей... С. 107–109.

176 О дружбе Галилея и Чиголи см.: Kemp M. The Science of Art... P. 93–98; Chappell M. Cigoli, Galileo, and Invidia. См. также: Panofsky E. Galileo as a Critic of the Arts (в сокращённом русском переводе: Панофский Э. Галилей: наука и искусство).

177 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 241–242.

178 Дон Джованни де'Медичи был внебрачным сыном Козимо I де 'Медичи, первого великого герцога Тосканы, и Элеоноры дельи Альбицци. Молодость Джованни провёл в Испании на военной и дипломатической службе. Затем служил в императорской армии и окончил свою военную карьеру главнокомандующим армией Венецианской республики (1616–1617). Кроме того, он увлекался театром, архитектурой, натурфилософией и оккультными дисциплинами (см. о нём: Landolfi D. Don Giovanni  {226}  de’Medici principe intendissimo in varie scienze; Goldberg E. Jews and Magic in Medici Florence).

179  Galileo Galilei. Due Lezioni all'Accademia Fiorentina circa La Figura, Sito e Grandezza dell’Inferno di Dante // Le opere... Vol. IX. P. 29–57.

180 Цит. по: Guerrini L. Galileo e la polemica anticopernicana a Firenze... P. 55–56.

181 Ibid. P. 60.

182 О нём см.: Braunmuhl A. von. Christoph Scheiner als Mathematiker, Physiker und Astronom; Muller A. Der Galileo-Prozess (1632–1633) nach Ursprung, Verlauf und Folgen dargestellt; Dollo C. Tanquam nodi in tabula-tanquam pisces in aqua; Harris S.J. Les chaires de mathematiques.

183 См.: Smith A.M. Galileo's Proof for the Earth's Motion from the Movement of Sunspots; Hutchison K. Sunspots, Galileo, and the Orbit of the Earth; Feldhay R. Producing Sunspots on an Iron Pan: Galileo's Scientific Discourse; Gorman M.J. A Matter of Faith? Christoph Scheiner, Jesuit Censorship, and the Trial of Galileo; Biagioli M. Galileo Countier... P. 63—77; Topper D. Galileo, Sunspots, and the Motions of the Earth: Redux; Mueller R.R. An unblemished success: Galileo's sunspot argument in the Dialogue.

184 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 25.

185 В 1614 году Вельзер был избран членом Accademia dei Lincei и в том же году скончался. См.: Evans R.J.W. Rantzau and Welser: Aspects of Later German Humanism.

186 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 236–237. Кроме того, сам Фабер известил Галилея о наблюдениях Шайнера; см.: Ibid. P. 238–239.

187 [Scheiner Chr.] Apellis Latentis post Tabulam. Tres epistolae De Maculis Solaribus: scriptae ad Marcum Velserum (см. также: Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 25–32). Апеллес (2-я пол. IV в. до н.э.) — придворный живописец Александра Македонского. Свои работы Апеллес выставлял в открытой беседке, а сам, скрываясь за картиной, выслушивал замечания проходящих, так как считал народ более внимательным судьёй, чем самого себя.

188 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 93. Галилей получил экземпляр «Tres epistolae» от Вельзера в январе 1612 года (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 257).

189 Galilei G. Discorso al Serenissimo Don Cosimo II Gran Duca di Toscana intorno alle cose che Stanno in su l’acqua... P. 2 (см. также: Galileo Galilei. Le opere... Vol. IV. P. 64 и русский пер.: Галилей Г. Рассуждение о телах, пребывающих в воде... С. 217).

190 «Annomi finalmente le continuate osservazioni accertato, tali macchie esser materie contigue alia superficie del corpo solare» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. IV. P. 64).

191 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 53.  {227} 

192 [Scheiner Chr.] De maculis solaribus et stellis circa Iovem errantibus, accuratior disquisition ... Augustae Vindelicorum: Ad insigne Pinus, 1612.

193 Biagioli M. Galileo's instruments of credit... P. 161–217. См. также: Schove D.J. Sunspots Cycles; Kunitomo S. The Solar Activity in the Time of Galileo; Hutchison K. Sunspots, Galileo, and the Orbit of the Earth; Moss J.D. Novelties in the Heavens: Rhetoric and Science in the Copernican Controversy... P. 97–125; Shea W.R. Galileo, Scheiner, and the Interpretation of Sunspots.

194 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 112–113.

195 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 303.

196 Видимо, речь идёт о следующем фрагменте из книги Екклезиаста: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки» (Еккл. 1:4) и о комментариях на него авиньонского иезуита Иоанна Лорини (Жана Лорена) «Ioannis Lorini Avenionensis, Societatis Iesu, Commentarii in Ecclesiasten». Но на с. 27–28 этого трактата, где комментируется приведённый библейский стих, термин «акцидентальный» комментатором не используется.

197 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 354–355.

198 Ibid. P. 309.

199 Ibid. P. 301.

200 Вопреки широко распространённому мнению, Галилей вовсе не порывал с теорией импетуса. Он исходил из того, что всякое движение является «вынужденным» и эта «вынужденность» обусловлена действием либо внешнего, либо внутреннего фактора.

201 О приоритетной полемике между Галилеем и Шайнером см.: Favaro A. Sulla priorita della scoperta e della osservazione delle macchie solari; Righini Bonelli M.L. Le posizioni relative di Galileo e dello Scheiner nelle scoperte delle macchie solari nelle pubblicazioni edite entro el 1612; On sunspots: Galileo Galilei and Christoph Scheiner.

202 См. подробнее: Helden A. van. Galileo and Scheiner on Sunspots: A Case Study in the Visual Language of Astronomy.

203 При этом Чези заверил Галилея, что все расходы он берёт на себя.

204 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 404 (письмо Чези Галилею от 29 сентября 1612 года).

205 Ibid. P. 420 (письмо Чези Галилею от 28 октября 1612 года).

206 Galilei G. Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari e loro accidenti (см. критическое издание текста в: Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 71–250). Традиционно заглавие этой работы Галилея переводят как «Письма о солнечных пятнах» (в англоязычной литературе — «Letters on the Sunspots»). Впервые тосканский математик предложил этот заголовок в письме Чези от 5 января 1613 года (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 460).

207 Baldini U. «Legem impone subactis»: Studi su Filosofia e Scienza dei Gesuiti in Italia: 1540–1632... P. 75–119.  {228} 

208 Biagioli М. Galileo's instruments of credit... P. 172.

209 В январе 1612 года Шайнер писал в Рим одному высокопоставленному собрату по ордену: «Господин Вельзер убедил отца провинциала в том, что он [Вельзер] мог опубликовать их (письма Шайнера. — И.Д.) без [разрешения] Общества <...> Вы в Риме не станете раскрывать [подлинное имя] Апеллеса, скрывшегося за картиной, ибо это не доставит удовольствия начальству, да и сам Апеллес того не желает» (цит. по: Biagioli М. Galileo's instruments of credit... P. 173, n. 89).

210 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 428.

211 Ibid. P. 429.

212 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 138–139, 74.

213 Ibid. P. 93.

214 Ibid. P. 139–140.

215 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 438 (письмо Чези Галилею от 30 ноября 1612 года).

216 Ibid. P. 429.

217 Ibid. P. 453.

218 Ibid. P. 471 (письмо Чези Галилею от 26 января 1613 года).

219 Ibid. P. 483 (письмо Чези Галилею от 22 февраля 1613 года).

220 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V P. 238. Прокоперниканские высказывания Галилея можно встретить и в других частях его книги (Ibid. P. 99, 102–103, 140, 188, 195). Так, например, он отмечает, что «для специалиста в области астрономии достаточно понять, что Коперник пишет в “De revolutionibus”, чтобы удостовериться и в том, что Венера обращается вокруг Солнца, и в истинности всей его системы» (Ibid. P. 195).

221 Godman P. The Saint as Censor... P. 11.

222 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 495.

223 Shea W.R., Artigas M. Galileo in Rome... P. 50–51.

224 Rowland W. Galileo's Mistake... P. 137.

225 Лорини пользовался известностью в клерикальных кругах (его приглашали выступить с проповедью в Ватикане), а также большим уважением великого герцога тосканского Козимо II и особенно его матери, набожной великой герцогини Кристины Лотарингской, и его жены Марии Магдалины Австрийской.

226 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 427.

227 Ibid. P. 461.

228 Артуро д'Эльчи — попечитель Пизанского университета, убеждённый перипатетик. В мае 1612 года он выступил с полемическим произведением против Галилея в защиту Аристотелева учения о плавающих телах. Несмотря на псевдоним «неизвестного академика», под которым он выпустил свою книгу, авторство его не было ни для кого секретом.  {229} 

229 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 589.

230 Зиму великий героцог и его двор обычно проводили в Пизе.

231 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 604.

232 Козимо Боскалья — профессор логики и философии Пизанского университета, специалист по Платону и греческой литературе, поэт.

233 Антонио де Медичи — приёмный сын великого герцога Франческо I, дяди Козимо II.

234 Паоло Джордано Орсини — двоюродный брат Козимо II, старший брат будущего кардинала Алессандро Орсини.

235 Вдовствующая герцогиня была известна своей набожностью и всегда слушалась папу (причём любого!), даже если интересы его святейшества расходились с интересами дома Медичи.

236 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 605–606.

237 Если, конечно, как подозревают некоторые историки, эти дебаты не были подстроены специально. Сантильяна назвал их «organized provocation» (Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 40). Возможно, так считал и Галилей.

238 Biagioli M. Galileo Countier... P. 167–168. Бьяджоли даже предположил, «as a thought experiment», что если бы Кастелли не вынудили ввязаться в дискуссию о теории Коперника и Священном Писании, то «Галилею не пришлось бы писать своё “Письмо великой герцогине”, а следовательно, и увещания 1616 года могло бы не быть» (Ibid., P. 168). Не думаю. «Легисты» в любом случае нашли бы способ заставить Галилея начать богословскую полемику.

239 См. характеристику ситуации в католической церкви, данную Д. Линдбергом (Lindberg D.C. Galileo, the Church, and the Cosmos... P. 44–45).

240 Ибо то, что происходило за столом великого герцога, в кратчайшие сроки становилось известным самому широкому кругу лиц как в Тоскане, так и далеко за её пределами. Впрочем, Галилей и сам приложил руку к тому, чтобы научная полемика стала публичной, издав «Рассуждения о плавающих телах» и «Письма о солнечных пятнах» на итальянском языке, а не на латыни, как он это сделал в случае публикации «Sidereus Nuncius».

241 Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 40.

242 Или, что более вероятно, завершает начатое ранее письмо.

243 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 281–288. См. также: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 135–142.

244 Как отметил Д.Е. Фурман, в рамках протестантизма сложилась абстрактная модель исследовательской деятельности, генетически связанная с критическим изучением и толкованием реформаторами Библии. «Как учёный верит в свой разум, но знает, что конечные выводы должны проверяться эмпирически, <...> так и реформатор верит в свой разум, но  {230}  знает, что его выводы должны проверяться Библией <...> Как учёный верит в объективность изучаемого им объекта, но знает, что эта объективность не означает совпадения видимости и сущности, так и реформатор верит, что Библия истинна, но её внешний, поверхностный смысл не соответствует её глубинному, сущностному смыслу» (Фурман Д.Е. Идеология Реформации... С. 83). Впрочем, приведённые особенности дискурса не являются специфичными для протестантизма, то же можно сказать и о католической позиции.

245 См.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune... P. 306–307.

246 Тот самый, который 24 мая 1611 года, то есть вскоре после чествования Галилея в Collegio Romano, направил окружное послание всем профессорам-иезуитам, в котором настоятельно рекомендовал им придерживаться «единства в учении». О каком учении шла речь, было ясно без особых разъяснений. В «Constitutiones Societatis Jesu» (4. 4, гл. 14, № 3) сказано: «В логике, натуральной и моральной философии, метафизике и в свободных искусствах следует неукоснительно придерживаться учения Аристотеля» (Loyola Ignatius. The Constitutions of the Society of Jesus... P. 220). В декрете № 41 V генеральной конгрегации Общества Иисуса (1593–1594) также сказано, что «в важных философских вопросах профессора не должны отклоняться от взглядов Аристотеля, если только они не противоречат учению, принятому повсеместно в школах, или в особенности если они не противоречат истинной вере». Это положение вошло затем в «Ratio Studiorum Societatis Jesu» (1599).

247 Drake S. Galileo at Work... P. 236.

248 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 34–35.

249 Галилей писал, что система Тихо Браге сталкивается с теми же проблемами, что и система Птолемея, а механические аргументы Тихо против теории Коперника (отсутствие отклонения падающих тел от вертикали, одинаковая дальность полёта пушечного ядра в восточном и в западном направлении) не представляются ему (Галилею) обоснованными.

250 См.: Margolis H. Tycho's System and Galileo's Dialogue.

251 Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 286.

252 Ibid.

253 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 123, 127, 130.

254 Даже Кеплера, искренне верящего в астрологию, раздражало то, что платили ему в первую очередь за гороскопы, а не за научные занятия.

255 Ricci-Riccardi A. Galileo Galilei e Fra Tommaso Caccini... P. 69–70.

256 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 127.

257 Ibid. P. 158.

258 Ibid. P. 123.

259 Ibid. P. 128–129. Возможно, данное письмо является продолжением другого послания, датированного 12 января 1615 года, которое Чези написал собственноручно и подписал (Ibid. P. 128–129). В Национальной  {231}  библиотеке Флоренции оба текста хранятся как единый документ (под одним шифром) и в «Le opere» (Edizione Nazionale) они, хотя и разделены горизонтальной чертой, помещены под одним номером (Ibid. № 1071. Р. 128–131). В первой части документа (написанной рукой Чези) князь предостерегал Галилея:

Эти враги знания, которые стремятся отвлечь Вас от Ваших героических и столь полезных открытий и занятий, принадлежат к числу тех озлобленных и взбешённых людей, которые никогда не успокоятся; и наилучшее средство решительно их сразить — это, не обращая на них никакого внимания, продолжить Вашу работу, как только Ваше самочувствие улучшится. Пусть они выступят публично и покажут сведущим лицам, в чём состоят их доводы. Они этого не посмеют сделать или сделают себе самим в посрамление. Вскоре я сообщу Вам более полное своё мнение о том, как дать отпор их непомерным претензиям. (Ibid. P. 128–129).

260 Ibid. P. 129–131.

261 Ibid. P. 152.

262 Во всяком случае, так он заявил Кастелли, когда встретил его в конце 1614 года в Пизе на улице.

263 Паоло Камилло (Эмилио) Сфондрати — кардинал-священник с титулом церкви Святой Цецилии, член Конгрегации римской инквизиции и Индекса запрещённых книг.

264 Письмо Лорини им самим не датировано. Пометка рукою чиновника инквизиции указывает, что оно было получено в феврале 1615 года. Приведённая дата была обоснована в 1870 году Сильвестром Герарди (см.: Gherardi S. Il processo Galilei riveduto sopra documenti di nuova fonte).

265 Речь идёт об упомянутом выше письме Галилея Кастелли от 21 декабря 1613 года.

266 Копия Лорини, однако, несколько отличается от оригинала.

267 Здесь просматривается, возможно непредумышленная, аллюзия с названием той академии — Accademia dei Lincei, — членом которой был Галилей. Одни «рысьеглазые» вглядывались в Книгу природы, другие внимательно надзирали за читателями.

268 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 140, сам текст письма Лорини опубликован в: Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 297–298.

269 Об использовавшихся инквизицией формальных признаках доноса см.: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... Ch. 1.

270 См.: Pesce M. Le redazioni originali della Lettera Copernicana di G. Galilei a B. Castelli.

271 В связи с болезнью кардинала П. Арригони, секретаря Священной канцелярии, его обязанности в 1615–1616 годах исполнял кардинал Миллини. В апреле 1616 года Арригони скончался, и Миллини стал секретарём Конгрегации инквизиции официально.  {232} 

272 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 305.

273 В протоколе этого заседания сказано:

Зачитано письмо Никколо Лорини, брата доминиканского ордена, данное во Флоренции 7-го числа сего месяца, при коем он препроводил копию письма Галилея, данного во Флоренции 21 декабря 1613 года, к Бенедикту Кастелли, бенедиктинскому монаху, профессору математики Пизанского университета, содержащего ложные положения о смысле Святого Писания и о его толкованиях; постановлено — написать архиепископу и инквизитору названного города, чтобы они озаботились получением оригинала письма упомянутого Галилея и чтобы доставили его в сию Святую Конгрегацию» (Ibid. P. 276).

274 Mayer Th. F. The censoring of Galileo's Sunspot Letters... P. 8.

275 Ricci-Riccardi A. Galileo Galilei e fra Tommaso Caccini... P. 91, 95, 99–100.

276 Ibid. P. 101.

277 По мнению Т. Майера, Каччини на допросе в инквизиции отвечал на все вопросы следователя «in suspiciously precise manner» (Mayer Th.F. The censoring of Galileo's Sunspot Letters... P. 8).

278 Как сказано в постановлении собрания, «против Галилео Галилея, профессора математики, проживающего во Флоренции, Святейший приказал допросить брата Фому Каччини, который, по сообщению преосвященнейшего господина кардинала Аракели (речь идёт о кардинале Галламини, который в 1611 году стал кардиналом Санта-Марии-Аракели (Aracoeli). — И.Д.), осведомлён о заблуждениях названного Галилея и желает показать о них для очищения совести» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 276).

279 Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 144–149. См. также: Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 307–311; Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 47–52.

280 Замечу также, что инквизитор Флоренции (из ордена францисканцев) предпочёл не вмешиваться в эту историю.

281 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 307.

282 К сказанному выше можно добавить, что в начале февраля 1615 года епископ Фьезоле монсиньор Герардини выступил с проповедью, в которой, осудив учение Коперника, заявил, что пришло время поставить перед великим герцогом тосканским вопрос о мерах пресечения деятельности «галилеистов».

283 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 291–294; P. 292.

284 Используя законы линейной перспективы и закономерности игры светотени, Галилей доказывал наличие на Луне гор, долин и кратеров.

285 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 145–147; P. 146. Такое восприятие астрономических открытий Галилея — не выдумка его друзей. Так, например, в январе 1611 года Томмазо Кампанелла, за два часа осиливший  {233}  «Sidereus Nuncius» и понявший это сочинение, мягко говоря, очень по-своему, писал Галилею, что многое следовало бы сказать не только «о форме звёзд и планет», но и «о характере правления, кое имеет место у обитателей небесных тел», ведь «если Луна презренней Земли <...> то и её жители менее счастливы, чем мы» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XI. P. 22). Подобный вздор получил довольно широкое распространение, и в феврале 1616 года Галилей вынужден был написать кардиналу Тиберио Мути, что он никогда ничего не говорил о существовании на Луне каких-либо разумных существ (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 240–241).

286 Ibid. P. 151.

287 Ibid. P. 160–161.

288 Ibid. P. 151.

289 Аналогичные советы через того же Дини давал Галилею в марте 1615 года и кардинал Маффео Барберини (см.: Ibid. P. 155).

290 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 297–298.

291 Галилей, как и многие его современники, часто вместо термина «планета» использовал термин «звезда».

292 В переводе М. Финоккьяро — «создатели моделей (the builders of models)» (см.: Finocchiaro M. The Galileo Affair... P. 61).

293 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 298–299. Эти рассуждения Галилея позволяют понять, почему он отвергал идею Кеплера о движении планет по эллиптическим траекториям.

294 Heilbron J.L. Galileo... P. 209.

295 По мысли И. Канта, начиная с эпохи Нового времени метафизика природы превращается в метафизику материи, причём материи особого рода — абсолютно самотождественной, всепроницающей, «идеальной» материи вообще (см.: Кант И. Метафизические начала естествознания... С. 60–61). В отличие от античного и средневекового понятия материи, новоевропейская материя, по Канту, сама приобретает качества идеальности (см.: Кант И. Об основанном на априорных принципах переходе от метафизических начал естествознания к физике... С. 626–628). Открытие идеального объекта в самой природе (что и позволяло считать математические структуры «объективными») стало фундаментом классической науки.

296 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 299–300.

297 Ibid. P. 303.

298 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 163.

299 Ibid. P. 151.

300 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 306.

301 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 153–154.

302 Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 141.

303 В Тоскане Галилею в соответствии с распоряжением великого герцога было назначено пожизненное жалованье в размере 1000 скуди в год,  {234}  которое выплачивалось из средств Пизанского университета. Кстати, когда в мае 1615 года Кастелли обратился к Соммайе с просьбой ускорить выплату Галилею семестрового жалованья, попечитель ответил, что ему неизвестно о Галилее ничего, он не знает даже, жив ли тот (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 177).

304 Ibid. P. 165.

305 Ibid. P. 184.

306 Ibid. P. 181.

307 Ibid. P. 230.

308 Ibid. P. 238.

309 Ibid. P. 203.

310 Ibid. P. 205.

311 Ibid.

312 Heilbron J.L. Galileo... P. 215.

313 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 207 (подчёркнутые слова Гвиччар-дини написал шифром).

314 См. подробнее: Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 110–120; Фантоли А. Галилей... С. 158–160; Shea W.R., Argitas M. Galileo in Rome... P. 74–80.

315 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 226–227.

316 Ibid. P. 231.

317 Более детально об этой теории будет сказано в следующей части книги.

318 Впрочем, приоритетная сторона вопроса не вполне ясна. Сарпи в своих заметках отметил аналогию между приливами и отливами и перемещениями воды, находящейся в движущемся сосуде (см.: Sarpi P. Scritti filosofice e teologici... P. 115; Sarpi P. Pensieri naturali, metafisici e matematici... P. 423–426). По мнению Л. Сосио (см.: Sarpi P. Pensieri naturali, metafisici e matematici... P. CLVI ff), основная мысль кинематической теории приливов принадлежала Сарпи. С. Дрейк полагал, что Сарпи просто записал идею, высказанную Галилеем (Drake S. Galileo Studies... P. 200 ff). Поскольку установить хронологию записей Сарпи не представляется возможным, то вопрос остаётся открытым.

319 Кардинал Орсини получил Sacra Porpora 22 декабря 1615 года.

320 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V P. 395.

321 В оригинале: «doceat et teneat», то есть учит теории Коперника и поддерживает её (см.: I Documenti del Processo di Galileo Galilei... P. 82).

322 Ibid. P. 83.

323 Возможно, такая задержка была связана с тем, что в Священной канцелярии с самого начала к показаниям Каччини отнеслись с некоторым скепсисом.  {235} 

324 I Documenti del Processo di Galileo Galilei... P. 93.

325 Ibid. P. 96.

326 Ibid. P. 97.

327 Вполне возможно, что формулировки основных космологических положений коперниканскои теории, использованные Каччини, Хименесом и Аттаванти, в конечном счёте восходят к предисловию А. Осиандера к «De revolutionibus»: «...Что Земля движется, а Солнце же в действительности неподвижно стоит в центре Вселенной (terram mobilem, Solem vero in medio universi immobilem)» (Copernicus N. Torinensis. De Revolutionibus orbium coelestium... P. iv).

328 «The propositions really came not from Caccini's deposition but from the censoring of Galileo's book and that Caccini got his evidence from his sponsors in the Inquisition, not from Ximenes» (Mayer Th.F. The censoring of Galileo's Sunspot Letters... P. 9).

329 Ibid.

330 Если бы церковь придерживалась единой позиции в отношении научных идей, не согласующихся с буквальным смыслом Священного Писания, то события, скорее всего, развивались бы по иному пути: есть гелиоцентрическое учение Коперника, противоречащее священному тексту и единодушному мнению Святых Отцов; есть ясное признание Галилея, сделанное им в разных частях «Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari» (то есть публично!), в приверженности указанному учению. Всё! Bastal Для мягкого увещания (как, кстати, и для жёсткого предписания) не поддерживать в дальнейшем это зловредное учение названных фактов более чем достаточно. И гоняться по разным городам Италии за подлинником письма Галилея к Кастелли вовсе не обязательно.

331 Beretta Fr. L’affaire Galilee et l’impasse apologetique... P. 175.

332 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 126.

333 Ibid. P. 126–127.

334 В поэме Сальви затрагивались среди прочих и астрономические вопросы.

335 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 150–151. Именно отстаивая принцип свободы суждения, Чези упрекнул как-то Галилея в том, что тот взял слишком жёсткий, бескомпромиссный тон: «in ex professo voice», как выразился М. Бьяджоли (Biagioli M. Galileo, Courtier... P. 80) — в сочинении о плавающих телах. Догматизм, подчёркивал Чези, — это угроза диалогу в республике учёных.

336 Фоскарини в течение шести лет был регентом в кармелитском монастыре во Флоренции, а затем четыре года служил провинциалом своего ордена в Калабрии. Он всерьёз интересовался астрономией и был автором нескольких космологических и математических трактатов.  {236} 

337 В начале февраля 1616 года Галилей даже просил разрешения великого герцога отправиться в Неаполь, скорее всего, чтобы поговорить с Фоскарини, который обещал расширить аргументацию, приведённую им в «Lettera» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 190).

338 Ibid. P. 160.

339 Ibid.

340 Ibid.

341 Можно с уверенностью сказать только, что заключение цензора было составлено между 6 января (дата публикации «Lettera») и 12 апреля (дата письма Беллармино Фоскарини, о котором речь пойдёт далее) 1615 года. Скорее всего, документ был составлен во второй половине марта.

342 Blackwell R.J. Galileo, Bellarmine, and the Bible... P. 99.

343 Ibid. Appendix VII, A: An Unidentified Theologian's Censure of Foscarini's Letter. P. 253–254; P. 253.

344 Ibid. P. 254.

345 «Defensio» не был напечатан в XVII веке. Существуют две его рукописные копии — в Biblioteca Corsiniana (Рим) и в Archivio Generale dell’Or-dine Carmelitano (Рим). Последняя (более полная) версия была опубликована Э. Боагаой (Boaga Е. Annotazioni e documenti sulla vita e sulle opera di Paolo Antonio Foscarini; английский перевод см.: Blackwell RJ. Galileo, Bellarmine, and the Bible... Appendix VII, В: Foscarini's Defense of His Letter. P. 255–263).

346 Blackwell R.J. Galileo, Bellarmine, and the Bible... Appendix VII, B: Foscarini's Defense of His Letter. P. 261.

347 Shea W.R., Artigas M. Galileo in Rome... P. 68.

348 Blackwell R.J. Galileo, Bellarmine, and the Bible... P. 104. Некоторые историки полагают, что Беллармино (и не он один) прекрасно понимал, что Ad lectorem к «De revolutionibus» написан не Коперником, который был убеждён в физической истинности своей гелиоцентрической теории (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 65).

349 Здесь Беллармино либо ошибся, либо сознательно исказил факты, поскольку ни с эксцентрами, ни с эпициклами теория Коперника не покончила, более того, в ней, вопреки широко распространённому мнению, остался даже эквант (о чём см.: Neugebauer О. On the Planetary Theory of Copernicus).

350 To есть важно не только что, но и кем сказано. В данном случае всё, что в Писании говорится о строении мира, было сказано Святым Духом, а потому является абсолютной истиной.

351 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 171–172. Оригинал письма Беллармино опубликован в статье: Boaga E. Annotazioni di documenti sulla vita e sulle opere di Paolo Antonio Foscarini.

352 Цит. по: Santillana G. de The Crime of Galileo... P. 107–108.

353 Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 132.  {237} 

354 Сказанное не означает, что изучать жизнь Галилея могут только верующие историки, да и то католики. Но атеистический подход к принципиально «неатеистической» ситуации совершенно не адекватен изучаемому предмету.

355 О монографии Фантоли см.: БаюкД.А. Галилей и инквизиция: новые исторические контексты и интерпретации; Штекли А.Э. Галилей и публикация «Диалога».

356 Фантоли А. Галилей... С. 140–141.

357 См. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... Глава I.

358 Кроме того, в 1615 году генеральный капитул ордена доминиканцев постановил создать в Италии центральную семинарию, в программе которой главное место отводилось изучению Писания.

359 Вспомним, к примеру, аргументацию Никколо Лорини в его письме-доносе.

360 Ratio atque institutio studiorum Societatis Jesu... P. 53.

361 См.: Torrence T.F. Scientific hermeneutics according to St. Thomas Aquinas... P. 282–285; Childs B.S. The sensus literalis of Scripture... P. 80–93.

362 Bellarmine R. Disputationes Roberti Bellarmini Politani... T. 1, iii. P. 3.

363 To есть утешителя, от греч. ПароосАтусос; — наименование Святого Духа, заимствованное из последней прощальной беседы Иисуса Христа с учениками: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его, и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет» (Иоан. 14:16–17).

364 St. Augustine. De actis cum Felice Manichaeo, I, 10 (PLXLII, 525).

365 St. Augustine. De genesi ad litteram, II, 9, 20 (PL XXXIV, 270).

366 To есть до выхода книги: Simon R. Histoire Critique du Vieux Testament.

367 Feldhay R. Recent Narratives on Galileo and the Church... P. 499.

368 St. Thomas Aquinas. Summa Theologica, I, q. 68, a. 1 ad resp. В другом переводе:

...Коль скоро Священное Писание может быть истолковано в различных смыслах, то не должно излишне твёрдо прилепляться к какому-нибудь одному из них; по крайней мере, нужно быть готовым к тому, чтобы отказаться от него в том случае, если более тщательное исследование истины его ниспровергнет, иначе Писание может быть осмеяно неверующими, что [в свою очередь] может закрыть перед ними путь веры (Gen. ad Lit. 1, 18)» (Фома Аквинский. Сумма теологии... С. 271).

369 См.: Crehan F.J. (S.J.) The Bible in the Roman Catholic Church... P. 225.

370 McMullin E. The Church's ban on Copernicanism... P. 179.

371 Сало M. De locis theologicis // Melchioris Cani Episcopi Canariensis ex Ordina Praedicatorum Opera... Vol. I. Pt. VII, 3.  {238} 

372 Pererius B.V. Commentariorum et disputationum in Genesim, tomi quatuor (цит. по: Blackwell R.J. Galileo, Bellarmine, and the Bible... P. 20).

373 Feldhay R. Recent Narratives... P. 502.

374 Ibid.

375 Как отметил Н. Джардин, «отрицание строгого разграничения между небесной физикой, которая рассматривала природу космоса, и математической астрономией, занятой исключительно спасением явлений и не касавшейся вопроса об истинности используемых гипотез, стало преобладающим (becomes increasingly prevalent) в шестнадцатом столетии» (Jardine N. The Birth of History and Philosophy of Science... P. 237–238). Кроме того, необходимо учесть, что Беллармино, скорее всего, не подозревал, что предисловие к «De revolutionibus», выдержанное в том же духе, что и совет, данный им Фоскарини и Галилею, написано не Коперником. Хотя некоторые историки считают иначе. Поэтому кардинал был убеждён, что его рекомендация полностью отвечает взглядам польского астронома.

376 Feldhay R. Recent Narratives... P. 505.

377 Напомню, что в своих Лувенских лекциях 1580-х годов Беллармино поддерживал идею liquiditas coelorum, допускавшую некруговые движения небесных тел, развивал тезис о качественном единообразии над- и подлунных миров и т.д. И хотя он не предлагал какой-либо последовательной теории, однако его рассуждения явно расходились с космологическими представлениями Стагирита и святого Фомы. При этом Беллармино обосновывал свой отход от томистских космологических утверждений ссылками на Книгу Бытия (см.: Baldini U. L’astronomia del cardinale Bellarmino; Baldini U., Coyne J. The Louvain Lectures of Bellarmine and the Autograph Copy of His 1616 Declaration to Galileo).

378 Строка из поэмы Джона Донна «Анатомия мира» («Anatomy of the World»), опубликованной в 1611 году.

379 McMullin E. The Church's ban on Copernicanism... P. 180.

380 Первая позиция иногда характеризуется как «provisional instrumentalism», вторая — как «provisional fundamentalism» (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 72).

381 Baldini U. L’astronomia del cardinale Bellarmino... P. 302–303.

382 20 июня 1615 года Чези написал Галилею, что Фоскарини завершает работу над пространным сочинением, тему которого Чези из осторожности называть не стал. Однако этот трактат так и не был опубликован (черновые материалы к нему не сохранились или были уничтожены автором). Известно, что 10 июня 1616 года (по другим данным — во второй половине 1615 года) Фоскарини скончался.

383 Blackwell R.J. Galileo, Bellarmine, and the Bible... P. 105.

384 «Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 368.

385 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 183–184.  {239} 

386 Это не совсем так. Узнав о «волшебной трубке», изобретённой голландцем Хансом Липперсхеймом в 1608 году, Галилей построил свой собственный телескоп, представлявший собой трубу длиной 1245 мм, где в качестве объектива использовалась выпуклая очковая линза диаметром 53 мм, которая позволяла достичь увеличения в тридцать раз. Такой телескоп был на порядок мощнее всех существовавших тогда зрительных труб, хотя его использование было сопряжено с рядом технических и психологических трудностей. Однако со временем Галилей стал лучшим в Европе шлифовальщиком линз, и изготавливаемые им телескопы не зависели от квалификации местных мастеров.

387 Shea W.R., Artigas М. Galileo in Rome... P. 72.

388 Бернеггер называл это письмо Apologeticus.

389 Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 307–348; P. 310.

390 Ibid. P. 310–311.

391 Ibid. P. 315–330. См. также: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 298–307.

392 Августин имеет в виду утверждение о сферичности небес, которое он противопоставляет библейским фрагментам, где говорится, что небо имеет форму не сферы, но шатра («Он распростёр небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатёр для жилья» (Ис. 40:22); «Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатёр» (Пс. 103:2)).

393 St. Augustine. De genesi ad litteram, II, 9 (Galileo Galilei. Le opere... Vol. V P. 331).

394 Имеется в виду известный анекдот о беседе Наполеона (тогда первого консула Французской Республики) с П.С. Лапласом. Одним из важнейших научных достижений последнего стало доказательство устойчивости Солнечной системы (1787). Вопрос этот стоял уже перед И. Ньютоном, который, однако, вынужден был прибегнуть для объяснения постоянства среднего расстояния планет от Солнца к теологическому аргументу: Бог время от времени вносит поправки в движения планет, что и обеспечивает устойчивость мира. Лаплас сумел решить указанную проблему, используя только закон всемирного тяготения, математические методы (теорию возмущений) и данные астрономических наблюдений. Именно в этом и состоит смысл его ответа Наполеону, когда тот обратил внимание на то, что учёный в своих рассуждениях не воспользовался идеей божественного вмешательства в планетные движения (De Morgan A. A Budget of Paradoxes... P. 249–250. По-видимому, впервые этот анекдот был опубликован в: The Athenaeum. 1864. 20 August. № 1921. P. 246–247).

395 Галилей Г. Диалог... С. 201.

396 Оригинал запроса по совершенно не понятным причинам составлен на итальянском языке, но в экспертном заключении эти положения приведены на латыни.  {240} 

«Prima: Sol est centrum mundi, et omnino immobilis motu locali. <...>

Secunda: Terra non est centrum mundi nee immobilis, sed secundum se totam movetur, etiam motu diurno» (Citta del Vaticano, Archivio Segreto, Misc. Arm. X, 204. Processus Galilei, f. 41v (на f. 41v имеется регистрационная пометка. Опубликовано в: Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 320–321).

397 Сам Галилей в это время считал, что лично ему опасаться нечего, а потому свою задачу он видел в том, чтобы воспрепятствовать принятию церковными властями поспешного решения против теории Коперника.

И хотя мои противники понимают, что их возможности нанести мне обиду уже истощились и больше уже ничего нельзя сделать, — писал он Пиккене 13 февраля 1616 года, то есть всего за пять дней до решения о богословской цензуре главных положений коперниканской космологии, — они не перестают прибегать к низким уловкам и ко всякого рода махинациям <...> Они пытаются не только подорвать репутацию этих авторов [коперниканцев], но и свести на нет значение их работ и исследований, столь благородных и полезных миру. Но я верю, что божественная благодать не даст осуществиться этим замыслам (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 234).

398 Архиепископ Армага считался (и считается до сих пор) примасом всей Ирландии. Пётр Ломбардский был назначен на эту должность папой Клементом VIII 9 июля 1601 года, но в силу ряда причин, связанных с напряжёнными отношениями между протестантами и католиками в Англии и в Ирландии, так и не смог прибыть к месту службы и жил в Риме. См. о нём: BellesheimA. Geschichte der katholischen Kirche in Irland... Bd. 2: Von 1509 bis 1690. S. 323–325//.

399 «Hisque [cardinalibus] adjuncti sunt plures Plaerati, ac Religiosi, ac etiam quandocumque clerici saeculares, qui Canonum, et Conciliorum, ac sacrae Theologia peritissimi Consultores appelantur» (Luca G.B. De Relatio curiae Romanae... P. 95).

400 «Prelati e altri padre Teologi, di diverse religione con titulo di Consultori del Sant' Officio» (Lunadori G. Relazione della corte di Roma... P. 44).

401 Впрочем, в первой половине XVII века ясных различий между консультантами и квалификаторами не проводилось и в документах обычно использовался термин consultores theologi.

402 Auctarium Bellarminianum... P. 633.

403 «Consultores a Sanctissimo sunt deputanti» (Pastor L.F. von. Geshichte der Papste... Bd. 7. S. 660); «ex diversis religionibus assumi solent pro Papae libito» (De Luca G. Relatio... P. 95).

404 Разница лишь в том, что при устном обсуждении соблюдался прямой порядок, то есть старшие по рангу говорили после младших, тогда как в письменном документе (декрете) подписи шли в обратной последовательности.  {241} 

405 Pastor L. von. Allgemeine Decrete der romischen Inquisition aus den Jahren 1555–1597.

406 Motuproprio (то есть личный приказ правителя. — итал.), 2 августа 1564 года (Pastor L. von. Geschichte der Papste... Bd. 17. S. 659).

407 Первым днём недели считалось воскресенье.

408 Декрет от 19 марта 1615 года (I Document!.. P. 220).

409 Декрет от 2 апреля 1615 года (Ibid. P. 222).

410 См.: Cadene F. Collectio Decretorum Responsorumque S. Officii.

411 De Luca J.B. Theatrum veritatis, et justitiae... Vol. XV. Pars II, disc. XIV. P. 50.

412 Впрочем, оценка цензурируемых положений как «глупых и абсурдных с философской точки зрения» также могла иметь свои теологические коннотации. По словам Ансельмо Дандини (Dandini A. fl. 1700), «нечто навлекает на себя подозрение [в ереси] через высказывание, содержание коего абсурдно <...> и уклоняется от обычного способа выражения, принятого святыми отцами и схоластами» (Dandini A. De suspectis de haeresi... цит. по: Garzend L. L’Inquisition et l’Heresie.... P. 61).

413 Таковы результаты опроса, проведённого в конце января 2011 года ВЦИОМ ко Дню российской науки (8 февраля). В 2007 года умственно непорочных респондентов в стране К.Э. Циолковского и С.П. Королёва было всего 27% (URL). И заметьте — не нужно ни аутодафе, ни инквизиционного процесса, вполне достаточно Болонского.

414 Работа К. Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» начинается словами: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса» (Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения: В 50 т. 2-е изд. М.: Госуд. изд-во политической литературы, 1955–1981. Т. 8 (1957). С. 115–217; С. 119).

415 Полностью источник цитируется ниже: см. сноску 430 и основной текст при ней.

416 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 320–321.

417 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 241–242.

418 Drake S. Galileo at Work... P. 252.

419 Фантоли А. Галилей... С. 190, примеч. 58.

420 Ведь Беллармино в любом случае знал о заключении экспертов уже 23 февраля и, возможно, тут же сообщил о нём папе (Фантоли А. Галилей... С. 192, примеч. 66).

421 Фантоли А. Галилей... С. 191, примеч. 60.

422 Baldini U., Coyne G.V. The Louvain Lectures of Bellarmine... P. 20.

423 Тихо Браге. Автобиография... С. 378.  {242} 

424 Baldini U., Coyne G.V. The Louvain Lectures of Bellarmine... P. 20.

425 «Это, — замечает Фантоли, — также могло бы объяснить и тот факт, что поручение о подобном предупреждении (увещании. — И.Д.) было возложено папой именно на Беллармино во время их встречи» (Фантоли А. Галилей... С. 163).

426 Feldhay R. Galileo and the Church... P. 28.

427 См., например, трактат Антония из Кордовы: [Antonius Cordubensis.] F. Antonii Cordubensis ... Quasstionarium theologicum... P. 146. См. также: Cahill J. The Development of Theological Censure after the Council of Trent... P. 174//.

428 Zoffoli E. Galileo: fede nella ragione, ragioni della fede... P. 17–18.

429 Николай Кузанский. Об учёном незнании... С. 132.

430 «Illustrissimus Dominus cardinalis Millinus, notifkavit, quod relata cen-sura Patrum Theologorum ad propositiones Galilei mathematici, quod sol sit centrum mundi et immobilis motu locali, et terra moveatur etiam motu diurno, Sanctissimus ordinavit illustrissimo Domino cardinali Bellarmuno ut vocet coram se dictum Galileum, eumque moneat ad deserandas dictas propositiones, et si recusaverit parere, Pater commissarius, coram Notario et testibus, faciat illi praeceptum ut omnino abstineat huiusmodi doctrinamet opinionem docere aut defendere, seu de ea tractare, si vero non acquieverit, carceretur» (I Documenti... P. 222–223; перев. цит. по: Фантоли А. Галилей... С. 162). По мнению Фантоли, и подлинник, и известная до сих пор копия (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 321) свидетельствуют об отсутствии папы Павла V на этом заседании, и кардинал Джованни Гарсия Миллини огласил то, что уже было согласовано со Святейшим. Скорее всего, по Фантоли, о результатах богословской цензуры Павла V информировал Беллармино (Фантоли А. Галилей... С. 162–163; 191–192). По мнению Ф. Беретты, вопрос предварительно обсуждался в узком кругу, то есть в первой (секретной) части заседания, на которой присутствовал только папа и девять кардиналов-инквизиторов (Beretta F. Le proces de Galilee et les Archives du Saint-Office... P. 471). Впрочем, Ф. Беретта признаёт, что его интерпретация «является результатом погружения известных документов, подчас слишком лаконичных, в стилистический контекст Священной канцелярии (resulte de Vinsertion des documents connus souvent laconiques, dans le contexte du style du Saint-Office romain)» (Beretta F. L’affaire Galilee et Timpasse apologetique... P. 179).

431 См.: Mereu I. Storia dell’intolleranza in Europa.

432 Kenny A. Medieval philosophical literature... P. 19–24.

433 Далеко не всегда преподаватель учит тому, что сам считает истинным. Поскольку отечественному читателю нет необходимости разъяснять эту несложную мысль в деталях, я ограничусь примером из эпохи Галилея: не все отцы-иезуиты поддерживали натурфилософские мнения Аристотеля,  {243}  но были вынуждены, подчиняясь приказу свыше, преподавать взгляды Стагирита и защищать их в дискуссиях.

434 Но одной лишь «недоказанности» теории Коперника было совершенно не достаточно, чтобы принимать к Галилею какие-либо меры воздействия. Распоряжение Святейшего от 25 февряля 1616 года опиралось не на факт недоказанности космологических идей Коперника, а на приведённую выше довольно жёсткую оценку гелиоцетрического учения квалификаторами Священной канцелярии (другое дело, что Святейший в опубликованных документах смягчил эту оценку). К тому же Галилей никогда не утверждал, что это учение доказано «according to the criteria of proof accepted in Aristotelian-Thomistic discourse» (Feldhay R. Galileo and the Church... P. 45–46), и его «criteria of proof», как справедливо в этой связи заметил Д. Спеллер, отличались от традиционных (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 85).

435 По мнению С. Дрейка, «хотя папа, вероятно, хотел, чтобы инквизиция начала процесс лично против Галилея, кардинал Беллармино посоветовал понтифику применить более мягкую (less personal) процедуру» (Drake S. Galileo at Work... P. 253).

436 См. подробнее: Фантоли А. Галилей... С. 363–393.

437 Beretta F. Le proces de Galilee... P. 470; Beretta F. Urbain VIII Barberini Protagoniste de la Condamnation de Galilee... P. 556.

438 Decretum за 25 февраля 1616 года, к сожалению, не сохранился.

439 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 322.

440 «...Fu determinato dalla S. Congregazione dell’Indice» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 338), «... finalmente dalla Congregazione dell’Indice fu dichiarato» (Ibid. P. 295) и т.д. Детальную критику тезиса Ф. Беретты см. в монографии: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 87–94.

441 «...Huiusmodi decretum <...> fuit a Sanctitate sua approbatum, nee non etiam ordinatum ut imprimeretur huiusmodi prohibitio» (цит. по: Mayaud. La Condamnation des Livres Coperniciens et sa Revocation... P. 39). См. также: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 91–92.

442 См.: Wohlwill E. Der Inquisitionprocess des Galileo Galilei; Gebler K. von. Galileo Galilei and the Roman curia from authentic sources; Reusch F.H. Der Process Galilei's und die Jesuiten; Santilliana G. de. The Crime of Galileo; Morpurgo-Tagliabue G. I Processi di Galileo e l’epistemologia; Drake S. Galileo at Work... P. 253–254; Langford J.J. Galileo, Science and the Church... P. 92–97; Brandmiiller W. Galilei und die Kirche, oder Das Recht auf Irrtum (см. также: Brandmiiller W. Galilei und die Kirche: ein «Fall» und seine Losung. Aachen); BlackwellR. Galileo, Bellarmine, and the Bible; Фантоли А. Галилей... С. 163–169.

443 «In palatio solitae habitationis dicti Ill.mi D. Card.lis Bellarminii et in mansionibus Dominationis Suae Ill.mus, idem Ill.mus D. Card.is, vocato supradicto Galileo, ipsoque coram D.sua Ill.ma existente, in praesentia admodum R. P. Fratris  {244}  Michaelis Angeli Seghitii de Lauda, ordinis Praedicatorum, Commissarii generalis S.ti Officii, praedictum Galileum monuit de errore supradictae opinionis et ut illam deserat; et successive ac incontinenti, in mei etc. et testium etc., praesente etiam adhuc eodem Ill.mo D. Card.li, suprodictus P. Commissarius praedicto Galileo adhuc ibidem praesenti et constituto praecepit et ordinavit [proprio nomine] S.mi D. N. Papae et totius Congregationis S.ti Officii ut supradictam opinionem, quod sol sit centrum mundi et immobilis et terra moveatur, omnino relinquat, nee earn de caetero, quovis modo, teneat, doceat aut defendat, verbo aut scriptis; alias, contra ipsum procedetur in S.to Officio. Cui praecepto idem Galileus acquievit et parere promisit» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 321–322).

444 См. подробнее: Фантоли А. Галилей... С. 164; Выгодский М.Я. Галилей и инквизиция... С. 191–216. О подлинности документа писал также Ф. Беретта (Beretta F. Le proces de Galilee et les Archives du Saint-Office... P. 476–477). Впрочем, последний не склонен полностью исключать подлог (точнее, более позднюю — 1632 года — вставку о действиях комиссара). Более того, Ф. Беретта в этой же статье высказал предположение, что фальсификация, возможно, имела место (Ibid. P. 479), на чём я остановлюсь в следующей части этой книги. Здесь же отмечу, что никаких доказательств он не приводит, да их, полагаю, и быть не может. Поэтому, как справедливо заметил А. Фантоли, следует руководствоваться известным юридическим принципом: nemo reus nisi probetur (Fantoli A. Galileo: for Copernicanism and for the Church... P. 450). Кроме того, если уж в курии дошли до фабрикации нужных обвинению документов, то почему бы тогда не приписать и увещание, и предписание одному лицу — кардиналу Беллармино, которого в 1632 году уже давно не было в живых? Зачем понадобилось придумывать особую роль для комиссара Сегицци и тем самым запутывать ситуацию? Кроме того, не следует забывать, что свою меру воздействия на Галилея (увещание) кардинал Беллармино согласовал со Святейшим, тогда как комиссар Сегицци получил инструкции от кардинала Миллини (хотя, разумеется, тот сообщал их от имени верховного понтифика). Это обстоятельство тоже могло стать источником путаницы.

445 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 278.

446 Фантоли А. Галилей... С. 165, 192, примеч. 73. Как уже указывалось выше, впервые этот документ опубликован в: I Documenti... P. 222–223.

447 I Documenti... P. 99–100.

448 Сегицци прослужил епископом в Лоди до своей смерти в 1625 году.

449 По крайней мере, если под docere понимать не просто сухое информирование о факте существования некой теории, но и убеждение аудитории в её истинности. См. подробнее: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 100 –103.

450 Цитата из титульного листа «Диалога о двух главнейших системах мира» (Галилей Г. Диалог... С. 104).  {245} 

451 Впрочем, все эти тонкости (кто что сказал и как понимать латинскую терминологию Священной канцелярии) занимают лишь зануд — профессиональных историков. Просвещённые дилетанты типа А.Э. Штекли излагают события так, как они должны были происходить по их представлениям:

Галилей выслушал кардинала, потом осторожно заметил, что вопрос этот весьма сложен. Среди теологов нет полного согласия. Доводам кардинала можно противопоставить иное толкование тех же текстов, предлагаемое другими богословами. На этот счёт ведь нет ни соборного постановления, ни решения папы <...> Беллармино перебил его. Рассуждать здесь больше не о чем! <...> По знаку кардинала в комнату вошло ещё несколько духовных лиц. Свидетели? Генеральный инквизитор от имени папы и всей Святой службы сообщил Галилею официальное предписание (Штекли A. Э. Галилей... С. 221).

Забавно, особенно если учесть, что достоверно не известно, успел ли Галилей хотя бы глаза округлить от удивления, прежде чем Сегицци сделал ему строгое предписание. Почему бы тогда не вообразить, что тосканец стал зачитывать кардиналу избранные места из своего письма герцогине Лотарингской?! Трудно представить, что Галилею пришло в голову рассказывать авторитетнейшему теологу своего времени о том, что есть ещё «иное толкование» библейских текстов, тем более что позиция Беллармино учёному была прекрасно известна из письма кардинала кармелиту Паоло Фоскарини. И на процессе 1633 года Галилей даже не пытался ввязываться в теологическую полемику и сопоставлять богословские мнения, хотя бы потому, что как мирянин не имел на это права. А эпизод с появлением свидетелей по знаку кардинала вообще алогичен. Свидетели должны были присутствовать (и присутствовали) от начала до конца этого «мероприятия».

452 Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 126.

453 См.: Reusch F. H. Der Process Galilei's... S. 137//; Langford J.J. Galileo, Science, and the Church... P. 96–97.

454 Langford J.J. Galileo, Science, and the Church... P. 97. Дрейк весьма красочно описывает сцену увещания Галилея, но, к сожалению, большинство сообщаемых им деталей — не более чем плод его воображения:

...Комиссар-доминиканец не очень-то доверял иезуиту Беллармино, который мог уговорить Галилея не вступать ни в какие пререкания и, таким образом, избежать более жёсткого предписания. Беллармино быстро догадался об истинной цели прихода комиссара и был в негодовании. Когда ему доложили о прибытии Галилея, он встретил его в дверях с учтивым поклоном, как всегда делал, принимая гостя, и, понизив голос до шёпота, предупредил, чтобы тот ни в коем случае не высказывал никаких возражений, что бы далее ни происходило. После чего он вместе с Галилеем  {246}  вернулся к своему креслу и, в соответствии с указанием папы, сообщил учёному о принятом накануне решении.

Комиссар, видя, что кардинал о чём-то беседует с Галилеем, догадался, что никаких возражений от последнего ждать уже не приходится, а потому его, комиссара, пребывание тут становилось совершенно бессмысленным. Поэтому, как только Беллармино закончил увещание, Сегицци немедленно, не давая Галилею сказать ни слова, выступил с предостережением более строгим, чем было санкционировано папой. В этой ситуации Галилею оставалось лишь молча согласиться.

Беллармино был, разумеется, удивлён и возмущён столь неуместным вмешательством комиссара. Он поднялся со своего места и проводил Галилея до двери, сославшись на обилие других дел, намеченных на это утро, но выразил надежду, что тот заедет к нему перед отъездом из Рима. Вернувшись, кардинал поговорил с комиссаром с глазу на глаз. Видимо, он заявил ему, что заранее согласованные с папой инструкции были нарушены, возможно, неумышленно... Но подписать [составленный нотариусом] протокол — значит привлечь внимание папы к этому обстоятельству (Drake S. Galileo at Work... P. 254).

В монографии Шея и Артигаса «Galileo in Rome» также сказано:

Эта запись (то есть неподписанный протокол от 26 февраля 1616 года. — И.Д.), по-видимому, была сделана каким-то усердным чиновником, который писал от первого лица и который хотел засвидетельствовать, что комиссар действительно вмешался, чтобы сообщить Галилею строгое предписание полностью оставить коперниканское учение. Однако Беллармино, видимо, считал, что его увещания было вполне достаточно, и протокол в итоге остался неподписанным (Р. 83–84).

Те же авторы в другой монографии представляют ситуацию так: «По нашему мнению, всё, что намеревались провести, — это сделать Галилею увещание со стороны кардинала, и последующее вмешательство комиссара было обусловлено чрезмерным служебным рвением (overzealousness) со стороны последнего» (Shea W.R., Artigas M. Galileo observed... P. 94). По их мнению, Галилей просто испугался или по крайней мере был в замешательстве и выразил это «словом или взглядом», что и вызвало вмешательство Сегицци (Ibid.).

455 Morpurgo-Tagliabue G. I processi di Galileo e l’epistomologia... P. 14–25.

456 Фантоли А. Галилей... С. 165.

457 Wootton D. Galileo... P. 153.

458 Ibid.

459 Штекли А.Э. Галилей... С. 215–216.

460 Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 107–108.

461 To есть Феличе Чентини.  {247} 

462 Тогда управляющим Апостольским дворцом был Джачинто Петрони.

463 Свои написанные на латыни сочинения испанский богослов Диего де Цуньига подписывал латинизированным вариантом имени — Дидакус а Стуника (Didacus a Stunica). Под этим именем он был известен и в Риме.

464 То есть книги, тематически не связанные с коперниканством и вообще с космологической проблематикой.

465 Фоскарини, напомню, к тому времени уже скончался, так и не успев написать задуманный им ответ Беллармино. Однако неаполитанский издатель «Lettera» вынужден был, опасаясь преследований, пуститься в бега, бросив своё дело и семью, но был пойман и предстал перед судом инквизиции, который оштрафовал его на 100 дукатов.

466 Он вообще начиная с 1615 года редко посещал заседания Конгрегации Индекса: из 27 собраний, состоявшихся в период с 27 января 1615 по 10 февраля 1618 года, Сфондрати присутствовал только на четырёх.

467 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 278. На этом же заседании, как я уже упоминал выше, Беллармино доложил о выполнении возложенной на него миссии по увещанию Галилея. Сам декрет Конгрегации Индекса был надлежащим образом оформлен и подписан 5 марта 1616 года и 9 апреля распространён в Риме (в форме настенных объявлений) и разослан инквизиторам и апостолическим нунциям в другие города католической Европы (см.: Baldini U., Spruit L. Nuovi documenti galileiani).

468 См.: Beretta R, LernerM. Un Edit inedit.

469 Capiferreum F.M.Fr. Ordinis Praedicatorum dictae congregationis secretarium digestus.

470 По терминологии того времени «учение о движении Земли и неподвижности Солнца в центре мира» называлось пифагорейским («il nuovo Pittagorica sistema del mondo», как именовал его Фоскарини).

471 Heilbron J.L. Galileo... P. 219. См. также: Baldini U. Le Congregazioni romane dell’Inquisizione e dell’Indice e le scienze... P. 331–338, 362.

472 Heilbron J.L. Galileo... P. 223.

473 Ibid. P. 220.

474 «...Ma opponendosi li SS.n Card.h Bonifatio Caetano et Maffeo Barberino <...> fu fermato il Papa di testa, per le buone ragioni addotte de loro Eminenze et per la dotta scrittura fatta del detto S.r Galileo in questo proposito, diretta a Mad.a Cristina di Toscana circa l’anno 1614...» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XV. P. 111). Вряд ли папа и кардиналы были знакомы с содержанием письма Галилея Кристине Лотарингской, поскольку этот документ хотя и распространялся в списках, но широкого хождения не имел.

475 Pieralisi S. Urbano VIII е Galileo Galilei... P. 26.

476 Memorie intorno alia vita di P.P. Urbano cavate dall'originale di Mons. Herrera al quale Sua Santità le dettava. Biblioteca Apostolica Vaticana, cod. Barb. Lat., 4901, fol. 40r-v.  {248} 

477 Он был членом Конгрегации Индекса, но в состав Конгрегации инквизиции не входил.

478 Campanella Т. Lettere... P. 223. В «Questiones Physiologicae» (опубликованных в 1638 году как первая часть «Philisophia Realis»), статья 4, вопр. X, Кампанелла писал:

Спустя пять лет после того, как я написал эту статью, я узнал, что в Риме осудили теорию суточного вращения Земли как противоречащую Священному Писанию. Это произошло за восемь дней до того, как наш трактат на эту тему (то есть «Apologia pro Galileo». — И.Д.) был получен кардиналом Б. Каэтано.

Отсюда следует, что Каэтано, возможно, получил сочинение Кампанеллы к 1 марта, но вряд ли это повлияло на последующие события. См. также: Campanella Т. Apologia pro Galileo... P. 27; Bonansea B.M. Campanula's Defense of Galileo... P. 206–214; Campanella Th.O.P. A Defense of Galileo... P. 19–24.

479 Фантоли А. Галилей... С. 119, примеч. 98. См. также: Shea W.,ArtigasM. Galileo in Rome... P. 86: «сам факт, что он [Каэтано] пожелал, чтобы его информировали, свидетельствует о его честности».

480 Галилей характеризовал сочувствующего ему кардинала Цоллерна следующим образом: «...Хотя его знания о наших исследованиях не отличаются особой глубиной, тем не менее он показал хорошее понимание вопроса и всего связанного с ним; он сказал мне, что хотел бы поговорить по этому поводу с его святейшеством до своего отъезда» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 179).

481 Ibid. P. 182.

482 Feldhay R. Copernicus, Galileo and the Inquisition... P. 282.

483 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 244.

484 Франческо Инголи — уроженец Равенны, изучал право в Падуанском университете, где в 1591 году получил степень доктора utriusque juris (канонического и гражданского права) и где он, вероятно, познакомился с Галилеем. В 1601 году Инголи предпочёл церковную карьеру юридической. Он начинает изучать восточные языки и организует в Ватикане издание католической литературы на разных языках в основанной им tipografia poliglota. В 1608 году Инголи поступил на службу к кардиналу Б. Каэтано, тогда легату в Романье. Как и его патрон, Инголи живо интересовался астрономией и астрологией, известны его неопубликованные рукописи: «De Stella anni 1604» и «De Cometa anni 1607» и др., кроме того, он помогал Каэтано переводить на итальянский язык «Tetrabiblos», астрологический трактат Птолемея (Bucciantini M. Contro Galileo. Alle Origini dell’Affaire... P. 144; Фантоли А. Галилей... С. 188–189), а также, как и Галилей, занимался составлением гороскопов.  {249} 

В 1616 году Инголи публично полемизировал с Галилеем в доме Л. Магалотти, отстаивая свои антикоперниканские позиции, которые он изложил в трактате «Disputatio de situ et quiete Terrae contra Copernici systema», написанном в конце 1615 — феврале 1616 года и обращённом к Галилею. Причём из 20 приводимых Инголи доводов против гелиоцентрической теории только четыре имеют теологический характер, остальная аргументация основана на математических и физических соображениях. При этом он, мягко говоря, не проявил сколь-нибудь основательного знания и понимания математических и астрономических вопросов (так, например, Инголи утверждал, будто в системе Коперника параллакс Солнца должен быть больше параллакса Луны, поскольку Солнце, находясь в центре мира, оказалось бы дальше от «небесного свода», чем Луна; Galileo Galilei. Le opere... Vol. VI. P. 513–529).

Галилей намеревался ответить на возражения Инголи, но тогда, в 1616-м и в последующие годы, не смог это сделать, поскольку был связан увещанием. Только в 1624 году, уже после смерти Беллармино и при новом папе (Урбане VIII), он написал «Lettera a Francesco Ingoli» (см. русский перевод Н.И. Идельсона: Галилей Г. Послание к Франческо Инголи). Однако ни «Disputatio», ни «Lettera» не были опубликованы при жизни авторов, но довольно широко распространялись в списках.

В мае 1616 года Инголи стал консультантом Конгрегации Индекса, что, по-видимому, было связано с поручением, данным его патрону (кардиналу Каэтано), внести соответствующие изменения в книгу Коперника. В 1622 году Инголи был назначен секретарём созданной тогда Конгрегации по распространению веры (см.: Metzler J. Francesco Ingoli, der erste Sekretar der Kongregation).

485 О цензурных изменениях, внесённых в «De revolutionibus», см.: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 345–349.

486 Acta Sacrae Indicis Congregazionis, 1,2, f. 128r (далее ASIC). Archivio della Congregazione per la dottrina delle fede (это архивное собрание включает в себя документы Sant'Uffizio Romano, то есть римской инквизиции, и Congregazione dell’Indice, то есть Конгрегации Индекса) и в настоящее время находится в Archivium Secretum Apostolicum Vaticanum (Archivio Segreto Vaticano).

487 ASIC, f. 128r.

488 ASIC, f. 139v.

489 Тексты соответствующих постановлений собраний Конгрегации Индекса см.: Copernico, Galilei e la Chiesa: fine della controversia (1820)... P. 148–149.

490 ASIC, f. 154r.

491 ASIC (числа в квадратных скобках указывают номера страниц дела).

492 Опущена часть записи, посвящённая другим пунктам повестки дня, не имеющим отношения к теме настоящей работы.  {250} 

493 Строго говоря, трактат Коперника начинается не с обращения к читателю, а с предисловия-посвящения его труда папе Павлу III.

494 Видимо, достопочтенные отцы с таким рвением занимались «делом Коперника», что забыли точное название труда прославленного астронома.

495 Под термином reipublicae здесь имеется в виду либо общественное благо, либо сообщество христиан.

496 Множественное число здесь и в вышеприведённом тексте означает, что речь идёт либо о шести книгах, составляющих трактат Коперника, либо о будущих изданиях его сочинения.

497 Biblioteca Apostolica Vaticano, Codex Barberinianus, ХХХГХ.

498 Речь идёт о реформе календаря, осуществлённой в 1582 году в понтификат Григория XIII (1572–1585), когда астрономический год был приведён в согласие с церковным (булла Inter gravissimas от 24 февраля 1582 года), для чего потребовалось опустить несколько дней, с 4 по 14 октября.

499 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 400–401. Термин monito здесь использовался как синоним термина awiso — сообщение, извещение, уведомление.

500 Письмо Галилея монсиньору П. Дини от 23 марта 1615 года (Galileo Galilei. Le opere... Vol. V. P. 299).

501 Да и то кое-какие места были пропущены, например следующее двустишие (возможно, принадлежащее самому Копернику) из второй книги De Revolutionibus:

Qui terra vehimur, nobis Sol Lunaque transit,

Stellarumque vices redeunt iterumque recedunt

(Кто Землёю влеком, мимо тех Луна с Солнцем проходят,

Звёзды идут чередой, приближаясь и вновь удаляясь)

(Коперник Н. О вращениях небесных сфер. С. 72).

502 См. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 349–355.

503 По подсчётам О. Гингерича, только в 8% экземпляров «De revolutionibus» были внесены требуемые декретом изменения (Gingerich О. The Censorship of Copernicus' «De Revolutionibus»).

504 См. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея... С. 349–355.

505 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 243.

506 Ibid. P. 244.

507 Ibid.

508 Ibid. P. 242.

509 Ibid. P. 243.

510 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XVIII. P. 422.

511 Shea W.R., Artigas M. Galileo in Rome... P. 89.

512 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 248.

513 Ibid. P. 243.  {251} 

514 Ibid. P. 254.

515 Ibid. P. 250.

516 Ibid. P. 250–251.

517 Ibid. P. 255–256.

518 Ibid. P. 259.

519 Ibid. P. 261.

520 Галилей даже получил утешительные письма от друзей: от Б. Кастелли из Пизы, датированное 20 апреля 1616 года (Ibid. P. 254), и от Джанфранческо Сагредо из Венеции от 23 апреля (Ibid. P. 257). И в обоих посланиях упоминалось о разбирательстве в инквизиционном трибунале, об отречении и наказании.

521 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIX. P. 348.

522 Speller J. Galileo's inquisition trial revisited... P. 94. Спеллер приводит и другие аргументы относительно того, почему Беллармино связал указанную оценку коперниканства с распоряжением Павла V (Ibid. P. 93).

523 Цит. по: Santillana G. de. The Crime of Galileo... P. 137.

524 «...E quella cosa del Galilei gl'ha dato molta reputazione...» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XII. P. 265).

525 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 175.

526 Реальную власть Фердинандо II получил в 1628 году, когда он достиг восемнадцатилетия.

527 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 84.

528 Ibid. P. 117.

529 Ciampoli G.B. Oratio de pontifice maximo eligendo ad illustrissimos.

530 После конклава в период с 12 августа по 30 сентября 1623 года скончались шесть кардиналов, участвовавших в выборах нового папы, самому старшему из них было 82 года, самому младшему — 46 лет.

531 Guglielminetti M., Masoero M. Lettere e prose inedite ... di Giovanni Ciampoli... P. 183.

532 Это выражение, означающее «чудесное соединение», Галилей употребил в письме Чези от 9 октября 1623 года (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 135), возможно, намекая на интерес нового понтифика к астрологии, а может быть, на случайный характер его избрания (главный претендент, кардинал Боргезе, тяжело заболел и вынужден был отойти от дел). По словам одного историка папства, избрание Барберини было «teeth-gritting compromise».

533 Biblioteca Apostolica Vaticana (BAV). Manoscritti Boncompagni-Ludovisi. Vol. C20, f. 167v.

534 См.: Testi F.L. Lettere... Vol. 2. P. 373–374.

535 См.: Fumaroli M. Inspiration du Poete de Poussin.

536 На фронтисписе первого иллюстрированного издания стихов Барберини ([Barberini М.] Maphaei S.R.E. Card. Barberini, nunc Urbani PP. VIII.  {252}  Poemata) помещена гравюра Клода Меллана по рисунку Джанлоренцо Бернини, изображающая царя Давида, борющегося со львом. Лира царя-поэта брошена рядом. Здесь можно видеть явный намёк на то, что Урбану приходится временами оставлять поэзию, чтобы защитить христианский мир от врагов. Та же идея воплощена на фронтисписе антверпенского издания стихов Урбана VIII (1634) в гравюре Корнелиса Галле по рисунку П. Рубенса, на котором изображён Давид, отставивший в сторону лиру и раздирающий льву пасть, откуда вылетает рой пчёл.

537 Spini G. Galileo, Campanella e il «divinus poeta»... P. 43.

538 Kapsberger J.H. Poematia et Carmina composita a Maffaeo Barberino olim S.R.E. Card, nunc autem Urbano octavo.

539 Cole J. A muse of music in early baroque Florence... P. 179.

540 Bellini E. «II papa to dei virtuosi»: I lincei e i Barberini... P. 68.

541 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 48–49.

542 Имеются в виду созвездия Скорпиона и Большого Пса (Canis Major), в которое входит ярчайшая звезда — Сириус (от греч. seirios — ярко горящий).

543 Adulatio Perniciosa // [Barberini M.] Maphaei S.R.E. Card. Barberini, nunc Urbani PP. VIII. Poemata... P. 279–280.

544 To есть гелиоцентрическая.

545 Мильтон Д. Потерянный рай. Первое издание этой поэмы датируется 1667 годом, когда Маффео Барберини уже давно не было в живых, но слова архангела пришлись бы ему по душе.

546 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 130–131.

547 Чезарини накануне смерти просил устроить ему скромные похороны и не сооружать на его могиле никаких величественных монументов. Чези был настроен исполнить волю своего племянника, однако Урбан VIII, который также относился к Чезарини с большой теплотой, настаивал на создании внушительного памятника на месте захоронения своего возлюбленного Maestro di Camera, делая особый акцент на литературных заслугах покойного и его признании многими литературными академиями Италии. Чези возражал, поскольку считал неуместным и даже оскорбительным для памяти Чезарини роскошью надгробного монумента приравнивать умершего litterato к прочим римским писателям, которые, уступая Чезарини дарованием, делали себе имя тем, что играли «жалкую роль паразитов и шутов» при папском дворе (Cesi F. Del natural desiderio di sapere... P. 52–53). В итоге Урбан и Чези пришли к компромиссу: Чезарини был погребён в Sala dei Capitani в Palazzo dei Conservatori и в тексте надгробной надписи не упоминалось о его членстве ни в каких литературных академиях. Но отношения между папой и главой «рысьеглазых» несколько подпортились.

548 Кроме того, Кассиано даль Поццо стал главным садовником кардинала Франческо Барберини.  {253} 

549 Термин «микроскоп» появился, по-видимому, в начале 1625 года. Так, И. Фабер в письме Ф. Чези от 13 апреля 1625 года констатирует: «Я также должен упомянуть, что называю этот новый occhiale для рассматривания мельчайших вещей микроскопом (microscopic)» (Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 264).

550 По мнению Д. Фридберга, «...Галилей, несомненно, обсуждал микроскоп во время своего пребывания в Акваспарте в апреле 1624 года (Galileo had surely discussed the microscope with Cesi on occasion of his visit to Acquasparta in April 1624)» (Freedberg D. The eye of the Lynx... P. 151).

551 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 177.

552 Ibid. P. 208.

553 Freedberg D. The eye of the Lynx... P. 152.

554 На плакате это слово написано греческими буквами.

555 Shea W., Artigas M. Galileo in Rome... P. 109.

556 Galileo Galilei. Le opere... Vol. XIII. P. 179 (письмо Галилея Чези от 15 мая 1624 года).

557 Ibid. Р. 181.

558 Ibid.

559 Ibid. P. 183.

560 Готовясь к поездке в Рим, Галилей попросил дочь выяснить, в чём нуждается монастырь. Она ответила ему 10 декабря 1623 года, что настоятельница «советовала и даже настаивала, чтобы я просила Вас о вещи, которая, несомненно, будет столь же полезна для нас, сколь и легко выполнима для Вас, а именно чтобы его святейшество даровал нам привилегию избирать своим духовником монаха из какого-либо монашествующего ордена, на условиях смены его через каждые три года, как это в обычае в других монастырях...» (Ibid. P. 157).












 {256} 

Часть I
IMPRIMATUR

Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги?

И. Бродский. Письма римскому другу

Ему мало было Бога — он привлёк в доказательство математику.

Торнтон Уайлдер. Мост короля Людовика Святого










 {257} 

Литература, посвящённая инквизиционному процессу над Галилеем 1633 года, необъятна, хотя хороших аналитических исследований не так уж и много1. В данном разделе основное внимание будет уделено детализированному анализу хода судебного разбирательства в инквизиционном трибунале, а также событиям, составляющим сложную и противоречивую систему контекстов «дела Галилея».

Я начну с рассмотрения истории публикации «Диалога о двух главнейших системах мира — Птолемеевой и Коперниковой (Dialogo sopra i due massimi sistemi del mondo tolemaico e copernicano)» (далее «Dialogo») и первоначальной реакции на это событие в римской курии. Вряд ли когда-либо историки предложат удовлетворительную реконструкцию как самого процесса над Галилеем,