Система Orphus

Главная > Раздел "Физика" > Полная версия




 {2} 

УДК 882.3

ББК 84 (2Рос=Рус)

Г 67


Федеральная программа книгоиздания России

Горобец Б.С. Г 67 Круг Ландау. — М.; СПб.: «Летний сад», 2006. — 656 с. ISBN 5-98856-004-0

Академик Л.Д. Ландау (1908-1968) — гениальный советский физик, лауреат Нобелевской премии. Он — автор теорий фазовых переходов и сверхтекучести, матрицы плотности, первооткрыватель диамагнетизма электронов в металлах и затухания «без трения» волн в плазме и многого другого. Создал сильнейшую в мире школу теоретической физики, многотомный курс этой науки (совместно с Е.М. Лифшицем и Л.П. Питаевским), изданный на 20 языках. Жизнь Ландау — это размахи между триумфами и трагедиями. Он — всемирно известный ученый с 20 лет; муж первой красавицы Харькова, живущий с ней по своей «теории свободной любви»; инициатор борьбы против военно-прикладной физики в Украинском физико-техническом институте (УФТИ), приведшей к разгрому УФТИ, арестам и расстрелам ряда его сотрудников; узник тюрьмы НКВД проведший в ней год за участие в подготовке антисталинской листовки и вызволенный оттуда П.Л. Капицей; Герой Социалистического Труда и лауреат Сталинских премий за расчеты атомной и водородной бомб; в 54 года — жертва автокатастрофы, лишившей его радостей жизни и творчества и приведшей к смерти в 60 лет. Анализируются черты характера Ландау: искренность и неудержимое стремление к истине, рационализм и систематичность, эгоцентризм и авторитарность. Дается научно-популярное изложение основных достижений Ландау в физике, имеется раздел, посвященный ошибкам Ландау (компиляция по литературным данным). Включены очерки о крупнейших физиках-теоретиках школы Ландау — Е.М. и И.М. Лифшицах, А.С. Компанейце, А.Б. Мигдале, В.Л. Гинзбурге, А.А. Абрикосове и И.М. Халатникове. В Приложении приведены архивные материалы: документы из дела расстрелянных физиков Л.В. Шубникова и Л.В. Розенкевича, протоколы допросов Ландау, справка КГБ со стенограммами «прослушек» и доносов на Ландау, лекция Е.М. Лифшица о Ландау и другое.


ISBN 5-98856-004-0

© Горобец Б. С., 2006

© ИТД «Летний Сад», 2006


 {3} 

О великом физике
Льве Давидовиче Ландау

(предисловие физика-теоретика, ФИАН-ИОФАН-МГУ)


Я не принадлежу к школе Л.Д. Ландау, хотя считаю его своим косвенным учителем, поскольку все советские физики-теоретики (и не только советские) учились и до сих пор учатся на единственном и непревзойденном полном курсе «Теоретической физики» Ландау-Лифшица1. Я вряд ли имею моральное право высказываться о Ландау. Но поскольку в книге Б.С. Горобца упоминается моя фамилия, я написал по его просьбе о своих встречах с Л.Д. Ландау и впечатлениях о нем.

Прежде всего я хотел бы кратко высказаться о самой книге Б.С. Горобца. Книга в целом мне понравилась. В отличие от книг К. Ландау-Дробанцевой и М. Бессараб, она в большей части основана на документированных фактах и эмоций в ней немного. И даже в тех местах, где автор дает волю эмоциям, они представляются оправданными и совпадают с моими эмоциями и не только с моими. Другими словами, мне книга показалась достаточно объективной и, что весьма важно, доброжелательной по отношению к упомянутым героям. Это очень кропотливый, тонкий и нужный труд. Уверен, что книгу с интересом прочтут физики, и не только они, и дадут ей высокую оценку.  {4} 

Первый раз я увидел Л.Д. Ландау 1-го сентября 1948 года на встрече студентов 1-го курса Физико-технического факультета (ФТФ) МГУ с преподавателями факультета. Запомнился его ответ на вопрос одного из студентов: «Получатся ли из нас физики по окончании факультета»? Он был очень интересным: «Здесь из Вас сделают настоящих физиков. Но после окончания этого факультета инженером, либо математиком Вы уже стать не сможете. Здесь так закрутят Ваши мозги». (Здесь и ниже изречения приводятся по памяти и могут быть не совсем точными.) Это было лишь мгновение. Более серьезно я уже увидел и услышал Л.Д. Ландау осенью 1949 года, когда он нам, студентам второго курса в 3-м семестре прочитал «Механику» (1-й том знаменитого курса «Теоретической физики)1. Уложился он в семь лекций — сжато, лаконично и очень понятно сказав все необходимое. Читал потрясающе, жестикулируя не только руками, но и губами. Это был монолог одного актера и, одновременно, гениального лектора. Сдал я экзамен по «Механике» досрочно и на отлично в декабре, и с тех пор на факультете Л.Д. Ландау (впрочем, как и П.Л. Капица) не появлялся.

Встретился я с Л.Д. Ландау примерно через год, весной 1952 года при сдаче экзамена его знаменитого теор-минимума по «Математике—1». Это был очень тяжелый экзамен, который длился более 2 часов в его квартире в Институте физпроблем на втором этаже. Сдал успешно, поскольку он мне велел готовиться к экзамену по «Теории поля», а «Механику» зачел, приняв во внимание успешную сдачу экзамена ему на факультете2. Это был мой первый и последний экзамен, поскольку осенью 1951 года факультет ликвидировали, а меня перевели в Московский  {5}  Механический Институт (ММИ, позже МИФИ, который я и окончил весной 1954 года). Для меня это был тяжелый удар; я обратился к Л.Д. Ландау за помощью — перевести меня на физфак МГУ. Он ответил, что этого сделать он не может, и добавил: «Вы можете продолжать со мной контакты, будучи даже в мукомольном институте».

Я не хотел учиться в ММИ и целый год протестовал, пока Е.Л. Фейнберг не явился мне добрым ангелом: он привел меня в ФИАН, с которым и связана моя судьба с осени 1952 года. Я стал дипломником В.П. Силина, моего учителя и наставника, физика с интеллектом, мало чем уступающим интеллекту самого Л.Д. Ландау (я так считаю).

Мои контакты с Л.Д.Ландау практически прекратились, хотя я продолжал постоянно посещать его семинары до 1956 года включительно, а позже — из-за работы над диссертацией — иногда.

Мне вспоминается Международная конференция физиков-теоретиков, состоявшаяся в 1956 году в Москве. На ней ведущую скрипку играл Л.Д. Ландау. Я наблюдал его дискуссии с П.Дираком и другими знаменитыми физиками. Л.Д. Ландау был выше всех, и это не только мое мнение.

А теперь я хочу рассказать о моих наблюдениях того, что порой происходило на семинарах Ландау. Здесь он был довольно категоричен и порой груб с докладчиками. Его всесторонне образованный ум мгновенно, с первых же слов схватывал мысль докладчика, и в более чем 50% случаях он «скидывал» докладчика с трибуны со словами: «Бред сивой кобылы». Но порой, правда, в очень редких случаях, Ландау оказывался неправ — и все равно никакие «адвокаты» не могли помочь докладчику. Именно так произошло с А.И. Ахиезером осенью 1953 года, когда он попытался ввести пространственную дисперсию диэлектрической проницаемости среды. Он только успел сказать: «Если диэлектрическая проницаемость зависит от частоты поля, то почему она не может зависеть также и от волнового вектора?».  {6}  Л.Д. Ландау сразу же прервал его со словами: «Чушь! Как может показатель преломления среды зависеть от показателя преломления?». Не помог и Е.М. Лифшиц, поддержавший Ахиезера.1 Тогда казалось, это было случайным заблуждением Л.Д. Ландау: он отождествил диэлектрическую проницаемость с оптическим случаем, считая ее квадратом показателя преломления среды. Но оказалось, что было более серьезное недопонимание, ибо в томе «Электродинамика сплошных сред» (1957) оно усугубляется. Л.Д. и Е.М., по-видимому, в то время не понимали, что магнитная проницаемость (как и вообще магнитный момент среды) есть понятие, справедливое лишь в статическом пределе, т.е. в условиях сильной пространственной дисперсии. В §60 авторы приводят рассуждения, что, по-видимому, в оптической области частот магнитная проницаемость стремится к единице (не определяется при этом, что понимается под оптической областью частот). Более того, в § 62, посвященном соотношениям Крамерса-Кронига, авторы приходят к выводу, что для термодинамически равновесных сред в статическом пределе диэлектрическая проницаемость всегда больше единицы, исключая тем самым сверхпроводники (?) Это тоже результат того, что в то время авторы не понимали роли пространственной дисперсии диэлектрической проницаемости. Рассуждения и формулы в этом параграфе, относящиеся к магнитной проницаемости, неверны.

Говорят, «только боги не ошибаются». Но ведь Л.Д. Ландау вместе с Е.М. Лифшицем ошиблись. Значит, и боги ошибаются. Непонятно только, почему в посмертных изданиях  {7}  курса «Электродинамики сплошных сред» добавлен раздел с пространственной дисперсией диэлектрической проницаемости, написаны правильные соотношения, а в параграфах без учета такой дисперсии, написанных еще в 1957 году, исправления не внесены?

Второе важное недопонимание Л.Д.Ландау относится к кинетическому описанию систем с кулоновским взаимодействием частиц. Л.Д. Ландау первый понял неприменимость для них Больцмановского параметра идеальности («газовости»), и в 1936—37 годах ввел правильный критерий «газовости» для кулоновских систем. Но вот кинетическое уравнение для электронного газа он записал, следуя Больцману, т.е. это — уравнение Лиувилля с правой частью в виде интеграла столкновений Ландау. Через год, в 1938 году А.А. Власов сформулировал свое знаменитое уравнение с самосогласованным полем. Тогда Л.Д. Ландау, как мне кажется, все понял — понял свою ошибку. Ведь он — автор теории фазовых переходов — был хорошо знаком с понятием самосогласованного поля. Это была большая досада, обида на самого себя, которую он не мог себе простить в течение многих лет. И она проявилась в известной статье 4-х авторов, опубликованной в ЖЭТФ в 1946 году, представляющей неприглядную страницу в жизни Л.Д. Ландау1. Именно Ландау, а не других 3-х авторов, которые недостаточно вникли в проблему и подписались, доверяя его авторитету. Как написал впоследствии В.Л. Гинзбург: «Я тогда был молодым физиком и счел за честь подписаться под статьей таких выдающихся физиков». Каждому было лестно стать соавтором Л.Д. Ландау. А им двигала глубокая обида на самого себя за упущенное; ведь синица была не в небе, а в руках у него, и он ее упустил. В книге Б.С. Горобца об этой истории написано довольно подробно, я здесь добавил лишь мое восприятие  {8}  переживаний Л.Д.Ландау и кажущиеся мне мотивы его поступков1.

Наконец, третье недопонимание, которое присуще всем изданиям «Курса теоретической физики», как до, так и после смерти Л.Д. Ландау. Это вынужденное излучение, о котором нет речи ни в классической «Теории поля», ни в «Электродинамике сплошных сред». Этот термин встречается лишь в томах по «Релятивисткой квантовой теории», написанных уже без участия Л.Д. Ландау. По-видимому, как сам Л.Д. Ландау, так и его соавторы недостаточно глубоко вникли в проблему и считали, что вынужденное излучение — чисто квантовое явление, предсказанное Эйнштейном. Хотя в самой работе Эйнштейна четко написано, что он теорию известного классического явления обобщил на квантовый случай. Классические усилители-генераторы радиоизлучения известны были еще с самого начала прошлого века, и это хорошо знали, если не сам Л.Д.Ландау, то Е.М.Лифшиц и другие его соавторы. Более того, представляется, что Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшиц различали теорию неустойчивости и теорию вынужденного излучения. Иначе, как объяснить стабилизацию неустойчивости течения разрыва (с подачи С.И. Сыроватского) при скоростях больше скорости звука (см. «Гидродинамику» Ландау—Лифшица), когда неустойчивость от апериодической переходит в излучательную (вынужденное черенковское излучение при сверхзвуковом тангенциальном разрыве). Кстати, в задаче к соответствующему параграфу упомянутой книги показывается, что звук действительно излучается с поверхности разрыва.  {9} 

Хочу кратко рассказать еще об одной стороне творчества и личности Л.Д. Ландау. Он создал свой знаменитый семинар по теоретической физике, который был источником информации о новостях науки в первую очередь для него самого. Все ученики Л.Д. Ландау (а иногда и приглашенные гости) рассказывали Ландау новости науки. А он своим глубоким умом часто видел намного больше докладчика на заданную тему, либо автора докладываемой работы. Так было при обнаружении Ли и Янгом нарушения СРТ-инвариантности. (симметрии пространства при определенных ядерных реакциях). Тогда по предложению Ландау Б.Л. Иоффе было поручено разобраться в следствиях, вытекающих из этого. Эта история описана в книге Б.С. Горобца, и особо полно — в книге самого Б.Л. Иоффе «Без ретуши». Я хочу только заметить, что, пока Б.Л. Иоффе раскачивался (ему понадобилась неделя), Л.Д. Ландау все понял, и за одну ночь (а может быть, и час) все сделал, и на следующий день опубликовал свою знаменитую работу по комбинированной четности. Острый и быстрый ум Л.Д. Ландау порой не позволял ему осознать ценности чужого первого толчка, который давал гению Ландау возможность сделать решающий шаг к открытию.

Так было и с теорией Ферми-жидкости Ландау. Я не знаю, докладывались ли работы В.П. Силина по теории электронного спектра металлов (опубликованные в ЖЭТФ в 1952—1955) на семинаре Л.Д. Ландау, но Е.М. Лифшиц знал о них и, думаю, он рассказал об этом Л.Д., который сразу же увидел возможность обобщения на случай жидкости, что и было им сделано в 1956 году. В работе Л.Д. Ландау есть ссылки на работы В.П. Силина — говорят, что это заслуга Е.М. Лифшица.

Зачем я привел именно эти примеры? Их можно было привести и больше, но эти мне ближе, и я был их свидетелем. Я только хотел отметить, что, хотя Ландау был велик и как физик, и как учитель — но вместе с тем он был человеком, и «ничто человеческое ему было не чуждо».

И, наконец, о книге К. Ландау-Дробанцевой, о которой много написано в книге Б.С. Горобца. Да, эта книга позорна  {10}  так же, как позорна статья 4-х академиков с критикой работ А.А. Власова. Позорят автора те страницы книги, на которых поливаются грязью многие выдающиеся физики из окружения Л.Д. Ландау, особенно Е.М. Лифшиц. В каких только грехах его не обвиняют: и в научном плагиате и даже в воровстве денег и подарков Л.Д. Ландау. Чушь собачья! И это — о человеке, глубоко порядочном и искренне преданном Л.Д. Ландау, так много сделавшем для него не только при жизни, но и после его смерти.

Но по книге видно, что она написана женщиной, умственно сильно ограниченной, которая не могла оценить гения Ландау и высокий интеллект его окружения. Она была красивой и здоровой женщиной, которой нужен был здоровый мужчина, а не просто научное сообщество. По-видимому, Л.Д. Ландау особой сексуальностью не отличался. Он на себя «наговаривал» о своих увлечениях женщинами, а она ему верила и глубоко ненавидела его и его окружение, считая, что они у нее отнимают то, что по закону принадлежит ей. Это мое предположение, но, думаю, что книга Коры Ландау — это плод обманутых надежд обычной русской бабы, озлобленной в первую очередь на себя, а потом и на мужа за те байки о женщинах, которые он выдумывал. Можно только ее жалеть, а КГБ здесь не при чем.


Доктор физико-математических наук, профессор

А.Рухадзе,

лауреат Государственных премий и премии имени

М.В.Ломоносова 1-й степени,

заслуженный деятель науки России

ФИАН-ИОФАН, Физический факультет МГУ имени М.В.Ломоносова,

Москва, август 2005 г.


 {11} 

Книга посвящается памяти академика
Евгения Михайловича Лифшица — выдающегося физика
и классика мировой научной литературы,
ближайшего друга Л.Д.Ландау



От автора

«Кому подобное не интересно, тот и читать не станет,
такая мысль утешает».

В.Л. Гинзбург1



П
риближается 100-летний юбилей главного героя этой книги — великого советского физика Льва Давидовича Ландау. Вместе с тем уже в этом году (2005) исполняется 90 лет со дня рождения и 20 лет со дня смерти Евгения Михайловича Лифшица — соавтора Ландау, его самого близкого друга и сотрудника.

В истории физики Ландау и Лифшиц навсегда слились благодаря своему знаменитому многотомному курсу теоретической физики. Эта реакция синтеза выражалась в том, что курс Ландау и Лифшица студенты иногда называли курсом Ландафшица. По существу, Е.М. Лифшиц является вторым главным героем книги, да и сам факт ее создания обусловлен прежде всего именно ролью Е.М. Лифшица в моей жизни. Я писал эту книгу так, как если бы он был моим собеседником и первым читателем. Хотя это вовсе не означает, что я на всем протяжении сюжетной линии воображал себе полную сходимость нашего видения. Напротив, уверен, что Евгений Михайлович, если бы он прочел эту книгу, был бы несогласен со многими предположениями и выводами автора. Таким образом, хотя содержание книги по определению посвящено теме Ландау, свой литературный труд — как сумму творческих  {12}  усилий, приведших к появлению книги, — я хочу посвятить памяти Е.М. Лифшица. По чисто личным причинам для меня он существенно выделяется в диаде «Л—Л», в которой для других людей был менее заметен из-за ослепительного сияния Ландау.

Далее. Сразу хочу оговорить определение «советский», использованное выше по отношению к Ландау и другим ученым, фигурирующим в тексте книги, а также к физике, развивавшейся в СССР. Сейчас определение «советский» нередко вызывает протестную реакцию, поскольку считается, что это — политический ярлык. Между тем, в данной книге оно просто обозначает эпоху, на которую пришлись жизнь и творчество ученых, фигурирующих в книге, работавших в интернациональном Советском Союзе.

Следующий важный момент. В.Л. Гинзбург написал в своей неизданной рукописи: «Гарику (сыну Ландау) сейчас 53 года, и, быть может, он также напишет свои воспоминания. Это было бы самым интересным. Еще написать интересное могли бы Зина (Зинаида Ивановна Горобец — вторая жена Жени), Л.П. Питаевский и И.М. Халатников. Больше сейчас и не знаю, кто» [Гинзбург, 1999].

Как ни парадоксально, но косвенно я отношу эти слова Виталия Лазаревича и к себе. Это нужно пояснить. За истекшие после смерти Ландау десятилетия никто из упомянутых людей не написал своей книги воспоминаний о Ландау. Никто из них не взялся за это дело также в последние «критические» пять лет, в течение которых тема Ландау освещается главным образом по «книге Коры», его супруги [Ландау-Дробанцева, 2000]. И нужно признать, что в информационном, а скорее, в дезинформационном смысле книга Коры исполняет свою псевдоисторическую роль весьма эффективно. Ведь она предназначена не тем нескольким десяткам очевидцев, кто знает, как было дело, и мог бы еще протестовать. Она адресована десяткам тысяч читателей, и — опосредованно — миллионам телезрителей, так как по книге Коры уже готовятся снимать фильмы. Таким образом, наши современники и потомки  {13}  будут воспринимать Ландау, людей и события вокруг него так, как это живописуется в книге жены Ландау. Книге, которая, по словам академика В.Л. Гинзбурга, отвратительна. О таком же отношении к ней пишет и академик Е.Л. Фейнберг (см. соответствующие полные цитаты и библиографические ссылки в Главе 7, в разделе «Книга ненависти»).

Действительно, читателю в общем-то не с чем сравнивать.

Существует, правда, замечательная книга «Воспоминания о Л.Д.Ландау», изданная Академией наук в 1988 году. Но, во-первых, это сборник статей нескольких десятков авторов — то есть литературный труд по определению фрагментарный. Во-вторых, этот сборник сейчас малодоступен из-за небольшого тиража; к тому же академические книги предназначены все-таки узкому читательскому кругу.

Есть еще книга М.Я. Бессараб [1971; 4-е изд.: 1990]. Ее литературные достоинства, по сравнению с книгой Коры, несомненно, выше. Но: «в книге Бессараб так или иначе извращена также и большая часть фактических сведений», — так в 1971 году написали в коллективном письме в Госкомиздат СССР восемь академиков-физиков, близких к Ландау (см. в Главе 7, в разделе о Майе Бессараб).

Наконец, есть книга A.M. Ливановой «Л.Д. Ландау» [1978]. В ней картина совсем иная. Это книга, на десятках страниц которой описывается главное научное достижение Ландау, его теория сверхтекучести. Описание популярное и самоценное. Но в этой книге почти нет житейских описаний Ландау, парадоксальных особенностей его ярчайшей личности и поступков, драматических событий, связанных с ним и его окружением, а также попыток их анализа.

Для всех вышедших ранее книг о Ландау характерно почти полное отсутствие в них документов. Между тем, начиная с 1990-х годов, в научно-исторических статьях опубликована масса важных и сенсационных документальных материалов. Это прежде всего заслуга историков физики Г.Е. Горелика и профессора Ю.Н. Ранюка с помощниками. Так, группа Ю.Н. Ранюка недавно обнародовала целый  {14}  пакет из нескольких десятков документов под названием «Дело УФТИ (1935—38 гг.)». Из них становятся понятными местные и в том числе личностные причины разгрома этого выдающегося центра советской физики, гибели нескольких его научных работников в общегосударственной волне сталинских репрессий. Г.Е. Горелик, получив в 1990 г. доступ в архивы НКВД—КГБ, обнаружил в деле Ландау подлинные причины его ареста в 1938 году. Причин было две, последней по времени стала антисталинская листовка, в составлении которой принял участие Ландау. В 1991 г. КГБ опубликовал протоколы показаний Ландау и другие документы из его дела. Наконец, некоторые документы, проливающие свет на события вокруг Ландау, были найдены мной в личном архиве Е.М. Лифшица. Почти все из упомянутых материалов мною помещены в Приложении к данной книге, они составляют документальную основу «ландауведения» (так назвал соответствующую часть истории советской физики В.Л. Гинзбург).

Работа по теме Ландау, вообще говоря, была начата мной в 1999 г. с составления сборника статей, посвященных Е.М. Лифшицу, опубликованного как специальный выпуск журнала «Преподавание физики в высшей школе», издаваемого Московским педагогическим государственным университетом, 1999, № 15. Но в том же году в «ландауведение» была вброшена бомба — вышла в свет упомянутая выше книга воспоминаний жены Ландау. В ней, наряду с главным героем, действует и антигерой — Е.М. Лифшиц. В этой книге описано, как жила семья Ландау, сообразуясь на практике с теорией академика Ландау о свободной любви и браке. По-видимому, именно из-за этого эротического фактора книга Коры стала популярной. Книга изобилует ненавистью и клеветой в адрес Е.М. Лифшица. В.Л. Гинзбург в печати сравнил процесс чтения этой книги с «погружением в ванну с дерьмом» [Гинзбург, 1999, 2000]. Псевдофакты, опубликованные в книге Коры, бросают тень на блестящую диаду «Л—Л», создавшую 10-томный курс книг по теоретической физике, напечатанных на двадцати языках и играющих  {15}  роль основных учебно-научных изданий по этой дисциплине вот уже на протяжении почти семидесяти лет во всем мире.

Многих физиков, лично знавших Е.М. Лифшица, сильно задела черная ложь по его адресу. Волны, ею вызванные, стали расходиться кругами, не только не затухая, а временами даже усиливаясь. Два протестных заявления, посланные в печать В.Л. Гинзбургом и Е.Л. Фейнбергом, констатировали неприятие ими лживой книги Коры. Но в коротких письмах академиков, естественно, нет содержательного анализа хотя бы основных кусков книги Коры. К тому же газетные и журнальные заметки обычно быстро «сходят со сцены». Книга же Коры, надо признать, не теряет популярности. Поэтому одной из задач нашей книги является критический анализ содержания книги Коры, проводимый с точки зрения требований внутренней логической и, в частности, хронологической непротиворечивости, а также сопоставления с внешними документами и свидетельствами. Но эта задача далеко не единственная.

В нашей книге девять глав. Из них пять глав размещены в хронологическом порядке, от рождения до смерти Л.Д. Ландау: главы 1—4, а также глава 9 («Катастрофическая»). Кроме того, в главе 5 дано более или менее популярное изложение основных достижений Ландау в физике и их история, не лишенная ошибок и конфликтов, а в главе 6 помещены очерки о Школе Ландау, его теоретическом семинаре, «теорминимуме», а также о нескольких виднейших ученых этой Школы: братьях Е.М. и И.М. Лифшицах, А.С. Компанейце, А.Б. Мигдале, В.Л. Гинзбурге, А.А. Абрикосове и И.М. Халатникове.

Далее, в главе 7 («Семейной») содержится попытка конфликтологической характеристики личности, поведения и поступков жены Ландау Коры и его сына И.Л. Ландау, а также племянницы Ландау М.Я. Бессараб, написавшей две книги о Ландау. В главе 8 содержится попытка систематической характерологии самого Ландау. В ней представлена система взглядов Ландау на различные стороны жизни  {16}  общества и индивидуумов (классификации по Ландау), отношение к литературе и искусствам, отношение к женщинам; описана масса эпизодов, поступков, высказываний Ландау; выдвинуты предположения психологического характера для их объяснения;

В заключение должен высказать слова признательности тем, кто помог мне в сборе материалов для данной книги или вносил дельные советы при обсуждении написанных глав.

В первую очередь это Зинаида Ивановна Горобец-Лифшиц, моя мать. С детских лет мне запомнились ее рассказы о Л.Д. Ландау, Е.М. Лифшице и других знаменитых (и не очень) физиках из их окружения. Благодаря матери я в течение нескольких десятилетий общался с Евгением Михайловичем Лифшицем, который стал ее вторым мужем. Под его влиянием я выбрал себе профессию физика (впрочем, не слишком удачно, и впоследствии работал в основном в других направлениях). С самого начала (в 1998 г.) моих газетно-журнальных публикаций по теме Ландау—Лифшица я получил практически неограниченную возможность пользоваться архивом Евгения Михайловича, который хранится у Зинаиды Ивановны. В нем был найден целый ряд новых документов, писем и фотографий, включенных в эту книгу.

Впервые мысль о запуске проекта книги о Ландау возникла у меня в декабре 2004 г. в разговоре с кандидатом филологических наук Виктором Альфредовичем Куппэ, известным поэтом и главным редактором издательства «Летний сад». Он горячо поддержал мою инициативу, включив книгу «Круг Ландау» в план издательства, подав заявку на грант Министерства печати РФ и взяв впоследствии на себя труд редактирования книги.

Официальные рецензии на заявку, поддержавшие проект книги, были даны:

(а) профессором, доктором физико-математических наук Вадимом Алексеевичем Ильиным (МПГУ), автором учебника «История физики», редактором журнала «Преподавание  {17}  физики в высшей школе», ранее печатавшим мои материалы по «ландауведению»;

(б) профессором, доктором химических наук Александром Евгеньевичем Чучиным-Русовым (университет «Дубна»), членом Союза писателей СССР, одним из основоположников современной культурологии.

Мой друг и соавтор по минералогическим книгам, кандидат физико-математических наук Александр Алексеевич Рогожин, выпускник МИФИ, а ныне заместитель директора института «ВИМС», в котором я проработал 30 лет, был первым, кто еще в 1999 году сообщил мне начальный импульс к контрнаступлению после появления книги Коры. Он убедил меня в необходимости обстоятельного ее анализа и ответных действий в печати — после чего появилась моя первая статья в «Независимой газете» о возможной идентификации «сексота» в окружении Ландау. Я благодарен А.А. Рогожину также за то, что он был первым, кто прочел эту мою книгу в рукописи и с энтузиазмом поддержал новые идеи по трактовке поведения действующих лиц из круга Ландау, внеся в нее ряд существенных коррекций (в особенности по трагедии в УФТИ и по тюремному году Ландау).

Крупнейший физик-теоретик из МГУ (физический факультет) и ФИАН-ИОФАН, в последние годы заведующий теоретическим отделом Института общей физики, профессор Анри Амвросьевич Рухадзе согласился написать несколько страниц своих воспоминаний и впечатлений о Л.Д. Ландау, которые я поместил с его разрешения в качестве Предисловия к моей книге. Он дважды организовал обсуждение в ИОФАН рукописи этой книги физиками-теоретиками, в августе 2005 и в феврале 2006 г. на своем семинаре. Он также предоставил мне малотиражные книги мемуаров Б.Л. Иоффе и Ю.А. Климонтовича, которые были использованы мной как ценные источники информации.

Книгу прочли и поделились своими впечатлениями Доктор физико-математических наук профессор Владимир Иванович Манько из ФИАН (он — из знаменитого  {18}  списка 43-х учеников Ландау, полностью сдавших ему теорминимум), кандидат физико-математических наук Вячеслав Петрович Макаров и доктор физико-математических наук Александр Александрович Самохин, оба — ведущие научные сотрудники ИОФАН. Кроме того, несколько важных вопросов по истории физико-теоретических открытий, связанных с именем Ландау, прокомментировал по моей просьбе ученый секретарь теоротдела ФИАН Юлий Менделевич Брук. В результате доброжелательного обсуждения с этими физиками, знающими изнутри элитный мир физиков-теоретиков, мною было внесено в рукопись немало важных поправок, дополнений и нетривиальных соображений.

Мой ученик и друг, кандидат геолого-минералогических наук Михаил Лазаревич Гафт, ныне доктор физики Открытого Университета в Тель-Авиве, помог опубликовать, представив большую серию моих статей о Ландау и Лифшице в русскоязычный израильский еженедельник «Окна». Они были напечатаны в 2003 г. под заголовком «Обратная сторона Ландау» и явились прологом к будущей книге «Круг Ландау». Им совместно с двумя израильскими профессорами физики: Ренатой Райсфельд (Еврейский университет, Иерусалим) и Львом Нагли (Тель-Авивский университет), прочитавшими рукопись, был написан подробный отзыв-рекомендация в адрес еврейских общественных организаций с просьбой поддержать публикацию книги.

Мой ближайший ныне коллега, доцент Борис Дмитриевич Рубинский, заведующий кафедрой высшей математики Московского государственного университета инженерной экологии, физик-теоретик по первой профессии, помог мне в исправлении ошибок и неточностей в Главе 5 («Научно-популярной»), Он также поделился со мной воспоминаниями о теоретических семинарах, проводимых Л.Д. Ландау (позже И.М. Лифшицем) и А.С. Компанейцем, которые посещал будучи аспирантом ИХФ, а также снабдил некоторыми ценными и редкими книгами, на которые я постоянно опирался при написании данного труда.  {19} 

Мои друзья-сокурсники по МГУ физики-теоретики, доктора физико-математических наук, супруги Нинепь Ивановна Пушкина (МГУ, ВНЦ) и Виктор Даниилович Эфрос, (ИАЭ им. И.В. Курчатова) консультировали меня по ряду сложных вопросов в трактовке научных достижений Ландау, конструктивно дискутировали по ряду неоднозначных моментов в истории советской науки и роли в ней Ландау. Я, в частности, благодарен им за то, что они познакомили меня с великолепной книгой об академике А.Б. Мигдале и тем самым навели на мысль об очерке о нем.

Кандидат физико-математических наук Нина Петровна Данилова с кафедры низких температур физического факультета МГУ, которая была лично знакома с Л.Д. Ландау и многие годы знакома с его сыном, учившимся на их кафедре, поделилась со мной своими воспоминаниями и соображениями. Для меня была существенна ее поддержка моих предположений, касающихся чрезвычайно большой и неочевидной роли жены Ландау в его биографии. Я признателен Н.П. Даниловой также за уточнение ряда сведений о физиках, сдавших теор-минимум Ландау.

Двое физиков, близко знакомых мне с детства, существенно помогли, предоставив некоторые важные фотографии и тексты а также высказав свои замечания при обсуждении отдельных глав книги. Это кандидаты физико-математических паук Дмитрий Александрович Компанеец, теоретик из ФИАН, сын ученика Ландау профессора А.С. Компанейца, и Илья Овсеевич Лейпунский, экспериментатор из ИХФ-ИЭПХФ, сын известного физика из ИХФ профессора О.И. Лейпунского и племянник директора УФТИ А.И. Лейпунского, во времена которого там работал Ландау и разыгралась трагедия этого института.  {20} 

Моя жена Валентина Викторовна Кузнецова, редактор издательства «Российская энциклопедия», была первой, с кем я обсуждал практически весь (кроме научно-физического) нарабатываемый материал готовящейся книги. Ее тонкая наблюдательность и интуиция способствовали более точному, как мы надеемся, освещению различных сложных событий, происходивших с героями книги (из них она лично знала Е.М. Лифшица). Ею также оказана большая помощь в поиске и подборе материалов из Интернета, перепечатке кусков рукописи и работе с компьютерными программами.


Борис Горобец,

профессор


Москва,

декабрь 2004—август 2005 г.










 {21} 

Глава 1. Оптимистическая

1.1. Баку: детство и чуть старше

Дом, родители, учение

Источниками описания первых 15 лет жизни будущего академика нам служат известная книга Майи Бессараб, племянницы жены Ландау [Бессараб, 1971; 1990] и записки Эллы Рындиной, родной племянницы Ландау, дочери его сестры Софьи [Рындина, 2004].

Лев Давидович Ландау родился 22 января 1908 г. в Баку, в семье Давида Львовича Ландау и Любови Вениаминовны (в девичестве Гаркави). Родители Льва ранее жили в Петербурге, где и познакомились в начале 1900-х годов. История знакомства связана с профессией Любови Гаркави, которая была акушером-гинекологом. Ей было уже 29 лет, но, по словам Э.Рындиной, она не помышляла о замужестве. По версии М.Бессараб [1971], когда она, проходя практику в клинике университета, ухаживала за роженицей по имени Мария Таубе (в девичестве Ландау), то познакомилась с навещавшим Марию ее сорокалетним братом Давидом Ландау. По версии Э.З. Рындиной [2004, № 5], они познакомились в поезде из Петербурга в Швейцарию. Вскоре поженились. Через какое-то время Д.Ландау, инженер-нефтяник, получил назначение на Бакинские нефтепромыслы. Чета поселилась в окраинном районе Баку Балханы. Там Любовь Ландау стала работать акушером-гинекологом, до тех пор пока не родилась дочь  {22}  Софья, а затем и сын Лев. Еще через несколько лет семья переехала в центр города Баку. Вот что, в частности, сообщает Э.Рындина.

Давид Львович «был инженером-нефтяником и занимал крупные посты в The Black Sea and Caspian Sea Stock Company. Эта компания была одной из крупнейших по добыванию, очистке и транспортировке нефти внутри России и заграницу. Дед был достаточно богатым человеком и занимал после женитьбы просторную квартиру из шести комнат. Квартира была в центре Баку на углу Торговой и Красноводской улиц (ныне это улицы Самеда Вургуна и Низами), размещалась на третьем этаже, с балконом, выходившим на обе улицы. Квартира была уютной, и ее часто посещали соученики Сопи и Левы... В советское время квартиру “уплотнили” и в ней поселились чужие люди... Теперь на этом доме висит памятная доска, свидетельствующая о том, что в нем родился академик Ландау».

В те годы Баку был интернациональным городом, крупным промышленным и культурным центром региона, в котором проживали как азербайджанцы, так и очень много русских, армян, евреев и т.д. В Баку были хорошие школы и университет. Но семья Ландау предпочла дать детям общее образование в домашних условиях. К ним на квартиру приходили учителя музыки, рисования и ритмики, в доме постоянно жила французская гувернантка. В квартире имелась классная комната с двумя партами. Любовь Ландау сама научила детей читать и писать. Давид Ландау удивлялся, насколько быстро его 4-летний сын усвоил все арифметические действия и научился считать довольно сложные примеры. Его с трудом удавалось оторвать от доски, исписанной множеством чисел и знаков. Одновременно Лев относился с отвращением к занятиям музыкой, и вскоре возник семейный скандал, когда он окончательно отказался учиться игре на рояле. В конце концов, настойчивые родители были вынуждены отступить.


Приведем краткие сведения о судьбе родителей Л.Д. Ландау, известные из публикаций Эллы Зигелевны Рындиной [2004, № 5].  {23} 

Давид Львович Ландау (1965—1943) был не только инженером в лучшем старом смысле этого слова, когда под этим понимались высокообразованные технические специалисты, руководившие крупными участками на производстве или строительстве. Наряду с этим он занимался исследовательской работой. Э.Рындина приводит ссылки на некоторые его статьи: 1). Д.Ландау, «Способ тушения горящаго (такое тогда было написание) нефтяного фонтана» — «Вестник общества технологов», 1913 г. С—Петербург; 2). Д.Л. Ландау, «Основной закон поднятия жидкости проходящим током воздуха (газа)» — «Журнал Технической Физики», т. 6, вып. 8, 1936 г.

Когда в Баку пришла Советская власть, то квартиру Д.Ландау «уплотнили», в бакинской квартире Ландау поселились чужие люди, дети уехали учиться в Ленинград: Соня — в Ленинградский Технологический институт, Лева — в Университет. В 1929 г. Д.Л. Ландау был арестован чекистами и обвинен в незаконном хранении золота. Он был вынужден сдать властям свои царские золотые монеты — и сравнительно быстро освободился. Более того, вместо сданных монет, ему выплатили «эквивалент» в советских рублях. Фактически это был принудительное изъятие золота у состоятельных граждан в пользу государства.

В начале 30-х Д.Л.Ландау с женой переехали в Ленинград и поселились у Пяти Углов, у сестры Д.Л. Ландау Марии Львовны. Э.Рындина пишет:

«Деду было уже за 60, но он продолжал работать дома: вел инженерные расчеты в нефтяной области и посылал их в канцелярию Молотова, оттуда приходили увесистые конверты с ответами, и расчеты продолжались. Когда началась война, перед мамой <Софьей> встала дилемма: уехать на Урал, где ее группа проектировала титановый завод, и вывезти меня из Ленинграда, но при этом бросить папу и деда, который только что потерял бабушку, или остаться с ними и отправить меня одну в эвакуацию. Фактически именно дед уговорил маму, что она должна ехать, чтобы в первую очередь спасти ребенка. Потом папа привез деда к нам, в Челябинск, и мы были вместе до самой его смерти.  {24} 

Дед посвящал мне много времени и внимания. Он учил меня математике. <...> Он со всеми подробностями помнил Библию и рассказывал ее по кусочкам мне и моему приятелю по средам и пятницам. Остальные дни недели были жестко подчинены его расчетам в области нефтяной промышленности, которые он не прекращал и во время войны.

Дед убежденно верил, что если в каком-нибудь государстве начинают преследовать евреев, то это государство непременно должно погибнуть. Может быть, это была одна из причин, по которой он твердо верил в победу над фашистами.

Дау присылал деду (не без маминой подсказки) ежемесячно денежные переводы из Казани с короткими записочками, чему дед очень радовался.

Я была девятилетней девочкой в 1943 году, когда у него случился инсульт, и его забрали в больницу, где я видела его в последний раз» [Рындина, 2004, № 5).

В опубликованных в 1991 г. документах дела арестованного в 1938 г. Л.Д. Ландау есть запись: «Ландау признался в том, что будучи озлобленным арестом своего отца — Давыда Львовича Ландау — инженера, осужденного в 1930 году за вредительство в нефтяной промышленности на 10 лет заключения в лагерях (впоследствии был освобожден), в отместку за отца примкнул к антисоветской группе, существовавшей в Харьковском физико-техническом институте» (см. № 9, Справка в Приложении). Сведения были, очевидно, умышленно искажены. Арест и освобождение Д.Л. Ландау произошли в 1929 году, и не было никакого осуждения па 10 лет. Это все официально выяснила Э.Рындина, написав запрос в КГБ СССР в начале 1990-х гг. Она сообщает:

«Я решила провести небольшое расследование и отнесла запрос в ленинградское управление КГБ. Примерно через месяц пришел ответ:

“Уважаемая Элла Зигелевна! Проверкой, приведенной но архивным материалам УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области и информационного центра ГУВД Ленгорисполкомов, данных об аресте Вашего деда ЛАНДАУ Давида Львовича не обнаружено. Начальник подразделения А.Н. Пшеничный”.  {25} 

Так как я точно не знала, в каком году Давид Львович и Любовь Вениаминовна переехали из Баку в Ленинград (возможно, в 1930—31 гг. они еще были в Баку), то я обратилась в КГБ города Баку с тем же запросом. Через некоторое время из Министерства национальной безопасности Азербайджанской республики пришел ответ:

“Уважаемая Элла Зигелевна! Ваш дед — Ландау Давид Львович, 1866 года рождения, проживавший в гор. Баку по адресу: улица Красноармейская, дом 17 и работавший инженером-технологом «Азнефти» был задержан в марте 1929 года Экономическим отделом АзГПУ по обвинению в незаконном содержании золотых монет дореволюционной чеканки. Деньги были обнаружены при обыске в тайнике квартиры Вашего деда. Давид Львович себя виновным в нарушении валютных операций не признал, а найденное золото объяснил как свое сбережение с дореволюционного времени. Также сообщаем, что Коллегия АзГПУ от 5.09.29 г. решила выдать Ландау взамен обнаруженных золотых монет совзнаки по номинальному курсу того дня, а Вашего деда освободить.

Других данных о судьбе Ландау Д.Л. в архивном деле не имеется. Начальник отдела Ш.К. Сулейманов”».


Мать Л.Д. Ландау Любовь Вениаминовна Ландау-Гаркави (1876—1941) родилась под Могилевом в бедной еврейской многодетной семье. В 19-летнем возрасте закончила в Могилеве женскую гимназию и занялась репетиторством. Затем преподавала в частной школе в Бобруйске, скопила денег и в 1897 г. отправилась в Швейцарию, в Цюрих, где один год проучилась на Естественном факультете университета. Вернувшись в Россию, она сумела получить вид на жительство в Петербурге у самого генерал-губернатора (без разрешения евреям было запрещено жить в столице). Там Любовь Гаркави закончила Еленинский повивальный институт, стала принимать роды. В 1899 г. поступила в Женский медицинский институт (ныне 1-й мединститут Петербурга). Одновременно работала в нем сверхштатным сотрудником кафедры физиологии. В 1905 г. вышла замуж за инженера Давида Львовича Ландау и  {26}  переехала с ним в Баку. После трех лет работы в пригороде Баку Балханах акушером Л.В. Ландау стала школьным врачом в Женской гимназии. В 1915—16 гг. она — врач-ординатор в военном лазарете в Баку. С сентября 1916 г. она преподавала в Еврейской гимназии, впервые открытой в Баку. Как сообщает Э.Рындина, после революции мать Ландау (ее бабушка) «преподавала физиологию, анатомию, фармакологию на Курсах сестер и красных фельдшеров при Всевобуче и Военной школе Азерб. Армии, в Средне-Медицинской школе Баку, Высшем институте народного образования, Азербайджанском Государственном университете, на рабфаке и в АзСельхозинституте... В то же время бабушка успевает заниматься научной и исследовательской работой» [Рындина, 2004, № 5]. Сохранились ее печатные труды: «Об иммунитете жабы к ее собственному яду» (Баку, 1930, совм. с С.Бабаяном), «Краткое руководство по экспериментальной фармакологии» (1927). После переезда родителей Ландау в Ленинград в начале 1930-х гг. Любовь Вениаминовна читала лекции в Женском Медицинском институте вплоть до своей кончины в мае 1941 г.


В гимназии, куда Лев поступил в свои 8 лет, он не имел себе равных по точным наукам, но ненавидел уроки по русскому языку и литературе. Несмотря на то, что мальчик с интересом читал русских классиков, он терпеть не мог писать сочинения. Однажды получил «кол» за сочинение по роману «Евгений Онегин». В сочинении не было ни одной орфографической ошибки, но гнев учителя вызвала фраза: «Татьяна была довольно скучной особой». Учитель пожаловался отцу. Произошло крупное объяснение с сыном. В этом разговоре рельефно проступает одна из главных черт характера Льва Ландау — его приверженность прямому выражению своих взглядов и отвращение к насилию — поэтому есть смысл привести основные фразы из разговора (по книге М.Бессараб):

Отец: 

Неужели ты не в состоянии получить приличную отметку по такому легкому предмету, как словесность?

Сын: 

Есть предметы, по которым стыдно получать выше тройки.  {27} 

Отец: 

Я требую, чтобы словесность у тебя шла отлично! И пиши поаккуратней, круглыми буквами, с наклоном.

Сын: 

Это насилие, папа. А всякое насилие мерзко и недостойно человека

Внушение не подействовало. На вопрос учителя, что думал Лермонтов, когда писал «Героя нашего времени», Ландау ответил, что никто не может этого знать, кроме самого Лермонтова. За что опять получил «кол». При этом Лермонтов был самым любимым поэтом Ландау в течение всей жизни.


В 1920 г., на 13-м году жизни, Ландау получил аттестат. Но в этом возрасте в университет еще не брали, и Лев на какое-то время остался без видимых занятий. Пришлось выслушивать разговоры родителей на тему: «одних способностей мало; если не трудиться, они заглохнут, и человек превратится в полнейшее ничтожество». Такие фразы больно травмировали неустойчивую психику подростка. И впервые (по его признанию, сделанному много позже), Лев обдумывал способ самоубийства. Предотвратила роковое событие книга Стендаля «Красное и черное». Жюльен Сорель, с потрясающей силой воли противостоящий враждебному окружению, на всю жизнь стал наиболее ярким литературным героем для Ландау. Мальчик решил стараться подражать герою Стендаля. К тому же родители наконец решились отправить Льва вместе с сестрой Соней в Коммерческое училище. Лев по-прежнему увлекался едва ли не одной математикой. Он быстро прорешал все примеры из задачников того времени (Шапошникова и Вальцова). В 12 лет самостоятельно освоил дифференцирование, а в 13 лет — интегрирование. Любопытно, что при этом он не очень ценил геометрию: задачи казались слишком примитивными.

В 1922 г. Лев окончил училище и поступил в Бакинский университет, сразу на два факультета — физико-математический и химический (тогда это разрешалось). Но через год оставил химфак и окончательно избрал своей профессией физику.

В университете Ландау был моложе всех, но очень скоро снисходительное отношение студентов к нему сменилось  {28}  уважительным. Лев неоднократно решал предлагаемые задачи различными способами — оригинальнее и проще, чем те способы, которым их учили. Иногда ввязывался в споры с профессором математики — в результате профессор признавал его правоту и поздравлял талантливого студента.

1.2. Ленинград; юность и чуть старше

Джаз-банд из гениев физики

Ч
ерез два года Ландау переезжает в Ленинград к своей тете, сестре отца Анне Львовне Таубе. У тети уже жила его сестра Софья, приехавшая учиться в Ленинград. Кроме того, у тети были две дочери, двоюродные сестры Льва. Анна Львовна работала стоматологом, и у нее была очень большая квартира — такая, что Льву и Софье предоставили целых три комнаты.

В то время Ленинград был самым крупным научным центром СССР. Там работали и преподавали российские физики-экспериментаторы мирового класса А.Ф. Иоффе и Д.С. Рождественский, выдающийся физик-теоретик Пауль Эренфест. Ландау поступил на физико-математический факультет Ленинградского университета (в порядке перевода из Бакинского университета). Он особенно подружился со студентами Дмитрием Иваненко и — на последнем курсе — с Артемом Алиханьяном. Именно Иваненко придумал Льву имя Дау. Оно так понравилось Ландау, что стало его основным неофициальным именем на всю жизнь. Так называли Ландау не только друзья, но и широкий круг учеников и коллег. Даже своим студентам молодой профессор Ландау представлялся именно так. С профессорами Ландау держался подчеркнуто независимо. Одевался небрежно, ходил в белых парусиновых брюках и сандалиях. В аудитории нередко сидел в кепке. Мог ответить экзаменатору, требовавшему вывода определенной формулы, примерно так: «Сейчас выведу, но это к делу не относится».  {29}  Ландау вспоминал, что на лекции он ходил 2 раза в неделю, главным образом к профессору Рождественскому, принципиально не принимавшему экзаменов у студентов, которых он не видел на своих лекциях. Кроме того, интересно было пообщаться с приятелями и посмотреть, что делается в ЛГУ. «Но самостоятельно я занимался очень много. Так, что по ночам начинали сниться формулы». Е.М. Лифшиц пишет о том, как Ландау «рассказывал ему о своем состоянии потрясения от невероятной красоты общей теории относительности <...>, о состоянии экстаза, в которое его привело изучение статей Гейзенберга и Шредингера, ознаменовавших рождение новой квантовой механики <...>. Он говорил, что они дали ему <...> острое ощущение силы человеческого гения, величайшим триумфом которого является то, что человек способен понять вещи, которые он уже не в силах вообразить. <...> именно таковы кривизна пространства—времени и принцип неопределенности».

За полгода до окончания ЛГУ была написана первая научная работа Ландау, посвященная теории спектров двухатомных молекул. Это была одна из первых работ, описывающих квантовыми методами не отдельный атом, а их ассоциацию. В ней рассчитывались волновые функции и энергетические уровни электронов в простейших молекулах, состоящих из двух атомов. Она была напечатана в ведущем физическом журнале того времени «Zeitschrift fur Physik».

Свою дипломную работу Ландау выполнял под научным руководством (скорее всего, номинальным) профессора Виктора Робертовича Бурсиана — этнического немца, физика старой классической школы (репрессированного позже, в конце 1930-х гг.). 20 января 1927 г. Ландау защитил дипломную работу. В те годы система советской высшей школы еще слабо регламентировалась, и потому можно было одновременно числиться студентом и являться аспирантом какого-то научного учреждения. С 1926 г. Ландау состоял «сверхштатным аспирантом» Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ, ныне имени А.Ф. Иоффе).  {30} 

После окончания ЛГУ Ландау съезжает с квартиры тети и снимает комнату на площади Пяти углов. Троица ближайших друзей-теоретиков: Георгий Гамов (по прозвищу «Джонни»), Лев Ландау («Дау») и Дмитрий Иваненко («Димус») называла себя мушкетерами, а всю свою компанию, в которую входили также А.И. Ансельм, Е.Н. Канегиссер, В.Кравцов и И.Сокольская — модным американским словечком «джаз-банд». Естественно, многие окружающие звали их джаз-бандой. Через некоторое время к друзьям примкнул Моисей (Миша) Корец, учившийся на физика в Политехническом институте, где тогда читал лекции Ландау, и сыгравший через несколько лет роковую роль в судьбе Ландау и ряда его харьковских сотрудников (этой тяжелой теме посвящена Глава 2).

К короткому промежутку восторженной дружбы Гамова, Ландау и Иваненко относится единственная общая статья «трех мушкетеров», которым предстояло через несколько лет разойтись в разные стороны, а последним двум даже стать смертельными врагами. Это статья: Гамов Г., Иваненко Д., Ландау Л., «Мировые постоянные и предельный переход» // «Журнал Росс. физ-хим. об-ва» (ныне ЖЭТФ). 1928. Т. 60. С. 13—17 — которая даже не фигурирует в Списке работ Ландау [Воспоминания о Л.Д. Ландау, 1988].

С осени 1931 г. от них стал потихоньку отдаляться «Димус». Его место среди ближайших друзей Ландау довольно быстро занял Матвей Бронштейн («Аббат»). Его ввела в «джаз-банд» их однокурсница Евгения Канегиссер (1908— 86). Они с Бронштейном познакомились на улице, разговорились и сблизились на почве любви к поэзии Н.Гумилева. Много времени в этой компании проводил и немецкий физик Рудольф Пайерлс, возрастом на год старше Ландау. Впоследствии Евгения Канегиссер вышла за Пайерлса замуж, а тот перебрался в Англию и стал там физиком с мировой известностью. Кстати, именно его заместителем был знаменитый Клаус Фукс, предатель Англии, передавший в СССР чертежи и технологию атомной бомбы. Пайерлс стал членом Лондонского Королевского общества и даже  {31}  получил дворянский титул, а Евгения Канегиссер стала леди Пайерлс.1 Но Ландау не понравилось то предпочтение, которое Канегиссер явно оказывала Пайерлсу. Он крепко поссорился с обоими. Однако через какое-то время примирился с неизбежным, простив «измену» Канегиссер. Вряд ли он тогда понимал, что дальновидная дама сделала правильный выбор. А еще через 10 лет М.Бронштейна погубило письмо в Англию. Как рассказывал А.Б. Мигдал, это письмо еврею Р.Пайерлсу кончалось «в шутку» приветствием «Хайль Гитлер!» [Воспоминания об академике А.Б. Мигдале, 2003. С. 154]. Шел 1937 год. Считается, что именно это спровоцировало арест и гибель М.П. Бронштейна. Он наверняка стал бы одним из самых выдающихся физиков-теоретиков СССР.


Справка: Матвей Петрович Бронштейн (1906—1938). Физик-теоретик. Родился в г. Винница на Украине. Окончил Ленинградский университет (1926—30), причем первые научные работы опубликовал в 1925 г., т.е. еще не став студентом. Работал под руководством великого физика Александра Александровича Фридмана (1888—1925), теоретически показавшего расширение пространства нашей Вселенной. Получил новые принципиальные результаты в области астрофизики и геофизики, среди которых в первую очередь называют формулу Хопфа—Бронштейна для определения температуры поверхности Солнца. Написал научно-популярную книгу «Солнечное вещество». С 1930 г. в теоротделе Я.И. Френкеля в ЛФТИ. Выполнил ряд работ по полупроводникам, затем сосредоточился на релятивистской квантовой теории. Защитил в 1935 г. докторскую диссертацию «Квантование гравитационных волн». Многие его революционные идеи изложены в статье «Эфир и его роль в старой и новой физике», которая целиком перепечатана в биографической монографии о Бронштейне [Горелик, Френкель, 1990). В 1937 г. доказал невозможность распада фотона, связав ее с фактом  {32}  расширения Вселенной. Одновременно писал научно-художественные книги для подростков, которые высоко ценили С.Я. Маршак и К.И. Чуковский. Был женат на Лидии Корнеевне Чуковской. Ландау говорил о нем, что «Аббат» — единственный человек, который повлиял на него при «выработке стиля» [Пуриц, 2004]. Арестован НКВД 6 августа 1937 г. Приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР от 18 февраля 1938 г. к расстрелу, и в тот же день казнен.


«Первым, кто пришел в дом М.П. Бронштейна после его ареста, чтобы получить достоверные сведения, был В.А. Фок. В марте 1939 г., одновременно с научной характеристикой Бронштейна, подписанной СИ. Вавиловым, Л.И. Мандельштамом и И.Е. Таммом, а также с письмом С.Я. Маршака, Генеральному прокурору СССС было направлено письмо В.А. Фока» (Горелик, Френкель, 1990. С. 225]. Фок хорошо знал Бронштейна, был его преподавателем в университете, а позже — оппонентом по докторской диссертации. Однако, как удалось выяснить позже, к этому моменту М.П. Бронштейна уже не было в живых.


Справка: Владимир Александрович Фок (1898—1974). Физик-теоретик, член-корреспондент АН СССР с 1932 г., академик (1939), лауреат Сталинской премии (1946) и Ленинской премии (1960), Герой Социалистического Труда (1968), лауреат премии Менделеева. Член ряда иностранных академий и научных обществ. Родился в Петербурге, окончил Петербургский университет (1922). Профессор ЛГУ (с 1932). Научный сотрудник ЛФТИ (1924—36), ГОИ (Государственного оптического института) (1928), ФИАНа (1944—53), ИФП (1954—64). Автор ряда выдающихся работ: метода самосогласованного поля (метод Хартри—Фока); обобщения уравнения Шредингера на случай магнитного поля и релятивистский случай заряда в электромагнитном поле; геометрического представления уравнения Дирака, метода вторичного квантования в пространстве Фока; метода функционалов Фока; приближенного метода решения уравнений гравитации (Эйнштейна) для сферически протяженных масс; теории дифракции и распространения радиоволн надземной поверхностью.  {33} 


Приводим текст письма В.А. Фока из указанной книги Г.Горелика и В.Френкеля (авторы получили копию этого письма от Л.К. Чуковской и привели его на С. 225):


«Прокурору СССР т. Вышинскому

от академика д-ра В.А. Фока.

Многоуважаемый Андрей Януаръевич!

Я присоединяюсь к ходатайству Лидии Корнеевны Чуковской о пересмотре дела ее мужа, бывшего доцента Ленинградского университета Матвея Петровича Бронштейна.

М.П. Бронштейн в своей научной деятельности проявил себя как талантливый молодой ученый, сделавший ценный вклад в советскую науку и обладающий исключительной эрудицией в области теоретической физики. Его докторская диссертация, посвященная общей теории относительности Эйнштейна, содержит результаты большой научной ценности. В своей работе по теории металлов и полупроводников он также дал много нового. Наконец, ему принадлежит ряд научно-популярных книг для юношества, исключительно высокое качество которых было отмечено в свое время в нашей центральной прессе.

В случае, если Вы найдете возможным удовлетворить ходатайство Л.К. Чуковской, прошу при пересмотре дела М.П. Бронштейна учесть большую ценность его как научного работника».


Самое поразительное в этом письме — сам факт его написания всемирно известным советским физиком-теоретиком, который всего несколько месяцев назад, 11 февраля 1937 г., сам был арестован НКВД. В.А.Фок был обвинен в том, что он немецкий шпион, ему инкриминировали соавторство с немецким физиком Йорданом, который стал нацистом. Фок отверг предъявленные обвинения, никаких признательных показаний не дал. К счастью, через несколько дней он был освобожден по приказу Сталина, получившего письмо П.Л. Капицы в защиту Фока (об этом см. в книге Фейнберга [1999, С. 288]). Несомненно, в 1937—38 гг. письма Капицы и Фока  {34}  руководителям страны в защиту осужденных физиков были актами их личного героизма. В особенности потому, что они исходили от неблагонадежных, с точки зрения режима, физиков, тесно связанных с иностранным научным сообществом. Из монографии о М.П. Бронштейне процитируем примечательное сравнение его с Ландау, которое сформулировал бывший студент Бронштейна В.Я. Савельев. «По внешнему виду МП отличался от Ландау, как Штепсель от Тарапуньки <популярный дуэт украинских эстрадных артистов-сатириков середины XX века; Штепсель был полненький и коротенький, а Тарапунька — тощий и длинный. — Прим. Б.Г.>. Во внутреннем содержании сходства тоже было немного: добрый юмор Бронштейна сильно отличался от злого сарказма Ландау. Студентов никогда не преследовал и не издевался над ними. Страшно удивлялся, если студент знает хоть что-нибудь. Всем ставил пятерки» [Горелик, Френкель, 1990. С. 85].


***


Кружок, возникший вокруг Ландау в конце 1920-х годов в Ленинграде, оказался весьма плодотворным. Как пишет А.С. Сонин, «члены кружка отличались и хорошими теоретическими работами в труднейших областях квантовой теории и теории относительности, и неукротимым юношеским темпераментом и бескомпромиссностью» [Сонин, 1994]. В физике в те годы происходило становление квантовой механики и теории поля (электромагнитного и гравитационного). Почти с каждым из упомянутых друзей Ландау сделал по несколько научных работ: с Пайерлсом по квантовой электродинамике (релятивистской квантовой механике), с Гамовым — по астрофизике (вычислению внутренней температуры звезд), с Бронштейном — по трактовке второго начала термодинамики в применении к расширяющейся Вселенной, с Иваненко — по квантовой статистике и принципу причинности в современной физике. Последние две работы были доложены на VI съезде физиков в Москве, состоявшемся в Москве в 1928 г. [Бессараб, 1971].

Съезд был проведен благодаря инициативе и усилиям  {35}  академика А.Ф. Иоффе. Он оказался прекрасно организованным, в СССР впервые приехали самые знаменитые физики мира: Бор, Дирак, Дебай, Бриллюэн и другие иностранные участники. Благодаря знанию немецкого и французского языков Ландау свободно общался с ними. Этот съезд явился началом вхождения Ландау в мировую физическую элиту.

Необходимо подчеркнуть, что до войны в советской физике преобладающее положение занимали ленинградские ученые, а среди них — физики из ЛФТИ. Создателем ЛФТИ в 1923 г. и многолетним его директором был А.Ф. Иоффе, именем которого сейчас называется институт.


Справка: Абрам Федорович Иоффе (1880—1960)— академик, лидер советских физиков в 1920—30-е гг. Родился в г. Ромны, окончил Петербургский технологический институт в 1902 г. Несколько лет работал в лаборатории В.Рентгена в Мюнхенском университете. В 1906 г. вернулся в Петербург и стал работать в Политехническом институте. В 1919 г. создал в нем физико-механический факультет, деканом которого проработал до 1948 г. Этот факультет закончили многие будущие академики. Иоффе инициировал также создание на базе ЛФТИ сети первоклассных физических институтов в СССР: в Харькове (знаменитый УФТИ, которому посвящена отдельная глава в нашей книге, поскольку в нем в 1930-е гг. работал Ландау), Свердловске, Томске, Днепропетровске, а также Института химической физики и Электрофизического института (сначала в Ленинграде, затем в Казани и Москве). К физической школе Иоффе принадлежали его ученики и ближайшие сотрудники, звездные физики первой величины: А.П. Александров, А.И. Алиханов, Л.А. Арцимович, П.Л. Капица, И.К. Кикоин, Г.В. Курдюмов, И.В. Курчатов, А.И. Лейпунский П.И. Лукирский, Н.Н. Семенов, Ю.Б. Харитон, Я.И. Френкель, К.Д. Синельников. Можно сказать, что эти ученые предопределили не только развитие физики в стране, но и судьбу всей нашей огромной страны, а тем самым в значительной мере и всего мира. Физики называли своего лидера между собой «папа Иоффе», считали его руководителем советской физики в целом. Первоначально именно ему Сталин предложил возглавить научное руководство Атомным  {36}  проектом СССР, однако Иоффе убедил его назначить на эту должность молодого профессора Курчатова. Иоффе был Героем Социалистического труда и лауреатом Сталинской премии. В разные периоды жизни становился мишенью яростных идеологических кампаний и интриг. Ленинская премия ему была присуждена лишь посмертно.


Ландау относился к Иоффе с сарказмом. По крайней мере так было в начале 1930-х гг. Он умышленно коверкал фамилию Иоффе (Joffe), произнося ее как «Жоффе» — так, как если бы в ней немецкий «йот» звучал по-французски. Ударение, однако, он делал на первый слог, отчего в звучании фамилии можно было услышать неприличный намек (об отношении Ландау к Иоффе см. также в Гл.8). Это, кстати, один из явных штрихов в характере Ландау, о котором позже Капица напишет Сталину: «...он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить. Этим он нажил много врагов»

Ю.Б. Харитон в своих воспоминаниях о А.Ф. Иоффе так описывает один эпизод с участием Ландау, фамилию которого из деликатности не называет: «Однажды один из блестящих молодых теоретиков докладывал на институтском семинаре появившуюся в литературе работу Г.А. Гамова об испускании альфа-частиц как о процессе прохождения сквозь барьер. В конце докладчик начал обсуждать математический вывод и показал, что все это можно сделать гораздо красивее. Абрам Федорович с необычайным для него раздражением прерван докладчика, сказав: “Разве дело в красоте способа вывода — важна сама идея!” [Юлий Борисович Харитон..., 2005, С.89].

В другой статье Ю.Б. Харитон, описывая тот же эпизод, по памяти воспроизводит слова Иоффе несколько иначе: “Неужели вы не понимаете, что совершенно не существенно, как такой важный результат получен?” [Там же, С.59].

Нам кажется, что столь резкая реакция Иоффе была по существу неоправданна. Ведь Ландау изложил выдающуюся работу Гамова, не умаляя ее значения. В заключение он сделал то, что совершенно допустимо и вообще очень полезно — показал  {37}  более простой вывод формулы, описывающей эффект. Известно, что в подобных ситуациях Ландау был особенно силен. Реакция Иоффе была, на наш взгляд, чисто личностной — именно Ландау его особенно раздражал и, вероятно, заслуженно. Кроме того, не всегда ведь важно, что говорят, но всегда важно, как говорят. А мы не знаем, в каком тоне Ландау излагал свою рационализацию. Иоффе же, восхищенный результатом Гамова, решил уязвить Ландау. Во всяком случае, это еще раз показывает, что относились они друг к другу с антипатией, что и предопределило в скором будущем переезд Ландау в Харьков. А пока...

Френкелевская троица: «Хамов, Хам и Хамелеон»

В
физике твердого тела хорошо известен дефект кристаллической структуры, открытый Я.И. Френкелем, называемый френкелевской парой (это междуузельный ион и ассоциированная с ним вакансия). Между тем в начале 1930-х гг. в теоротделе ЛФТИ, возглавляемым Френкелем, появилась френкелевская троица, позже прославившаяся на весь мир: Гамов, Ландау и Иваненко, к которым позже примкнул Бронштейн. В этом же отделе работал и В.А. Фок, который, однако, держался обособленно и скромно. А «джазисты», в особенности их первая тройка, не очень скрываясь, не только высмеивали диалектический материализм, но и не стеснялись говорить об отсталости в физике современных профессоров и академиков. Как пишет Г.Горелик: «Уж если добродушный Я.И. Френкель обозвал троицу — “Хамов, Хам и Хамелеон”, то, значит, было за что». Г.Горелик сообщает, что эту остроту он узнал из писем Н.Канегиссер своей сестре Е.Канегиссер, которые последняя переслала ему в 1984 г. для монографии о М.Бронштейне. А вот еще одно из высказываний Я.И. Френкеля по адресу “Джазистов», которое сообщает тот же источник: «На одном диаматическом заседании, где Яша <Я.И. Френкень> подчеркивал свой материализм, его упрекнули в идеологии его «учеников». Он сказал: «Можете взять себе этих учеников. Они, змееныши, и сами меня клюют» [Горелик, Френкель, 1990.  {38}  С. 89; Горелик, 1991]. Среди этих «змеенышей» сам Френкель явно выделял Бронштейна. В 1930 г. он писал: «Мне везет на ассистентов. Аббата <прозвище Бронштейна> я считаю самым талантливым» [Там же, С. 84].


Справка: Яков Ильич Френкель (1894—1952) — физик-теоретик, член-корреспондент АН СССР. Родился в Ростове-на-Дону. Окончил Петроградский университет в 1916 г. В 1918—1921 гг. преподавал в Крымском университете. В 1921 г. перешел в ЛФТИ, где вскоре стал заведующим теоротделом. Одновременно стал преподавать в Ленинградском Политехническом институте, где в течение 30 лет возглавлял кафедру теоретической физики. Автор основополагающих работ по теории металлов, полупроводников и диэлектриков; открыл экситоны, туннельный эффект на контакте «металл—полупроводник», построил кинетическую теорию жидкостей на основе рассмотрения колебательно-поступательного движения молекул; в астрофизике вычислил предел массы стабильной звезды; написал ряд книг по теоретической физике, которые являлись научно-учебной базой в этой области до появления курса Ландау—Лифшица.


Яков Ильич был смелым и принципиальным человеком. Для его характеристики с этой стороны достаточно привести следующий отрывок из его публичного выступления против официальной марксистско-ленинской философии. В декабре 1931 г. в Ленинграде состоялась 8-я Всесоюзная конференция по физико-химии. Беспартийного Френкеля вызвали для объяснений на собрание членов ВКП(б) участников этой конференции по поводу его неправильного, по их мнению, методологического подхода в сделанном им научном докладе на пленарном заседании конференции. Вот фразы Френкеля, записанные участниками разбирательства, опубликованные историко-физиком А.С. Сониным: «Диалектический метод не имеет права претендовать на руководящую роль в науке. В нашей политике допускается чрезвычайно вредный перегиб навязывания молодежи взглядов диалектического материализма. <...> Ни Ленин, ни Энгельс не являются авторитетами  {39}  для физиков, книга Ленина «(Материализм и эмпириокритицизм» — книга, канонизированная при Советской власти, служившая обязательной философской базой для всех научных работников СССР. — Прим.Б.Г.> сводится к утверждению азбучных истин, из-за которых не стоит ломать копий. Ваша философия реакционна. <...> Не может быть пролетарской математики, пролетарской физики и т.д. <...> Вы ставите знак равенства между антидиалектическим мнением и антисоветским настроением. Я предан советской власти, но не признаю диамата <...> Я не считаю для себя нужным плыть по течению или говорить одно, а думать другое, как некоторые. <...> Я один только как друг партии говорю открыто, что не признаю диалектического материализма, а многие специалисты боятся это сказать» [Сонин, 1994. С. 36].

Эта позиция Френкеля была впоследствии использована в борьбе с физиками, которую повели советские философы-ортодоксы. В особенности отличался чешско-советский коммунист Эрнст Кольман, напечатавший в главном теоретическом партийном журнале «Большевик» (1931, № 2) статью «Вредительство в науке», в которой он упомянул и Френкеля. В другой своей статье он уже называет прямо Ландау и его друзей, которые злой шутки ради послали по телеграфу карикатуру на физика Гессена, защищавшего концепцию Вселенского «эфира» (впоследствии Гессен стал жертвой репрессий). Вот, что писал Кольман об авторах карикатуры:

«Эта наглая вылазка заядлого махиста, главы группы физиков так называемой «ленинградской школы» (Гамов, Ландау, Бронштейн, Иваненко) и др.) не единична. Совсем недавно эти господа в ответ на статью «Эфир» в 65-м томе Большой Советской энциклопедии позволили себе устроить демонстрацию: послали радиоизображение — карикатуру похабного содержания, критикующую статью сточки зрения отрицания существования эфира как объективной реальности... Вот какова философия, которую господа Френкели предпочитают Диалектическому материализму, — проповедь чертовщины, Сражающей весь безнадежный пессимизм закатывающееся, исчезающего, содрогающегося в коллапсе, прогнившего  {40}  капиталистического строя и его плакальщиков» [цит. по: Сонин, 1994. С. 37]. В книге А.С. Сонина приведена и сама карикатура с пояснениями. Она была послана «джазистами» в виде фототелеграммы Б.М. Гессену, автору упомянутой статьи «Эфир», который был в то время директором Физического института при МГУ: «На ней изображен забор, на котором сидит кот с лицом Гессена. У забора — мусорный ящик с надписью “Вельт-помойка” (мировая помойка). В ящике всякий мусор и среди него бутылка с надписью “теплород”, а рядом ... ночной горшок с надписью “эфир”. Подпись под фототелеграммой гласила: “Прочитав ваше изложение в 65-м томе, с энтузиазмом приступили к изучению эфира. С нетерпением ждем статьи о теплороде и флогистоне. Бронштейн, Гамов, Иваненко, Измайлов, Ландау, Гимбадзе” <так в книге; на самом деле Ипико Чумбадзе. — Прим. Б.Г>.

Фототелеграмма повлекла за собой оргвыводы. Ее содержание обсуждалось на собрании сотрудников Физико-технического института <ЛФТИ>, где тогда работали Ландау и Бронштейн... В результате Ландау и Бронштейна отстранили от преподавания в Политехническом институте. Гамов же, не работавший в ЛФТИ, вообще избежал проработки. <...> 20 января 1932 г. он послал письмо Сталину, в котором резко критиковал философов (А.К. Тимирязева и Б.М. Гессена) и протестовал против травли физиков-теоретиков (текст письма есть в книге [Горелик, 2000]. Странно, что это письмо осталось без последствий. Более того, спустя год Гамова вместе с женой выпустили на XIII Сольвеевский конгресс в Брюсселе, после которого он не вернулся на родину» [Сонин, 1994. С. 86].


Справка: Георгий Антонович Гамов (Джордж Гамов) родился в 1904 г. в Одессе, скончался в 1968 г. в США. Советский физик, эмигрировавший в США в 1934 г., отказавшись вернуться из заграничной командировки. В 1926 г. окончил физико-математический факультет Ленинградского университета...


«В Петербурге-Петрограде-Ленинграде родился, жил, работал и умер создатель теории расширяющейся Вселенной Александр Александрович Фридман. Учеником Фридмана по Ленинградскому  {41}  университету, воспринявшим космологию из его рук, был Георгий Антонович Гамов, автор теории горячей Вселенной», — так пишет известный астрофизик профессор А.Д. Чернил (цит. по: [Знакомый незнакомый Зельдович, 1993. С. 269]).


...В 1931—1933 гг. Гамов работал в ЛФТИ. В 1934—1956 гг. — профессор университета Дж. Вашингтона, а с 1956 г. — университета штат Колорадо. Один из крупнейших физиков XX века. Работы Гамова охватывают широчайший диапазон теоретической физики — атомную и ядерную физику, теорию элементарных частиц, астрофизику с космологией, а также биофизику с генетической биологией. Крупнейшими достижениями Гамова считаются следующие. Основываясь на предсказании Мандельштама и Тамма о туннельном эффекте, Гамов построил теорию альфа-распада ядер (1928), а затем и теорию бета-распада (совместно с Э.Теллером, 1936). Первым рассчитал модели звезд с термоядерными источниками энергии и выяснил роль нейтрино при вспышках новых звезд (1942). Создал революционную теорию горячей Вселенной и предсказал реликтовое излучение (нач. 1940-х гг.). (Стоит отметить, что до этого горячим сторонником теории холодной Вселенной был, в частности, Я.Б. Зельдович. Но реликтовое излучение, открытое в 1965 г. Р.Пензиасом и Р.Уилсоном, окончательно доказало правильность теории Гамова.) Гамов построил теорию образования химических элементов во Вселенной в результате последовательного нейтронного захвата (конец 1940-х гг.). Объяснил коллапс звезд и построил его механизм. «Гамову принадлежит первая четкая постановка проблемы генетического кода. Является автором многих научно-популярных книг (“Создание Вселенной”, “Звезда, названная Солнцем”, “Тяготение”, “Квантовая механика”, “Биография физики”)» [Храмов, 1983].


Так заключает краткую справку о Гамове автор основного справочника о физиках мира, изданного в СССР в 1983 г.

Даже лишенная эпитетов сухая справка в советском справочнике об эмигранте-«невозвращенце» (о них тогда надо было писать как можно меньше) свидетельствует, что СССР потерял в начале 1930-х гг. еще одного гениального физика.  {42} 


***


О взаимоотношениях Гамова и Ландау написано очень мало. Как и Ландау, в конце 1920-х — начале 30-х гг. Гамова неоднократно командировали в Западную Европу для повышения их творческого уровня. На одном из фотоснимков Гамов запечатлен сидящим на теоретическом семинаре в Копенгагене в первом ряду между Паули и Ландау. После отказа вернуться в СССР, когда истек срок его длительной загранкомандировки, Гамов не сразу был объявлен невозвращенцем и лишен советского гражданства. Он еще какое-то время (около года?) считался советским командированным ученым.

В книге М.Бессараб так описана реакция Ландау на известие об отказе Гамова вернуться: «Он страшно удивился, когда узнал, что один из его знакомых решил не возвращаться после командировки на родину. “Продался за доллары, — сказал Ландау. — Лодырь. Работать никогда не любил. Что о нем говорить — самоликвидировался. Перестал работать и впал в ничтожество”» [Бессараб, 1971. С. 29].

Известно, как много в книгах М.Бессараб вольных экстраполяций, извращений и выдумок: на это впервые обратила внимание группа академиков в письме министру Госкомпечати СССР в 1971 г. (см. Главу 7). На мой взгляд, вряд ли Ландау, человек очень искренний и честный, а в период до своего ареста еще и удивительно смелый, мог высказаться о своем близком друге в таких словах. Даже если он осуждал в то время эмиграцию Гамова, что я допускаю, он не стал бы высказываться о нем на публику, чтобы властям донесли о его лояльности. И слабо верится в то, что Ландау мог назвать Гамова лодырем.

Приведу еще один эпизод из книги М.Бессараб, опубликованной ею уже в постсоветский период. «Известный французский физик русского происхождения Анатоль Абрахам <род. в 1914 в Москве. — Прим. Б.Г.> в книге “Время вспять, или Физик, физик, где ты был?” приводит свой разговор с Георгием Гамовым. “...я рассказал Гамову о поездке в Россию и о встрече с Ландау. Он погрузился в думу, потом сказал: нас было трое неразлучных — Ландау, И. и я. Нас звали три мушкетера. А теперь? Ландау — гений, И. — все знают, кто такой,  {43}  а я — вот где”. Он ткнул стаканом в самого себя, развалившегося на диване». Далее М.Бессараб добавляет от себя: «...по-видимому, только Лев Ландау обладал силой воли и остался верен своим идеалам. И. — Гамов побрезговал даже назвать его фамилию, — в основном занимался защитой советской науки от влияния Запада, а о Гамове ходили слухи, что он спился, правда, я не знаю, так ли это, слухи есть слухи. Но Дау говорил о нем с грустью, жалел его. Безусловно, из этой великолепной тройки лишь один полностью реализовал себя, сделал все, что мог...» [Бессараб, 2004. С. 32].

Заметна смысловая и интонационная нестыковка двух абзацев из двух различных книг Бессараб. Что касается легковесной мысли М.Бессараб о том, что Гамов не реализовал себя, то можно порекомендовать заинтересованному читателю не обращать внимания на этот пассаж непрофессионала, а хотя бы обратиться к приведенной справке о достижениях Гамова в физике. Можно посмотреть и упомянутую выше статью, посвященную Зельдовичу, которую профессор А.Чернин заканчивает знаменательными словами: «Рядом с Фридманом и Гамовым завоевал своими трудами место в науке о Вселенной Яков Борисович Зельдович. На этих трех “китах” стоит сейчас космология» [Знакомый..., 1993. С. 269].

Завершая подтему Гамова в теме Ландау, приведу перепечатку из книги Горелика и Френкеля [1990. С. 88] двух коротких писем (от 25.11.1931 и 03.12.1931), которыми обменялись Ландау с Капицей по поводу выдвижения Гамова в члены-корреспонденты АН СССР:

«Дорогой Петр Леонидович, необходимо избрать Джони Гамова академиком. Ведь он бесспорно лучший теоретик в СССР. По этому поводу Абрау (не Дюрсо, а Иоффе) из легкой зависти старается оказывать противодействие. Нужно обуздать распоясавшегося старикана, возомнившего о себе бог знает что. Будьте такой добренький, пришлите письмо на имя непременного секретаря Академии наук, где как член-корреспондент Академии восхвалите Джони; лучше пришлите его на мой адрес, чтобы я мог одновременно опубликовать таковое в “Правде” или “Известиях” вместе с письмами Бора и  {44}  других. Особенно замечательно было бы, если бы Вам удалось привлечь к таковому посланию также и Крокодила! <прозвище Резерфорда> Ваш Л.Ландау».

«Дорогой Ландау, что Академию омолодить полезно, согласен. Что Джонни — подходящая обезьянья железа, очень возможно. Но я не доктор Воронов <биолог, пропагандировавший метод омоложения с помощью обезьяньих гормонов. — Б.Г.> и не в свои дела соваться не люблю. Ваш П.Капица».

Несмотря на разбитной тон письма Капице, которого Ландау даже не просит, а почти что инструктирует, что тому следует делать, хочется подчеркнуть, что по существу это письмо отражает личную скромность Ландау — ведь он просит за Гамова, явно выделяя его над собой.


***


Справка: Дмитрий Дмитриевич Иваненко (1904—1992) — физик-теоретик, родился в Полтаве в 1927 г. В 1927 г. окончил физико-математический факультет Ленинградского университета. До 1929 г. работал в ЛФТИ вместе с Ландау. В 1929—1931 гг. — заведовал теоротделом УФТИ, а затем вернулся в Ленинград, в ЛФТИ, и на его место в УФТИ в 1932 г. был принят Ландау. Иваненко был арестован НКВД в Ленинграде 4 марта 1935 г., осужден на три года «как социально опасный элемент», но в декабре 1935 г. освобожден из заключения и сослан в Сибирь, в Томск отбывать весь оставшийся срок приговора в ссылке. Преподавал физику в вузах Томска, а затем Свердловска, Киева и Москвы. В 1943—1990-х гг. — профессор физического факультета МГУ. Как указывается в справочнике «Физики» [Храмов, 1983], работы Иваненко относятся к квантовой теории поля, теории синхротрониого излучения (совместно с И.Я. Померанчуком и А.А. Соколовым — Сталинская премия, 1950), единой теории ноля, теории гравитации, истории физики. В 1938 г. установил нелинейное спинорное уравнение. Создал научную школу физиков-теоретиков (А.А. Соколов, В.И. Родичев, В.И. Мамасахлисов, М.М. Мирианашвили, A.M. Бродский и др.).


О причинах ареста Д.Д.Иваненко в «Деле УФТИ» говорится: «В период убийства т. Кирова был арестован и сослан  {45}  за к/р (контрреволюционную) деятельность» (Эта безграмотная формулировка заимствована нами из Меморандума, характеризующего Л.В. Шубникова, арестованного в 1937 г. В Меморандуме Иваненко отнесен “к наиболее реакционной части ЛФТИ”» [Ранюк, «Дело УФТИ», Интернет; текст Меморандума см. ниже, в главе 3]).

Имя Иваненко прочно связано в истории физики с борьбой за приоритет фундаментальной идеи о протонно-нейтронной модели ядра атома. В Физическом энциклопедическом словаре (ФЭС), в статье Ядро говорится: «Состав Я.а. был выяснен после открытия англ. физиком Дж. Чедвиком (1932) нейтрона <...>. Идея о том, что Я.а. состоит из протонов и нейтронов, была впервые высказана в печати Д.Д. Иваненко (1932) и непосредственно вслед за этим развита нем. физиком В.Гейзенбергом (1932)» [ФЭС, 1983].

Ландау как-то сказал на эту тему. «После открытия нейтрона все понимали что ядро состоит из протонов и нейтронов, но только Иваненко взял и напечатал <про это>». Независимо и параллельно, в том же 1932 г., Гейзенберг выдвинул ту же идею, но сделал это на значительно более глубоком уровне: он ввел понятие изотопического спина и показал, что ядерные силы — насыщающие.

Еще одна известная работа была сделана параллельно Д.Д. Иваненко и И.Е. Таммом, которые предложили одну из первых полевых теорий ядерных сил (1934 г.). Однако у Иваненко не было формул и количественных оценок, в отличие от Тамма [Фейнберг, 1999. С. 47].

С чего началось расхождение Ландау и Иваненко, неясно. Оба они не оставили четких формулировок причин прекращения их дружбы в середине 1930-х гг. Во всяком случае убедительных версий на этот счет до нас не дошло. Ходили разные слухи — о доносе Иваненко на Ландау, возможно, но время ареста первого из них в 1935 г., о женщине, «пробежавшей» между ними, о резких высказываниях Ландау по поводу приоритетных притязаний Иваненко на нейтронную модель атома. Между тем следует подчеркнуть, что в рассекреченных архивах НКВД однозначно указывается: «Иваненко  {46}  же, будучи осуждён в 1935 году к 3 годам ИТЛ как социально опасный элемент, утверждал, что он честно работал над развитием советской физики. В антисоветской деятельности Иваненко никого не изобличал». Скорее всего это правда, так как в том же документе сообщается, что также не дал обвинительных показаний против коллег B.C. Горский, но их дали другие арестованные, очевидно, после применения к ним недозволенных методов ведения следствия (см. Приложение: «Дело УФТИ», последний из приводимых документов).

Так или иначе, но в середине 1940-х гг. Дау и Димус уже были непримиримыми врагами.

Физик-историк А.С. Сонин пишет об Иваненко так: «Он много сделал в различных областях теоретической физики. Широко известны его протонно-нейтронная модель ядра, предсказание синхротронного излучения, многие другие пионерские работы в области квантовой теории и теории гравитации. Вместе с тем Иваненко — один из ревнителей “советской” физики, яростный борец против “физического идеализма” и “космополитизма”» [1994. С. 128].

Надо прямо сказать, что в конце 1940—50-х гг. Иваненко стал восприниматься как одиозная фигура не только в школе Ландау, но и почти всеми крупнейшими физиками СССР (это А.Ф. Иоффе, П.Л. Капица, Н.Н. Семенов, М.В. Фок, Я.И. Френкель, И.Е. Тамм, М.А. Леонтович, М.А. Марков, В.Л. Гинзбург и многие другие).

Следующие события поясняют картину нравственной деградации этого талантливого физика, одержимого навязчивым синдромом приоритетности и непризнания. В 1948 г. Минвузом СССР и АН СССР был образован Оргкомитет для проведения «Всесоюзного Совещания заведующих кафедрами физики университетов и вузов», на котором предполагалось повести решительную борьбу с «физическим идеализмом», «низкопоклонством» и «космополитизмом». Совещание планировалось как аналог пресловутой Сессии ВАСХНИЛ в 1948 г., на которой Лысенко и его подручными была разгромлена школа научной биологии в СССР. На этот раз идеологической чистке должны были подвергнуться  {47}  физики. Против них было использовано политическое обвинение в игнорировании диалектического материализма как обязательной философии для любой науки, развиваемой в СССР, в наличии буржуазно-философских взглядов (идеализм, позитивизм, махизм) в их работах и учебных курсах по новой физике (теории относительности и квантовой механике), а также в космополитизме (он тогда означал преклонение перед Западом, замалчивание приоритетных работ советских физиков и даже передачу на Запад научно-технических разработок). Подобные обвинения в те годы были смертельно опасны. История подготовки этого Совещания детально описана А.С. Сониным [1994].

В 1949 г. Оргкомитет Совещания провел 42 заседания. Они проходили в обстановке яростной борьбы «идеологизированных физиков» с физического факультета МГУ (Н.С. Акулов, В.Ф. Ноздрев, Д.Д. Иваненко, А.А. Соколов (декан физфака), Ф.А. Королев (замдекана), Б.И. Спасский, Я.П. Терлецкий, Б.Н. Кессених), поддержанных рядом советских философов, против физиков из АН СССР, среди которых особо яростным нападкам подверглись М.А. Марков, Я.И. Френкель и А.Ф. Иоффе. На одном из совещаний выступал Иваненко, который сказал, что «советская теоретическая физика имеет все основания и должна взять на себя решение задачи создания картины мира». «Однако, по его мнению, этому мешает Ландау, который своим авторитетом препятствует тому, чтобы физики занимались глобальными проблемами. Ландау призывает их решать конкретные задачи, то, что Иваненко пренебрежительно называет “малым стилем” в науке. <...> Главное внимание в своем выступлении Иваненко сосредоточил на <...> борьбе за свой приоритет, и в частности, в создании протонно-нейтронной модели ядра. Ему кажется, что академические физики умышленно не цитируют его работы. Здесь он предъявил претензии Леонтовичу и Гинзбургу. <...> Выступление Иваненко вызвало бурное обсуждение. Очень резко выступил Тамм. Он сказал, что критическое отношение к работам физиков Московского университета (Иваненко, Соколова, Власова и др.) вызвано только низким  {48}  их качеством. Но всякую научную критику эта группа “квалифицирует как затирание, охаивание, посрамление” и т.д. Что же касается нежелания физиков ссылаться конкретно на работы Иваненко, то тут ясность внес Леонтович. Он сказал, что “причина состоит в том, что в широких кругах советских физиков известна неопрятность в отношении литературных произведений других авторов, заимствованных со стороны Д.Д. Иваненко. Таких случаев имеется три-четыре, хорошо известных. Имел место такой случай в работах Ландау но ливню, по квантовой теории эффекта Черенкова” <последняя работа — В.Л. Гинзбурга. — Прим. Б.Г.> <...> Их поддержал и Фок. Он подчеркнул важность вопроса о приоритете советской науки, но указал, что “нельзя смешивать вопрос о приоритете советских ученых с вопросом о приоритете Д.Д. Иваненко”» [Там же, С. 129].

К счастью, как пишет Сонин, само «Совещание отменили, дабы предотвратить его пагубные последствия для советской физики и атомной науки. ... По моему глубокому убеждению, отменить такое совещание мог только сам Сталин. Никто из его ближайшего окружения никогда не решился бы взять на себя такую ответственность. ... По-видимому, кто-то его определенным образом информировал <...>. Скорее всего это сделал Берия, курировавший работы по атомной проблеме. Об этом говорит следующий факт, сообщенный И.Н. Головиным, заместителем Курчатова, со слов генерала В.А. Махнева, который в то время был референтом Берия. <...> Берия спросил у Курчатова, правда ли, что теория относительности и квантовая механика— это идеализм и от них надо отказаться? На это Курчатов ответил: “Мы делаем атомную бомбу, действие которой основано на теории относительности и квантовой механике. Если от них отказаться, придется отказаться и от бомбы”. Берия был явно встревожен этим ответом, он сказал, что самое главное — это бомба, а все остальное — ерунда. По-видимому, он тут же доложил Сталину, и тот дал команду не проводить совещания».

Атака на физиков проводилась с разных углов. «Заслугой» Иваненко является попытка расширить на физику сектор  {49}  поражения погромной пролысенковской статьи в «Литературной газете», опубликованной 4 октября 1947 г. под заголовком «Против низкопоклонства». Вот, что пишет о ней В.Л. Гинзбург: «<...> ему <Шнейдерману, лицу, готовившему статью> поручили написать статью, клеймящую противников Лысенко <...>. В это время в Сельхозакадемии работал также Д.Д. Иваненко, который, узнав о подготовке статьи, решил этим воспользоваться. Конкретно, он уговорил Шнейдермана, якобы для придания большей общности и звучания, не ограничиваться примерами из области биологии, <...> а обрушиться также на физика-“низкопоклонника” Гинзбурга, не признающего достижений “истинно отечественного ученого” Иваненко и т.п.» [Гинзбург, 2003. С. 381].

После смерти Сталина министра высшего образования С.В. Кафтанова сменил более просвещенный В.П. Елютин, который издал в 1954 г. приказ «О мерах по улучшению подготовки физиков в МГУ». По приказу были уволены с физфака две наиболее одиозные фигуры — Акулов и Ноздрев, на посту декана Соколов был заменен на курчатовца B.C. Фурсова, из состава Ученого совета были выведены Акулов, Королев и Терлецкий, в состав совета введены Л.А. Арцимович, В.Н. Кондратьев, В. А. Котельников, И.В.Курчатов, И.Е. Тамм, О.Ю.Шмидт, В.И. Векслер, И.М. Франк, А.И. Шальников, В.П. Пешков, С.П. Стрелков (последние трое — сотрудники Капицы). Для преподавания были приглашены Л.Д. Ландау, И.Е. Тамм, Л.А. Арцимович и М.А. Леонтович. Это означало окончательную победу академических физиков над идеологизированными физфаковцами. Но Иваненко уцелел и до конца жизни оставался профессором физфака МГУ. По-видимому, его защитило то, что он действительно был автором некоторых первоклассных научных работ. И не стоит замалчивать этот факт, который, очевидно, неслучаен, наверное, как и принадлежность в молодости «Димуса-хамелеона» к узкому кругу друзей Ландау, среди которых впоследствии трое стали классиками физики XX века. Наряду с самим Ландау это Георгий Гамов и Рудольф Пайерлс.

В заключение заметим, что уже в послесталинское время, в январе 1956 г. (т.е. до XX съезда) была зафиксирована  {50}  отрыжка идеологической войны физиков и философов в виде Записки в ЦК КПСС за подписями заведующего отделом науки ЦК В.А. Кириллина, его заместителя некоего Н.И. Глаголева и инструктора ЦК А.С. Монина (ставшего в ДемРоссии в 1990-е гг. академиком!). «В письме предлагалось принять меры по отношению к Е.М. Лифшицу, который выступил с заглавным идеологически неправильным докладом на сессии Отделения физико-математических наук. Указанный доклад <...> явился существенной пропагандой “теории расширяющейся вселенной” <...>. Согласно этой “теории” вселенная имеет конечный возраст; в момент своего образования она занимала ничтожно малый объем, а затем стала расширяться; такое расширение имеет место и в настоящее время» <...>. Недостатки имелись также в докладах тт. Ландау и Гинзбурга» [Блох, 2001. С. 343]. С Запиской согласились члены Президиума ЦК Д.Шепилов, П.Поспелов, М.Суслов и др. Они поручили Кириллину принять какие-то меры, однако время было уже не то и ничего серьезного не последовало.

Из Ленинграда в Копенгаген: виртуальная встреча с Эйнштейном

В 1929 г. Ландау получил длительную зарубежную командировку от Наркомата просвещения для стажировки в лучших научных центрах мира по теоретической физике. Он побывал в Германии, Англии Швейцарии и Дании. В Дании талант Ландау произвел сильное впечатление на одного из основоположников квантовой механики великого физика Нильса Бора. Ландау надолго задержался у него и примкнул к так называемой копенгагенской школе Бора по теоретической физике. Всю дальнейшую жизнь он с гордостью считал себя учеником Бора.

Существует немало спекуляций на тему о встрече Ландау с Эйнштейном. Помимо книги М.Бессараб [1971], о ней пишут и гораздо более солидные источники. В.Л. Гинзбург пишет так: «Ландау не раз рассказывал, в частности, мне или при мне, что он один раз в жизни разговаривал с Эйнштейном, насколько помню, в Берлине, году, так, в 1930-м.  {51}  Ландау, по его словам, после семинара пытался “объяснить” Эйнштейну квантовую механику, но безуспешно. <...> В 1974 г. мы обменялись с Ю.Б. Румером письмами, причем он, кстати, сообщил следующее. В декабре 1929 г. Румер и Ландау познакомились в Берлине (их познакомил П.Эренфест), и они вместе сидели на коллоквиуме (на самой верхотуре, как пишет Ю.Б. Румер), на котором присутствовал Эйнштейн. Ландау сказал Румеру: “Спущусь вниз и попытаюсь уговорить Эйнштейна бросить заниматься единой теорией поля”. Однако разговора с Эйнштейном Ландау тогда не завязал, и Ю.Б. Румер считает, что это не могло произойти и позже» [Гинзбург, 1996. С. 377].

Сам Ю.Б. Румер так описывает указанный момент. «Я о нём знаю больше, чем другие. Я абсолютно точно знаю, что он у Эйнштейна никогда не был! Вопреки легенде, он никогда не встречал Эйнштейна. А он, Гинзбург: “Это неправда, потому что сам Ландау рассказывал, что он встретил”. А Кора <...> сейчас выпустила книжечку, там приходят студенты к Ландау и спрашивают:

— Лев Давидович, правда что Вы встречались с Эйнштейном?

— Правда.

— Вы с ним спорили? — ну и так далее...

Легенда появляется. Я-то считаю — ну как он мог там быть? К Эйнштейну не так-то легко попасть, кто-нибудь должен был привести его в дом. А детали? Он бы вспомнил, что сионистские кружки голубенькие стояли во всех углах гостиной, тоже характерно. Ландау этого никогда не рассказывал вообще. Вот мы с ним были, правда, на семинаре в Берлине, там в первом ряду сидели самые “боги”, в том числе Эйнштейн. И Дау мне говорит: “Пойду, скажу старику, чтобы он перестал глупые статьи писать по квантовой механике”. Ну и так шаловливо направился. Но, остановившись в двух метрах от Эйнштейна, он так же побрел обратно (Ю.Р. смеется). Так что я думаю, что все-таки это легенда» [Румер, «Необходимая предыстория», Интернет].

Добавлю несколько слов от себя. Хорошо помню рассказ  {52}  Ландау о его встрече с Эйнштейном. Первоисточник использовал примерно те же слова, что в пересказе Гинзбурга, но чуть подробнее. Я слышал их лично, как и присутствовавшие на встрече с Ландау примерно полтораста студентов МГУ в 1960 г., в холле общежития зоны “Б “, на 11 этаже главного здания. Ландау с большой теплотой и в то же время с искренней печалью говорил об Эйнштейне, о его глубоко укоренившемся заблуждении на тему возможности создания единой теории поля; о том, что три последние десятилетия жизни Эйнштейна прошли в бесплодных усилиях; о том, что он, Ландау, пытался объяснить Эйнштейну, почему такая теория в принципе невозможна, но тот не был в состоянии понять. Таким образом, совершенно ясно: сам Ландау утверждал, что с Эйнштейном они встречались и даже спорили о единой теории поля. В противоречие с этим вступает рассказ единственного свидетеля самого эпизода этой “встречи”. В чем дело? Я, например, теперь склонен больше верить Ю.Б. Румеру. Мне кажется, что Ландау самогенерировал устойчивую конфабуляцию. Уж очень ему хотелось по молодости поспорить с самим Эйнштейном, которым он восторгался больше, чем кем-либо иным. И уж очень шикарно это выглядело в последующие годы в глазах младших коллег и интеллигентных девиц. Постепенно Ландау мог и себя убедить в том, что у них с Эйнштейном ранее состоялся полноценный диалог. В общем решение поставленного вопроса лежит, по-видимому, в области психологии. Такая, в сущности невинная, никому не вредящая полуправда-полуфантазия!


 {53} 

Глава 2. Харьковская

2.1. Изгнание Пятигорского из «рая»

«Механика» Ландау-Пятигорского

Н
екоторые физики, изучавшие теоретическую физику в середине XX века по курсу Ландау—Лифшица, обращали внимание на то, что в Предисловии к тому I «Механика» (1958, 1965) было сказано следующее. «Первое издание первого тома было опубликовано в 1940 г. Л.Ландау и Л.Пятигорским. Хотя общий план изложения остался прежним, но книга существенно переработана и полностью написана заново». Практически никто не знал, какая страшная драма скрывается за непривычным сочетанием имен в этой паре. Кто такой Пятигорский? Откуда появился? Куда исчез? Учитывая «графофобию» Ландау, получается, что первую книгу писал именно Пятигорский. Наверно, не так просто было стать соавтором Ландау вообще, а по книге тем более. Значит, качества Пятигорского как физика-теоретика и как писателя были более или менее на высоте. Может быть, Пятигорский был внезапно арестован, может быть, он давно умер? Я помню, что однажды в библиотеке физического факультета МГУ увидел затертую книгу Ландау—Пятигорского в зеленовато-сером переплете. Бегло сравнил ее с «Механикой» 1958 года издания. В последней книге была новая глава о канонических преобразованиях, много новых задач. По составу остальных параграфов книги несильно различались, но тексты я не сравнивал. Спросил о Пятигорском Е.М. Лифшица. Ответы были короткими,  {54}  в основном «да-нет», без подробностей. Приблизительно так: «Нет, не умер. Где-то работает. Он повел себя непорядочно, Дау прекратил с ним отношения. В теоретической физике больше ничем не известен». Видно было, что эта тема Лифшицу несимпатична.

Нежелательность «темы Пятигорского» в окружении Ландау подтверждает профессор Юрий Николаевич Ранюк. Этот харьковский физик из УФТИ провел в 1990-х гг. историко-архивные исследования и опубликовал сенсационные документы. Они повествуют о той научно-политической драме, которая разыгралась в институте в 1935 г., когда оказались в противостоящих лагерях Ландау и Пятигорский [Ранюк, 1995; 1999]. Ю.Н. Ранюк пишет: «Всегда считалось признаком хорошего тона в воспоминаниях о Ландау Пятигорского обходить молчанием. В УФТИ знали, что эти отношения были очень непростыми. Причины этого назывались разные, но все они, как оказалось, были далеки от действительности» [1999]. Слова «как оказалось» здесь означают, что Ю.Н. Ранюку удалось получить принципиально новую информацию, разыскав Пятигорского и обратившись за разъяснениями к нему самому.

УФТИ

У
краинский физико-технический институт (УФТИ) — один из самых известных научных институтов по физике в СССР (а сейчас на Украине). Он был создан по инициативе «отца советской физики» А.Ф. Иоффе в Харькове в 1928 г. Иоффе выдвинул стратегию создания сети физических институтов по всей стране. И в первую очередь надлежало создать такой институт в столице Советской Украины. Естественно, что УФТИ создавался по образу Ленинградского физтеха (ЛФТИ) и при громадном участии последнего. Из Ленинграда в УФТИ поехали работать И.В. Обреимов (заместитель директора ЛФТИ, руководивший созданием УФТИ, его первый директор), А.И. Лейпунский, К.Д. Синельников (ставшие позже академиками и вторым и третьим  {55}  директорами института), Г.Д. Латышев, А.Ф. Прихотько, О.Н. Трапезникова, А.К. Вальтер, B.C. Горский, Л.В. Розенкевич, Л.В. Шубников — физики, ставшие известными благодаря их работам, выполненным в УФТИ (четверо последних репрессированы в 1937 г., а среди них трое последних расстреляны). Из местных физиков в УФТИ пришел, в частности, инженер-физик А.А. Слуцкин (ставший украинским академиком и упоминаемый далее в письме Пятигорского как один из ключевых фигурантов конфликта в УФТИ).

Как известно, Ландау тяготился работой в ЛФТИ под началом Иоффе, особенно после того как он подышал вольным воздухом Европы, пообщался с ведущими физиками мира и сам завоевал себе мировое признание. После войны И.В. Обреимов рассказывал А.И. Ахиезеру, что «в ЛФТИ Ландау недооценивали, и только он, Обреимов, зная, насколько талантлив Ландау, предложил ему должность заведующего теоретическим отделом УФТИ и полную свободу действий в смысле подготовки кадров молодых теоретиков и научной тематики» [Воспоминания..., 1988. С. 46]. Ландау переехал в Харьков и приступил к работе в УФТИ с сентября 1932 г. Авторитет института в мировой науке стал быстро расти, во многом благодаря работе Ландау.

Мировой класс УФТИ был подтвержден в 1934 г., когда в УФТИ состоялась международная конференция по теоретической физике. Всего было около 30 ее участников, в том числе восемь иностранных физиков во главе с Нильсом Бором. В их числе были Л.Розенфельд, Р.Пайерлс, И.Веллер, Л.Тисса (последний был уже доктором наук, но пожелал поступить в аспирантуру УФТИ к Ландау, после чего стал всемирно известным теоретиком). Из русских физиков участвовали И.Е. Тамм, В.А. Фок, Я.И. Френкель, Д.Д. Иваненко. До 1935 г. УФТИ посещали такие великие физики XX века, как П.Дирак и Г.Гамов, в нем какое-то время работали, находясь в длительных командировках в 1930-х гг. выдающиеся иностранные физики: В.Вайскопф, Ф.Хоутерманс, Г.Плачек (последний потом фигурировал в архивах НКВД как резидент германской разведки). В аспирантуру УФТИ к Ландау  {56}  поступили: И.Я. Померанчук из Ленинграда, Е.М. Лифшиц, А.С. Компанеец и А.И. Ахиезер из Харькова, вскоре вошедшие в элиту теоретической физики СССР, а на работу к Шубникову поступили Н.Е. Алексеевский и А.И. Кикоин, ставшие затем известными физиками-экспериментаторами.

Во время работы в УФТИ сам Ландау получил без защиты диссертации в 1934 г. ученую степень доктора физико-математических наук, а в 1935 г. — звание профессора.


Ниже приводится текст краткого рукописного отчета Ландау по работе его группы (фотокопию оригинала см. во вклейке).


«Теоргруппа (итоги за II квартал 35 г.)


За отчетный период произошли следующие выдающиеся события: 1. Лифшиц закончил работу о дисперсии магнитной восприимчивости. 2. Шурка Ахиезер блестяще закончил теорминимум и, подавая большие надежды, приступил к освоению когерентного рассеяния ядер. 3. Шура Компанеец закончил обзор по проводимости. С осени он выразил желание работать в Днепропетровске. 4. Тисса значительно ускорил темпы сдачи теорминимума. 5. То же делает и Корец. 6. Розенкевич Л. окончательно занялся счетчиками у Киры, и уходит из теоргруппы. 7. Пятигорский Л. средними темпами двигал свою научную работу. Кроме сего, он со мной написал уйму всяких программ и является единственным человеком, заботящимся о Харьковском университете. 8. Коновалов наконец-то сдал последние остатки теорминимума и, с осени с миром уходит на преподавательскую работу. 9. Ландау после долгих сборов написал 4 работы.

Усиленными темпами ведется писание книжек (норма 12000 печатных знаков на пишущее рыло). Пишутся: Статистика — Лифшиц — срок окончания 1/XI, 2. Механика — Пятигорский — 1/XII, 3. Ядро — Ахиезер — III.

В результате усиленной деятельности полностью уничтожена внутри теоретической группы дезорганизованность  {57}  и установлена четкая шкала зарплаты за производимую работу с автоматическим повышением при переходе на высшую •ступень. Моральное действие четкости было настолько велико, что единственный сотрудник группы, недовыполнивший нормы, сам попросил снизить себе зарплату. (Многие институтские сотрудники с большим правом могли бы последовать его примеру).

Организован конвейер практикантов, автоматически отбирающий годный материал, пропустивший за истекший период 12 душ. С 1-го сентября 20 человек, а с февраля 36 года — 40 человек.

Л.Ландау


Приписка другим почерком:


«Примечание редакции: Мы были вынуждены поместить эту статью в подлиннике, ибо в противном случае т. Ландау категорически потребовал ее возвращения».1

Конфликт республиканского масштаба

К
огда Ландау приступил к работе в УФТИ, Лазарь (Леонид) Моисеевич Пятигорский в это время уже там работал (с 1930 г. — о его биографии и работе с Ландау говорится в письме самого Пятигорского, см. ниже). Пятигорский считал Ландау великим физиком, а в те годы еще и «настоящим коммунистом без партбилета» (так он выразился в беседе с историком физики Г.Гореликом в 1986 г. [Горелик, 1991]). Но в начале 1935 г. в УФТИ разгорелся острый конфликт с участием Ландау и Пятигорского. Однако едва ли не центральной и наиболее активной фигурой в конфликте, той, которая не один раз сыграла роковую роль в жизни Ландау, стал Моисей Абрамович Корец, ставший его новым сотрудником и ближайшим другом (подробнее о нем — в следующем подразделе).

Суть конфликта в коллективе УФТИ, расколовшемся на  {58}  два лагеря, состояла в отношении к новому, оборонному направлению работ, которые были поручены институту в марте 1935 г. решением Наркомтяжпрома, которому подчинялся институт. Речь шла о разработке СВЧ генератора (мощного магнетрона) и антенны для радиолокации, технология которой в те годы в СССР еще отсутствовала. Группа теоретиков и экспериментаторов во главе с Ландау была против проведения в институте работ по этой тематике, мотивируя тем, что большой объем работ технического характера снижает научно-теоретический уровень института. Эта группа имела хорошие отношения с директором УФТИ А.И. Лейпунским и в основном пользовалась его поддержкой, однако Лейпунский в эти месяцы находился в загранкомандировке.


Справка: Александр Ильич Лейпунский (1903—1972) — советский физик, академик АН Украины с 1934 г., Герой Социалистического Труда (1963), лауреат Ленинской премии (1960). Родился в 1903 г. в п. Драгли Сокольского уезда Гродненской губернии (ныне Польша). В 1926 г. окончил Ленинградский политехнический институт, работал в Ленинградском физико-техническом институте. Один из организаторов Украинского физико-технического института, где работал с 1929 по 1941 гг., с 1933 по 1937 гг. директором. 14 июня 1938 г. (пик “ежовщины”) Лейпунский был арестован “по подозрению в шпионаже в пользу Польши”. 9 августа того же года он был освобожден и возобновил работу в УФТИ [см. подробнее: Павленко и др., 1998; Ранюк, «Дело УФТИ», Интернет]. В 1941-1952 гг. — заведующий отделом Института физики и математики АН Украины в Киеве. С 1952 г. работал в Физико-энергетическом институте в Обнинске (с 1959 г. — научный руководитель института) и с 1946 г. — заведующий кафедрой и декан Московского инженерно-физического института. Научные работы принадлежат, главным образом, к области ядерной физики и ядерной энергетики. Лейпунский положил начало ядерно-физическим исследованиям в Советском Союзе. В 1932 г. он вместе со своими коллегами по УФТИ впервые в СССР осуществил реакцию расщепления атомного ядра ускоренными протонами. В дальнейшем  {59}  сосредоточился на физике взаимодействия нейтронов с ядрами. С 1944 г. участвует в Атомном проекте, член Технического совета Первого Главного управления при Совмине СССР. Был одним из первых, кто понял перспективы, которые открывает перед человечеством ядерная энергетика. Еще до войны выступил с серией научных статей и докладов, посвященных возможности осуществления цепной ядерной реакции. В результате его аспиранту Маслову было даже выдано авторское свидетельство на изобретение атомной бомбы, хотя и неработоспособной в принципе. После войны Лейпунский предложил идею атомного реактора на быстрых нейтронах. Под его руководством была сооружена серия исследовательских и первый советский промышленный реактор на быстрых нейтронах в Казахстане.


У Лейпунского было высокое покровительство в Москве, в Наркомтяжпроме, в лице Орджоникидзе, а также в ЦК ВКП(б) в лице Пятакова и Бухарина. Последний был также знаком с Ландау, встречался с ним и Корецом по поводу публикации статьи Ландау в «Известиях» от 23 ноября 1935 г. Статью под названием «Буржуазия и современная физика» поместили за подписью Ландау (отрывок из нее см. в Главе 8). Написана же она была Корецом — очевидно, с целью получения поддержки у высшего партийного руководства страны.

С апреля 1934 г. и до осени 1935 г., когда Лейпунский находился в загранкомандировке, на место директора был назначен, по словам Ю.Ранюка, «никому не известный и непонятно откуда взявшийся Семен Абрамович Давидович» [Ранюк, 1995; Интернет]. Инициаторами принятия институтом оборонных заказов были временно исполнявший обязанности директора УФТИ профессор В.В. Гей (выходец из ЛФТИ) и украинский академик Абрам Александрович Слуцкин, возглавлявший отдел в УФТИ. Их горячо поддержал новый директор. У этой группы также были высокие покровители — Харьковский обком партии и Харьковское управление НКВД. В связи с началом работ по оборонной тематике УФТИ стал режимным институтом:  {60}  появился секретный отдел, построена ограда, введены пропуска, собирались уволить иностранных специалистов, работавших в УФТИ. Привыкшие к свободному режиму сотрудники были всем этим крайне недовольны. Некоторые выражали свое отношение своеобразно: Ольга Трапезникова, жена и сотрудник Льва Шубникова, цепляла пропуск к ошейнику своей собаки, Ландау и немецкий физик Ф.Хоутерманс прикрепляли пропуска к спине ниже пояса и предъявляли «всё вместе» вахтеру (как вы думаете, кто был автором последней репризы?)

Группа иностранных физиков, работавших в УФТИ, состояла в основном из немецких, граждан, покинувших нацистскую Германию. (В одном из документов упоминается что эта группа насчитывала 11 человек [Есаков, Рубинин, 2003, С.534].) Наряду с ядерщиком Фридрихом Хоутермансом (1903—1966)1, иностранцами в УФТИ были: Мартин Руэманн (научный сотрудник лаборатории низких температур) и его жена Барбара Руэманн, Шарлотта Шлезингер, аспирант Ландау венгр Ласло Тисса, начальник Станции глубокого охлаждения УФТИ немецкий коммунист Александр Вайсберг (1901—1964). Последний опубликовал в 1990 г. в Польше книгу «Большая чистка», из которой приведем следующую цитату (по статье Ю.Н. Ранюка [1995]).

«Дела в институте шли все хуже и хуже. Наконец, ведущие сотрудники института приняли решение прекратить дальнейший развал работы. Они собрались вместе и написали заявление в ЦК партии с просьбой отозвать Давидовича  {61}  и вновь доверить руководство институтом Лейпунскому. <...> Колебалась не только партийная организация УФТИ, колебался также харьковский НКВД, стоящий на стороне Давидовича, и очень осторожно брался за дело. Давидович требовал, чтобы кого-нибудь арестовали. Но тогда еще не решались трогать Ландау, всемирно известного ученого, или арестовать меня, иностранцах...>. Они выискивали в нашей группе самого незащищенного человека. Им оказался молодой аспирант по фамилии Корец, работавший у Ландау. Корец боготворил Ландау и с большим азартом участвовал в борьбе с Давидовичем. <...> Позже, через несколько недель Корец был арестован. Это действительно парализовало инициативу нашей группы. Ландау был единственным, кто не сломался» [цит. по: Ранюк, 1995].

Это произошло 27 ноября 1935 г. А 1 декабря директором УФТИ был вновь назначен А.И. Лейпунский, отозванный из Англии. Ранюк цитирует справку из Архива Харьковского КГБ, в которой говорится, что «Корец М.А. является участником контрреволюционной подпольной группы, проводит разложенческую работу среди сотрудников УФТИ и занимается контрреволюционной агитацией». На допросе, протокол которого также цитирует Ранюк [1995], Корец не признал себя виновным. Он заявил: «... что же касается моих разговоров против выполнения оборонной работы, то я такие разговоры вел, только не против ее выполнения, а против той организации руководства выполнением оборонной работы, которую организовало руководство института, в частности, директор института Давидович, и, по моему мнению, такая организация снижала как теоретический уровень института, так и качество выполнения самой оборонной работы».

Во время следствия Пятигорский дал показания главным образом против Кореца, но в некоторой степени и против Ландау. В протоколе допроса свидетеля Пятигорского от 5 декабря 1935 г. есть следующая запись:

«Вопрос: Что вам известно о контрреволюционной деятельности Кореца и его связях?  {62} 

Ответ: Мне известно, что в нашем институте существовала антисоветская группировка, в состав которой входили Корец, Ландау, Шубников, иностранно-подданные, прибывшие из Германии Вайсберг и Руэманны, прибывшие также из Германии. <...> ...со мной вел целенаправленные разговоры и Ландау, говоря, что научные работники-партийцы, которые стоят во главе института, хотят развалить работу института, а для этого они набрали заданий оборонного значения, что снижает общий уровень института».

Пятигорский был единственным коммунистом среди теоретиков отдела Ландау, в который входили еще Е.М. Лифшиц, А.И. Ахиезер, А.С. Компанеец и И.Я. Померанчук. Причем это был убежденный коммунист, обязанный Советской власти тем, что выжил, получил образование, стал преподавателем и ученым. Во время еврейских погромов на Украине у него была убита вся семья. У самого подростка Лазаря Пятигорского отрубили руку. Он уцелел, но стал беспризорником. Как известно, в те годы государство всего за несколько лет решило проблему беспризорных детей и подростков. Ими занималось ЧК во главе с Феликсом Дзержинским. Пятигорский попал в колонию для беспризорников, где получил школьное образование и воспитание в духе Макаренко или, если угодно, — коммунистической идеологии. Несмотря на то, что Пятигорский, как и Корец, боготворил Ландау, не выступить он не мог — прежде всего из чувства партийного долга. Да он и не считал нужным молчать. Он говорил правду и искренне отстаивал те позиции, в которых был убежден. Во всяком случае, Пятигорского нельзя обвинить ни в клевете, ни в лицемерии, ни в карьеризме, ни в том, что он дал показания из трусости. Он верил в справедливость советского суда. Вроде бы и не напрасно верил, так как в те месяцы ни Ландау, ни кто-то еще, кроме Кореца, не был арестован, а Корец по суду более высокого уровня вскоре был оправдан (см. ниже). Однако, может быть, можно приписать Пятигорскому проявление до некоторой степени синдрома Павлика Морозова, который, как известно, донес на отца как на врага Советской  {63}  власти. Ведь Пятигорский все-таки дал показания, причем не только против своего идейного противника Кореца, но и против Ландау, перед которым преклонялся.

Г.Горелик сообщает, что «по поводу своих свидетельских показаний 1935 г. полвека спустя он сказал: “Я — коммунист и не мог врать советскому суду. Я сказал правду. Позже я не раз обдумывал это и понял, что не мог поступить иначе”» [Горелик, 1991].

А был ли донос Пятигорского?

П
римером того, как в «женской» литературе о Ландау появляются лжефакты, призванные морально уничтожить намеченную жертву, могут послужить два следующих фрагмента из 4-го издания книги Майи Бессараб, в которых речь идет о Пятигорском: «Впервые выходит книга об академике Льве Давидовиче Ландау, в которой нет белых пятен в его биографии: раскрыта история его ареста и освобождения, названа фамилия предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау — немецкий шпион», — и: «... он не постеснялся появиться в Капичнике и просил у Ландау прощения. Дау не подал ему руки. — “Я негодяев не прощаю”, — сказал он. — Этот человек так и остался стоять с протянутой рукой и со слезами на глазах». [Бессараб, 1990]. Здесь, что ни слово — то лжефакт. Это ясно из опубликованных документов, добытых Г.Гореликом в архивах госбезопасности и Ю.Ранюком в архивах УФТИ и в переписке с Пятигорским.

Во-первых, не было доноса Пятигорского о том, что Ландау— немецкий шпион. Хотя сам Ландау после тюрьмы рассказывал, что его обвиняли в том, что он немецкий шпион, такого пункта нет в обвинительных документах (см. Приложение). В них сказано, что Ландау вел «подрывную вредительскую деятельность» «в составе контрреволюционной группы», «антисоветской группы». Что касается шпионажа, то слова на эту тему, действительно,  {64}  имеются в протоколе допроса, но они относятся к Корецу. Следователь говорит Ландау: «Установлено, что поручения выпустить листовку <...> были даны Корецу представителем немецкой разведки, агентом которой являлся Корец. Вы об этом не могли не знать». Появлению же немецких мотивов в делах Кореца и Ландау, очевидно, послужило то, что в группе, сплотившейся вокруг Ландау, которая выступала против развития оборонной тематики в УФТИ, находились, как уже упоминалось выше, граждане Германии, прикомандированные к институту: А.Вайсберг, Ф.Хоутерманс, Мартин и Барбара Руэманны и другие.

Во-вторых, в показаниях Пятигорского не было корыстной мотивации, под которой в книге М.Бессараб понимается его желание остаться единственным автором в книге «Механика». В отсутствии такой мотивации убежден также Г.Горелик, беседовавший с Пятигорским [Горелик, 1991].

Наконец, М.Бессараб сочинила эффектную сценку с несостоявшимся рукопожатием. О том, как Ландау и Пятигорский встретились в УФТИ впервые после войны пишет М.Каганов: «Бывая в Харькове, Л.Д. в УФТИ не заходил. И зашел в первый раз тогда, когда Кирилл Дмитриевич Синельников, директор УФТИ в те годы, болел и уступил Л.Д. свой кабинет <...> Ландау не хотел встречаться с Синельниковым, хорошо помня его поведение в прошлые годы. <...> Ландау <...> выступил в УФТИ с докладом. После доклада непосредственно на сцене Дау обступили: вопросы, приветствия и т.п. Подошел и Пятигорский<...>. За Л.М. Пятигорским тянулась дурная слава: считалось, что он — один из тех, кто виновен в аресте Л.Д. Хорошо помню <выделено мной — Б.Г.>: Пятигорский протянул Ландау свою единственную руку. Вторая была отрублена во время еврейского погрома в каком-то украинском местечке давно, когда шла гражданская война. Дау протянутую руку пожал. Через много лет жена Л.М. пришла ко мне в ИФП и принесла копию справки, выданной в КГБ, где сказано, что в деле Ландау фамилии Л.М. Пятигорского нет. Сцена с рукопожатием врезалась в память, хотя сути ее я не понимаю. Скорее  {65}  всего, сработала “презумпция невиновности”: не было доказательств виновности, хотя, уверен, Дау хорошо помнил, что Пятигорский выступал против его позиции в выборе научной тематики УФТИ, обвиняя Ландау в том, что он отвлекает Институт от решения “истинно важных”, нужных производству задач (все это относится к тридцатым годам, когда подобное заявление воспринималось как серьезное обвинение)» [Каганов, 1998. С. 21]. Правда, книга Каганова вышла в 1998 г., а книга Бессараб — в 1990 г., и она, по-видимому, ничего не знала об описанной им встрече. Вряд ли также академик с ней делился всеми подробностями своих дел и переживаний — в этом можно согласиться с журналистом Д.Новоплянским. Приведем перепечатку его статьи в газете «Правда» от 19 августа 1991 г.


Страшное горе обрушилось на старого коммуниста Леонида Пятигорского. Со страниц книги, выпущенной издательством «Московский рабочий», его объявили предателем, доносчиком. Четырежды повторяли, будто выжигали на нём тавро: «негодяй». Собственно, это был гвоздь нового, дополненного издания. Сенсация. Уже первая фраза мини-предисловия оповещала: здесь впервые «названа фамилия предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау — немецкий шпион». На разных страницах мелькала обещанная фамилия — вот кто в 1938-м оклеветал, посадил в тюрьму и едва не погубил одного из самых талантливых физиков-теоретиков двадцатого века. На странице 123-й раскрывался коварный замысел: убрать молодого Ландау, чтобы присвоить его труд. На странице 125-й суровый вердикт: простить Пятигорского «мог бы только такой негодяй, как он сам».

Обвинения тяжкие. По нынешним временам — вдвойне, втройне. Они потрясли человека, которому уже за восемьдесят. У него доброе имя, учёная степень, учёное звание. Были. Отныне он — презренный стукач — не больше. Бросился в издательство, умолял задержать книгу, пока она не разошлась. Его жалобы отмели, как вздорные. Аргумент  {66}  один: автор книги — родственница академика, ей нельзя не верить. И это издание — уже четвёртое.

«Но в прошлых изданиях, — написал мне Пятигорский, — не было и намека на донос, даже на арест. Когда Майя Яковлевна Бессараб готовила второе или третье издание, она со мной консультировалась, как с человеком, знавшим Ландау и заслуживающим доверия. Теперь читаю, будто она еще со студенческих лет знала, что я — предатель. Как же могла она со мной, предателем, мило беседовать, чай пить, дарить мне книгу с ласковой надписью? Если же вдруг решила подправить свой труд в духе времени, — не грех бы сто раз проверить-перепроверить, прежде чем кого-то клеймить. Живу всего в сорока километрах от Москвы — долго ли приехать? Ладно, со мной она не обязана разговаривать, но уж явиться в Бауманский народный суд — сам закон велит. Однако три раза заседания откладывались — она не приходила. А книга в широкой продаже. Я оплёван, растоптан. Где искать защиты? Мне советуют обратиться в КГБ...»

Ответ пришёл быстро. Материалы уголовного дела №Р-18609 сохранились, и уточнить причины ареста Льва Давидовича Ландау — не проблема. Народный депутат РСФСР, начальник управления КГБ по Москве и Московской области В.Прилуков, ссылаясь на эти материалы, начисто опровергал какую-либо причастность Пятигорского к аресту. Более подробный документ пришёл из Центрального архива КГБ СССР:

«Причиной ареста Л.Д. Ландау послужили показания научных работников Украинского физико-технического института Шубникова Л.В, Розенкевича Л.В., арестованных в 1937 году УНКВД по Харьковской области. В КГБ СССР сведений о Вашей причастности к аресту Ландау Л.Д. не имеется, о чем сообщено в Бауманский райнарсуд г. Москвы».

На суде у автора спросили, располагает ли она доказательствами. Бессараб отвечала, что жила, росла в семье учёного и беседовала с ним на разные темы. Ей помнится, как сам Ландау после освобождения называл виновника ареста. Он и другим говорил о нелепом доносе. Допустим. Однако память легко может подвести кого угодно. Мог ошибиться и Ландау,  {67}  просидевший год в Бутырской тюрьме и вышедший оттуда полуживым. Да и стал бы он говорить домашним или приятелям всю правду? Если верить не книге, а подлинным документам, он вряд ли мог посвящать в свои дела юную родственницу. Суд показал, что автор и издательство не были знакомы с подлинными причинами ареста Ландау. Книга повторяла, будто Пятигорский сочинил заявление-донос, гласившее: «немецкий шпион». В действительности, никакого заявления не было и, как видно из протоколов допроса, в ряду предъявленных Ландау обвинений ни разу не упоминался шпионаж.

В журнале «Известия ЦК КПСС» № 3, 1991 г. были опубликованы документы об аресте Л.Д. Ландау — двадцать четыре страницы. Они запечатлели одно из самых трагических событий в жизни учёного и заслуживают большого общественного внимания. В книге же М.Бессараб вместо правдивого рассказа об этом событии — сенсационные домыслы.

Суд обязал издательство и автора принести извинения Л.М. Пятигорскому за опубликование в книге «несоответствующих действительности сведений».

Д.Новоплянский


Итак, М.Бессараб не видела документов и не предполагала, что они могут быть найдены и обнародованы, а свои домыслы опубликовала, исходя из общих предположений, которые ей казались очевидными. Ей очень хотелось найти и преподнести сенсацию. На «героя» же сенсации, старика-инвалида, было наплевать (информацию из него она уже выжала — см. письмо Пятигорского), тем более, что он — «предатель». Но этот инвалид сумел дать свой последний и решительный бой. И произошло почти невозможное: старик-инвалид победил, а М.Бессараб заставили в печати это признать и извиниться.


«Вечерняя Москва», № 17, 25.01.1991 г.


Уважаемая редакция!

В конце минувшего года Бауманский районный народный суд г. Москвы рассмотрел и удовлетворил иск Леонида  {68}  Моисеевича Пятигорского о защите его чести и достоинства и обязал издательство «Московский рабочий» опубликовать следующее сообщение:

«Издательство “Московский рабочий” и Майя Яковлевна Бессараб, автор книги “Ландау. Страницы жизни” приносят извинения Леониду Моисеевичу ПЯТИГОРСКОМУ за опубликование в этой книге несоответствующих действительности сведений о том, что совместная работа с Л.Пятигорским “едва не стоила Дау жизни”, что Пятигорский “сочинил на Ландау гнусный донос”, послуживший причиной его ареста органами НКВД в 1938 году».

Хотя эти несколько строк — всё, что требует решение суда, необходимы, думается, и дополнительные разъяснения. Строки о П.М. Пятигорском, вызывающие наше глубокое сожаление, появились в книге, выпущенной в 1990 году. Это было 4-е, дополненное издание, что свидетельствует о большом читательском интересе к ней. Но надо признать, что в книге некритически воспроизведен пересказ академиком Ландау сообщённых ему следователем НКВД сведений о «доносчике».

Между тем, судя по представленной в Бауманский райнарсуд архивной справке КГБ СССР, показаний Л.Пятигорского вовсе нет в «деле» Ландау; напротив, основанием для ареста послужили показания научных работников Ш<убникова> и Р<озенкевича>, арестованных в 1937 году. Вряд ли теперь мы узнаем, почему тогда была названа фамилия мнимого доносчика — скорее всего, чтобы скрыть доносчиков реальных...

Понимаем, что причинили Л.М. Пятигорскому тяжёлые переживания. Надеемся, что наше искреннее сожаление по этому поводу будет принято.


М.Бессараб, литератор
И.Третьякова, редактор издательства «Московский
рабочий»


Вместе с тем, стремясь к исторической правде, приводим также документ, заимствованный из статьи Ю.Ранюка [1999], который прямо свидетельствует о действиях Пятигорского  {69}  по «разоблачению» группы Кореца—Ландау. Он представляет собой заявление Пятигорского в НКВД Украинской ССР. Заявление написано Пятигорским от руки. Оно не датировано, но, по-видимому, относится к лету 1935 г. Как оно было обнаружено Ю.Ранкжом, в тексте статьи последнего не говорится. Здесь оно приводится стереотипно, без редактирования стиля и грамматики.


В НКВД УССР. Заявление Пятигорского Л.М.


В конце июля этого года я шел на лекцию в университет. Меня остановил иностранный специалист инженер Вайсберг и начал со мной разговор о том, что его несправедливо уволили из ОСГО <Опытная станция глубокого охлаждения, начальником которой был Вайсберг> Предложил мне зайти в кафе, взял пирожных и перевел разговор на положение в УФТИ. Это положение он охарактеризовал так: Научный уровень института снижается, институт идет к гибели. В качестве причин он выставлял то, что Гей <замдиректора УФТИ по науке>, и другие члены партии, которые не подготовлены к научной работе, тянут институт вниз, снижают его уровень до своего. По его мнению директор Давидович губит институт. Вайсберг также намекнул мне на то, что, по его мнению, т. Гей спецработу в Москве «выпросил». Выходом из создавшегося положения он считал бы иметь в УФТИ руководство парторганизацией из рабочих, а секретарем «крепкого парня». Попутно готовить кадры коммунистов научных работников. Никаких конкретных мероприятий Вайсберг при мне не называл. Я высказал несогласие с тем, что коммунисты тянут УФТИ вниз. В доказательство того, что это ложь, привел в пример т.т. Гарбера и Комарова, которые, по-моему, вполне в курсе научных интересов института. На этом наги разговор закончился. Вайсберг прекрасно ориентируется в политической обстановке в СССР, часто высказывает совершенно твердые, правильные утверждения. Поэтому посчитать его разговор со мной политической ошибкой я не смог и стал присматриваться к Вайсбергу. Бросилось в глаза то, что он со  {70}  многими сотрудниками УФТИ подолгу беседует, расхаживая с ними по асфальтовой дорожке во дворе. В частности, он обрабатывал, как мне кажется, членов партии, помощника директора института т. Кравченко, имея с ним несколько продолжительных разговоров. От некоторых сотрудников я слышал, что он им говорил о рабочих аспирантах (коммунистах), что никуда не годится. Постепенно у меня начало складываться впечатление, что Вайсберг создаёт в УФТИ склочную обстановку, организовывает атмосферу слухов, сплетен, враждебного отношения к парторганизации и дирекции. О своих подозрениях я в конце июня довёл до сведения т. Заливадного <парторга — Прим. Ю.Р.> У нас в УФТИ работает ряд иностранцев. От Тиссы, сотрудника теоретического отделения, я не раз слышал «новости» о разворачивании «склоки» в УФТИ, и в большинстве случаев на мой вопрос: где ты всё это набираешь? он мне отвечал, что слышал всё от Вайсельберга (тоже иностранец, не работает, но живёт в УФТИ). Вайсельберг — приятель Вайсберга. Я рекомендовал ему поменьше питаться слухами, но он мне ответил что узнаёт их волей-неволей, т.к. ужинает у Вайсельберга. Всё это ещё раз говорит о том, что Вайсберг находится в центре или, во всяком случае, близко от центра группы людей, которым нужна склока. Деятельное участие в этой группе принимала (иностранка) Варвара Руэманн. От Ландау я слышал, что (иностранец) Гаутерманс определил продолжительность жизни нашего УФТИ в 2 месяца. На научном языке сказал, это означает только то, что если все дела будут идти так, как идут, то больше 2 месяцев институт не протянет. Таким образом, на Вайсберга сориентированы В.Руэманн, Гаутерманс <правильно: Хоутерманс, Тисса, который объяснял своё недовольство чисто плохими отношениями с Давидовичем <директором УФТИ>.

Корец неохотно вступал в разговоры со мною. В группе людей, которые организовывают склоку (Вайсберг, Корец, Ландау, Шубников, В.Руэманн), он играл, по-моему, видную роль. Его называли организатором положительной программы. Так, якобы в критической статье в стенгазете он дискредитировал двух сотрудников спецлаборатории,  {71}  членов комитета комсомола, приводил их в пример неправильной политики зарплаты в институте.

У Ландау я видал список сотрудников с указанием их зарплаты, причём против каждого проставлена ещё зарплата, которую следовало бы платить. Думаю, что весь список и вся идея упорядочения зарплаты — в духе статьи Кореца и по идее самого Кореца.

Сам Корец получал зарплату, совершенно не соответствующую его работе в УФТИ. Корец имел чрезвычайно плохое влияние на Ландау. Они находились в дружеских отношениях, очень много бывали вместе, и была явно видна перемена Ландау в худшую сторону по приезде Кореца в институт. Вместо того чтобы осуществлять подготовку кадров организованно, Корец толкал Ландау на путь авантюризма, отрыва от партии, самостоятельных действий, причём всегда в конечном счёте думал о том, что борьба с Давидовичем идёт на «кто-кого», и если потерять в темпе, то Давидович уничтожит институт. Думаю, что большинство вредных идей принадлежат Корецу (новая смета зарплаты, разделение института на две части, если мы не съедим Давидовича, то Давидович съест нас, идея о блокировании с иностранцами и др.) Во всяком случае, говорит он всегда очень демагогически, уверенно, всегда делая вид, что кто не согласен с ним, тот желает гибели институту. На комитете комсомола Корец признал, что скрыл своё соц-происхождение, а Ландау на следующий день опять убеждал, что не скрыл. В то же время <Корец> убеждал Ландау, что уход Ландау с работы вредно отразится на Кореце. Вот такая двухличность есть характерная черта Кореца. Я уверен, что Корец стоит в центре склоки. Не думаю, чтобы он один мог сыграть вреднейшую, дезорганизующую роль в УФТИ, разлагая сотрудников, противопоставляя себя, свою линию, линии парторганизации, создавая вокруг парторганизации и комсомола нездоровую атмосферу, тем самым проводя практически вредную работу.

Ландау очень часто заводил со мной беседы о порядках в институте. Он говорил мне о том, что институт идёт к  {72}  гибели, Давидович ведёт институт к развалу. Говорил мне, что спецработы сильно снижают уровень института, что спецработы он выпросил в Москве для того, чтобы выслужиться и загрузить институт спецработой. По его мнению, в институте имеется часть сотрудников — Гей, Заливадный, Музыкантский и др. во главе с Давидовичем, которым на руку, чтобы институт шёл вниз — они тогда не вылетят. Ландау несколько раз говорил мне о том, что неправильно построена в институте зарплата. <неразборчиво> Ландау на собрании, бросившему по поводу выступления т. Вальтера: «Интересно, сколько заплатил Вам за это выступление Давидович?» Ландау мне не раз говорил о том, что «слуцкины не грамотны в физике и это факт, а вот считаются физиками». Вообще такая тенденция на изоляцию некоторых служащих (спецлаб) от института. Ландау убеждал меня, например, в необходимости разделить институт на две части — лаборатория Слуцкина совместно с лабораторией ядерной отдельно и, кроме того, отдельно «собственно УФТИ» из Шубникова, Обреимова и Ландау. Ландау говорил мне о том, что спецработа в УФТИ будет провалена, так как её поручили не настоящим физикам, не привлекли научных руководителей. Вообще получилось так: смотрите, что они делают — набирают спецработу, нельзя этого делать. А уж если брать, то необходимо поручать её научным руководителям и, одновременно, говорилось о снижении уровня спецработ. Эти разговоры сначала шли, понятно, по линии критики Давидовича и я тогда разделял в разговоре с Ландау его мнение о том, что Давидович нетактичен, но против его разговоров о спецработах и спецработниках делал решительный отпор. Позже, когда я стал замечать в разговорах Ландау то же, что сказал Вайсберг, я решительно советовал ему действовать через парторганизацию и не вдаваться в авантюры. Но Корец имел сильное влияние на Ландау, и Ландау не хотел никого вполне слушать. По-моему, путь антисоветских разговоров, о которых я говорил, Ландау занимает благодаря Корецу. О том, что от Ландау пахнет  {73}  Вайсбергом, я заявил Комарову. Дау же говорил, что снятие Давидовича есть первый этап борьбы за развитие физики в Советском Союзе. План он рисовал примерно такой:

1) Добиться снятия Давидовича, 2) Укрепить УФТИ как научную единицу, 3) Сделать из УФТИ центр подготовки кадров. Кореца Ландау называл организатором, т.к. будто бы Корец внёс ему ряд ценных предложений, как готовить кадры. Мне представляется, что в основе своей Ландау не хотел вести антисоветскую линию, но, сблизившись с Корецом, пошёл по враждебному партии пути.

Буквальная травля Стрельникова как научного работника, то, что его не хотели утверждать кандидатом наук в то время, как Бриллиантова утвердили, ещё раз подчеркивает политическую направленность группировки, организовавшей склоку. Я часто говорил Ландау: «Вы против Стрельникова, а почему утвердили Бриллиантова?» Он говорил тогда, что, мол, имела место ошибка, что Бриллиантова утвердили. Когда я говорил о всём этом с Ландау, он мне заявил: «что же я травлю коммунистов, что ли?» Я не мог ему ничего возразить, ибо это означало бы обвинение в антисоветском поступке своего научного руководителя, а в институте парторганизация осторожно подходила к политической характеристике Ландау.

Лично я знаю Ландау с 1932 г., с тех пор, как он приехал в УФТИ. Мне всё время казалось, что он становится всё ближе к партии и партийным взглядам, но так было только до тех пор, как Корец не начал на него влиять. В конце я хотел бы отметить, что, по моему, просто ошибкой назвать творящееся в УФТИ нельзя, как я говорил, в своё время, Заливадному и Комарову и как еще все ясно мне стало потом, в УФТИ склока была только ширмой, методом, который был составной частью более широкой авантюры.


Как видим, этот документ проливает свет на многое, происходившее в УФТИ в те месяцы и впоследствии. Рискну высказать несколько своих соображений.  {74} 

Каким словом обычно называют подобные заявления в органы госбезопасности — говорить излишне. Значит, не так уж неправ был Ландау в своей оценке поступка Пятигорского. Другое дело, откуда он узнал о существовании этого заявления. Может быть, свой вывод он сделал только на основании показаний Пятигорского на суде над Корецом? (см. письмо Пятигорского Ранюку). Нет, не только. Как сообщает Ю.Ранюк: «Ландау было известно о роли Пятигорского в деле Кореца и о его свидетельских показаниях, касавшихся не только Кореца, но и его самого. Одним из источников такого рода конфиденциальной информации был, как ни странно, начальник Харьковского областного управления НКВД Мазо, который, будучи личным другом директора УФТИ А.И. Лейпунского (члена горкома партии), информировал его о «сигналах», поступавших в НКВД из УФТИ <...>.

Получается, что отчасти права была и М.Бессараб. Конечно, она сильно сместила акценты. По-видимому, свидетельские показания Пятигорского на процессе Кореца и приведенное его заявление в органы не сыграли решающей роли в аресте Ландау. Такую роль сыграла листовка Кореца, который был как раз врагом Пятигорского. Но в ходе следствия по делу Ландау центр тяжести обвинения снова сместился: во-первых — «вредительская деятельность» в УФТИ, и только во-вторых — антисоветская листовка.

Очевидно, смягчающим для Пятигорского обстоятельством может служить и то, что он действовал по искреннему убеждению, а не из подлости или корысти. Об этом говорит и Ю.Ранюк: «Не будем строго судить Пятигорского. Он по-своему понимал свой долг гражданина, комсомольца и друга Ландау. Сирота, воспитанник детского дома, следовательно, “сын железного Феликса” (напомним, что ЧК и ГПУ шефствовали над беспризорниками), мог ли он не выполнить указания своих воспитателей? Он выполнял заказ и собирал “компромат” на Кореца, который был “намечен” к аресту. Не мог он, даже вопреки своей воле, обойти вниманием и Ландау. С этого, собственно,  {75}  началось “дело УФТИ”. Свой поступок Леонид Моисеевич расценивал как жизненную катастрофу» [Павленко и др., 1998; Ранюк, 1999].

Объяснительное письмо (1990-е годы)

П
риводим перепечатку письма Л.М. Пятигорского Ю.Н. Ранюку, в котором освещаются события в УФТИ в 1935 г. такими, какими они ему виделись.


...Я родился 17 мая 1909 г. в селе Александрова Александровского р-на, Кировоградской обл. Два года был беспризорным, затем в детдоме им. Парижской Коммуны в г. Харькове, в доме полуподростков и в доме подростков. С 15 лет жил самостоятельно.

В средней школе не учился. Будучи в детском доме, увлекался астрономией и по совету профессора ХГУ Николая Павловича Барабашова самостоятельно подготовился к ХГУ, был принят в 1927 году и закончил его в 1931 году.

С 1922 г. в течение трёх лет был председателем харьковского горкома Юных Спартаков, с 1924 г. — член ЛКСМУ, с 1940 г. — член КПСС. В 1924 году поступил на работу в Госиздат Украины, где работал в должности адресовщика детских коммунистических изданий <...> до 1927 года. Как и многие другие сотрудники физико-математического факультета, я все годы (т.е. с 1930 по 1956) работал одновременно в ХГУ и в УФТИ.

Моя работа в ХГУ началась в 1930 году, т.е. за год до окончания университета, когда я был принят в качестве преподавателя факультета социалистического воспитания. Преподавал я математику. В 1931 году был принят в ХГУ на должность преподавателя высшей алгебры. В 1931 году поступил в аспирантуру УФТИ по специальности «Теоретическая физика». Моим научным руководителем был Л. Д. Ландау. ...Ландау поставил перед собой великую и очень трудную задачу: организацию в нашей стране работ по физике и теоретической физике. Размах его работ был, можно сказать, революционным.  {76} 

1. Прежде всего, он занялся вопросом кадров.

2. Составил список всех физиков нашей страны.

Ландау вообще любил классифицировать всё, что он принимался изучать.

Классифицировал он и физиков СССР. Очень резко относился к тем, кто тормозил развитие науки в нашей стране.

3. Но классификацией Ландау не ограничился. Он начал создавать кадры физиков. С этой целью он, прежде всего, организовал отдел теоретической физики, который он сам же и возглавил. В отдел был принят ряд молодых людей в качестве аспирантов:

Ахиезер А.И., Компанеец А.С., Герман В.П., Лифшиц Е.М., Померанчук И.Я., Пятигорский Л.М. (Здесь Пятигорский несколько неточен. Теоретический отдел в УФТИ существовал со дня образования института. Первым руководителем теоротдела был друг Ландау по университету Д.Д. Иваненко. — Прим. Ю.Р.)

4. Л.Д. Ландау разработал программу теорминимума, которую сдали не только аспиранты теорлаборатории, но и многие молодые физики нашей страны. Всего с 1933 по 1961 г. теорминимум сдали более 40 человек.

5. Ландау организовал сдачу теорминимума экспериментаторами УФТИ.

6. Вместе со своим ближайшим учеником ЕМ. Лифшицем он создал «Курс теоретической физики»... Первое издание первой части этого курса была осуществлено Л.Д. Ландау совместно с Л.М. Пятигорским. Предполагалось написание следующего тома «Квантовая механика», но бурные события, связанные с катастрофой 1935 года, нарушили эти планы. Соавтором стал ЕМ. Лифшиц.

7. Ландау организовал преподавание физики и теорфизики в ХГУ и на физмехе Харьковского Политехнического института.

Дальнейшее не будет понятно, если я не укажу одно обстоятельство, которое мне не хотелось бы упоминать, но без которого многое не будет понятно. Дело в том, что моя предыдущая биография, в частности, работа в течение почти года  {77}  на селе, где в тяжёлые годы удалось обойтись без искривлений, <...> я пользовался симпатией и доверием руководства ХГУ. Поэтому, когда я на партийном бюро предложил заменить проф. Желиховського на проф. Ландау, мне это в конце-концов удалось. Удалось с большим трудом, но все же удалось.

Ландау стал заведовать кафедрой общей экспериментальной — Прим. Ю.Р.> физики, а я по его предложению читал курс «Квантовой механики», курс «Дополнительных глав квантовой механики», курс «Истории физики», и был назначен заведующим кафедрой теоретической физики... Сам же Л.Д. Ландау прочитал курс общей физики. На мой взгляд, он гораздо лучше тех курсов, которые издавались и издаются у нас и за рубежом. На лекции его приходили преподаватели ряда вузов, а также научные работники-физики...

На своих лекциях Ландау иногда вел себя непривычно, и меня не один раз вызывали на партбюро ХГУ с указанием, что так вести себя нельзя. Я на всё это отвечал, что лекции Ландау — это блестящая страница в истории нашего факультета и за это я могу простить ему щелканье семечек на лекции и многое другое. Мне всё прощали (ведь это я привёл его в университет).

Для решения задач по общему курсу физики Ландау взял М.Кореца, своего знакомого по совместному пребыванию в Ленинграде. Но М.Корец не понимал даже условий задач, которые должен был решать, и это неизменно вызывало смех студентов.

Героической работе Ландау по организации советской физики кое-что помогало, но кое-что очень мешало.

Очень помогало ему то, что сотрудники Ландау с огромным уважением относились к нему как к учёному и буквально повили каждое его слово, связанное с физикой. Не только я, но и многие студенты и преподаватели поняли, что он гениальный учёный. Это понимали очень многие, и это дало возможность сохранить его на факультете, невзирая на все случайные обстоятельства.

Очень и даже трагически помешало ему то, что после прихода Гитлера к власти большое число немецких физиков оказалось  {78}  в УФТИ. Среди них были такие благородные люди, как Фритц Фритцевич Ланге, Мартин Зигфридович Руэманн и др. Но были и другие, как например, Барбара Руэманн. Они вели себя недопустимо, и в конце концов оказали трагическое влияние на УФТИ.

Перехожу к важнейшему событию тех злосчастных лет.

Приближалась война с Германией. Многие не понимали положения, в котором оказалась наша страна. Мы во многом оказались неготовыми к войне, в том числе и в том, что касалось физики. В частности, у нас не было радиолокатора. Поэтому таким потрясением для нас было то, что над нашим УФТИ появился вдруг немецкий самолёт-разведчик, и никто его не задержал! Но это было уже после начала войны, а до этого была история с радиолокатором, которая, в частности, сломала мою судьбу.

Не знаю, что по этому поводу думают другие, но я лично хорошо знаю, что важнейшая часть радиолокатора — источник радиоволн — так называемый магнетрон был разработан в УФТИ задолго до войны. Организатором всей этой работы был академик Абрам Александрович Слуцкин. У него был корпус, в котором производились все работы по этой проблеме. Второй важнейшей частью радиолокатора является антенна. Создание её стало необходимым условием дальнейших работ по радиолокации. Это работа не столько экспериментальная, сколько теоретическая. Построить антенну можно, но как её спроектировать?! Вот тут-то и началась травля Слуцкина. Целая группа лиц, в основном «гостей» из Германии, утверждали следующее: «Ландау ведёт важную работу по организации советской теоретической физики. Не надо ему мешать! УФТИ должен заниматься фундаментальными проблемами физики, а Слуцкин, его корпус, его сотрудники только мешают и создают трудности в организации советской физики. Поэтому, — считают они, — Слуцкина и его сотрудников, весь коллектив радиофизиков надо отделить от УФТИ, чтобы они не мешали работе».

Что тогда творилось в УФТИ — трудно описать!

Ко мне явился М.Корец и передал мне поручение Л.Д. Ландау: «Вы должны написать для институтской газеты  {79}  “Импульс” статью, в которой потребовать отделения Слуцкина, его отдела и его работ от УФТИ».

Я Мише Корецу ответил: «Не могу это сделать потому, что уверен в прямо противоположном: теоретики должны помочь Слуцкину, оставив на время другие дела». М.Корец сказал, что передаст Ландау мой отказ. На следующий день он обратился ко мне с тем же предложением. Так продолжалось много дней. Тогда я впервые перестал нормально спать. Я оказался в центре совершенно неожиданных и нежелательных для меня событий. «Нападение», как я теперь понимаю, было сделано не только на меня, но и на А.К. Вальтера и К.Д. Синельникова.

Хочу особо подчеркнуть, что никаких разговоров о том ужасе, который на меня обрушился, я ни с кем не вел, о поведении Ландау и Кореца по отношению ко мне никому не рассказывал, кроме моего личного друга А.К Вальтера.

И вдруг — новость. Арестован М.Корец. Меня вызвали на заседание суда. Суд был над М.Корецом. На суде присутствовали Ольга Николаевна Трапезникова — жена блестящего физика Л.В. Шубникова и жена Кореца.

После ряда формальных вопросов меня спросили: верно ли что М.Корец был против работы Слуцкина в УФТИ над проблемой радиолокации? Я ответил: да, это верно. Как вы считаете, почему он так думал? Почему он был против работы Слуцкина? Я ответил: «По глупости, он ничего не понимал». После этого мне сказали, что я могу уходить. Я пошел в УФТИ и сел в библиотеке. Лицо горело от возбуждения. С тех пор прошло несколько десятков лет, но я всё ещё не могу успокоиться после переживаний этого ужасного дня. А будущее готовило ещё большие испытания для моей психики, вообще для моего здоровья.

В библиотеку УФТИ вошёл Л.Д. Ландау и пальцем вызвал меня. Зайдя в кабинет, Ландау попросил у меня журнал, в котором был список физиков. Журнал хранился у меня, поскольку Ландау считал меня ближайшим своим сотрудником по организации физики. Получив журнал, он вычеркнул меня из списка, озаглавленного «коммунисты» и вписал в список «фашисты». Что ему рассказали обезумевшие от горя женщины — О.Н. Трапезникова и жена Кореца, я так и не узнал.  {80}  Ландау не задал мне ни одного вопроса и сказал, чтобы я не ходил на теорсеминары.

Все предыдущие годы я был близок к Ландау. Он относился ко мне очень хорошо. Мы вдвоём уходили с лекций в университете и об очень многом разговаривали. Изменение отношения произошло после моего отказа написать статью против Слуцкина...

Теперь по поводу книги «Механика». Ландау объявил мне, что, как и раньше, я буду писать, а он корректировать заключительные параграфы.

Несколько слов о том, как писался курс теоретической физики.

1. Идея написания курса и список томов был составлен Л.Д. Ландау.

2. Конспекта лекций Ландау по механике у меня не было. Были только краткие заметки по его лекциям в теоретической лаборатории. Несколько листочков. После того, как я заканчивал написание очередного параграфа, я передавал его Ландау и он окончательно редактировал его. Эта работа состояла в том, что он вычёркивал то, что считал лишним. Именно это сокращение (примерно 15—20%) придало книге тот вид, который она имеет.

Здесь я должен сказать, что некоторые книги курса писались совершенно иначе. Ландау прочитал в теоротделе и на физмехе курс теории поля. Конспект этого курса лёг в основу книги «Теория поля». Первые лекции курса «Статистическая физика» написал М.П. Бронштейн. Когда я был в Ленинграде, М.П. Бронштейн дал мне прочитать эти главы. То ли потому, что торопился, то ли потому что после разрыва я был «не в себе», но я увёз эту машинопись в Харьков. Там я сразу же передал её Ландау. Курс «Квантовой механики», кроме седьмого параграфа, очень слаб. В нём даже нет теории спектра атома водорода, т.е. теории, которая лежала в основе квантовой механики. Седьмой параграф был написал Ландау. При написании других частей курса были самым широким образом использованы конспекты А.С. Компанейца, который хорошо записал элегантные лекции Л.Д. Ландау.

Я уже сделал доклад на теорсеминаре по теме кандидатской работы, данной мне Ландау для кандидатской диссертации.  {81}  Тема называлась «Образование электронно-позитронных пар при бета-распаде». После разрыва эта тема была передана аспиранту из Венгрии Ласло Тиссе. On рассказал мне, что Ландау ему сказал: «Либо эта тема, либо никакая другая». Вместе с Е.М. Лифшицем была в пожарном порядке защищена эта тема. Мне остаётся добавить, что Тисса сдавал кандминимум по моим конспектам и что он больше года чуть ли ежедневно приходил ко мне домой, ужинал и разговаривал по вопросам кандминимума.

Однажды мне рассказали, что Ландау хотел бы со мной поговорить. Я специально к нему не поехал, но, будучи в институте физпроблем, встретился с ним. Никакого извинения с его стороны не было...


Глубокоуважаемый Юрий Николаевич!

Направляя Вам эти листки моих воспоминаний, я разрешаю поступить с ними по Вашему усмотрению. Со своей стороны могу сказать, что всё написанное является безусловно правдой без прикрас. А следует ли это где-либо опубликовать, я оставляю на Ваше усмотрение.

От всей души желаю Вам, Вашей стенгазете, всем моим знакомым, от которых я, к большому моему сожалению, отдалился, всего самого, самого доброго.

Л.Пятигорский


Итак, мы познакомились с одной из трагических судеб. Д.М. Пятигорский, несомненно талантливый теоретик (иначе он не стал бы соавтором Ландау), практически полностью сошел с небосклона теоретической физики после того как был подвергнут остракизму со стороны Ландау Он защитил кандидатскую диссертацию лишь 20 лет спустя, в 1955 г. в Харькове. Естественно, по совершенно другой теме («Взаимодействие заряженных частиц с медленными электромагнитными волнами в плазменных волноводах»), ведь Ландау отобрал у него первую тему, уже серьезно проработанную. После войны (?) он переехал в Подмосковье, в Зеленоград. Иногда приезжал к Москву, даже бывал в Институте физпроблем. Но Ландау  {82}  ничего ему не простил. Очень редко Пятигорский звонил бывшим харьковским друзьям. Однажды в 1960-х гг. Дмитрий Компанеец услышал странный разговор своего отца А.С. Компанейца по телефону. Странность состояла в том, что отец обращался к позвонившему человеку на ты. При этом он называл его Леня. Александр Соломонович ни с кем, кроме харьковского друга юности Е.М. Лифшица, не был на ты, и к тому же со всеми — только по имени и отчеству. Звонивший спрашивал совета по вопросу трудоустройства дочери. Потом отец сказал Диме, что это был Пятигорский. Он добавил, что в окружении Ландау считается, что из-за Пятигорского Ландау и был арестован. Поэтому с ним почти никто не общается. Как мы теперь знаем, до войны Тисса все же продолжал контакты с Пятигорским — обсуждал с ним свою кандидатскую тему, которая ранее была темой Пятигорского, уже неплохо разработанной, но Ландау после «предательства» тему отобрал и передал Тиссе. В то же время, как считали некоторые бывшие друзья, если Пятигорский сам им звонил или приходил в институт, то нехорошо было с ним не здороваться и отворачиваться. Он заслуживал в обращении некоторого снисхождения, так как был инвалидом с отрубленной рукой, жертвой еврейского погрома.

Итак, по-видимому, трудно считать, что Пятигорский был невиновен перед Ландау. Однако тяжесть его вины, возможно, была преувеличена и незаслуженно перенесена Ландау на него одного. На него вывалился весь груз обвинения в тех несчастьях, которые накатились на Ландау. При этом даже не выслушали, не дали возможности объясниться. В то же время, пока Пятигорский оставался нужен как писатель 1-го тома Курса, деловые отношения с ним Ландау не свел к нулю. Он молча продолжал давать задания Пятигорскому по написанию заключительных глав книги «Механика». Правил приносимый Пятигорским текст, а потом всю книгу отдал в печать, поступив справедливо — под двумя авторскими фамилиями. Но тему неоконченной диссертации у Пятигорского отобрал. В общем Ландау морально уничтожил «предателя».

Вместе с тем я ни разу не слышал (например, через Е.М.Лифшица) оценки самим Ландау или же Лифшицем  {83}  поведения других «активистов» из окружения Ландау в УФТИ в 1935—37 гг. В частности, критического анализа поведения Кореца. Правда, поскольку я не знакомился ранее с историей УФТИ, то и вопросов на эту тему почти не задавал — ни Лифшицу, ни себе. Однако по умолчанию предполагаю, что Е.М. было неприятно возвращаться к тем воспоминаниям, а его личное восприятие событий тех лет было полностью конформным по отношению к восприятию Ландау.

В заключение приведу по-своему примечательную телеграмму от Л.М. Пятигорского в адрес Е.М. Лифшица к 70-летаю последнего в 1985 г. (под наградой в ней имеется в виду орден Дружбы народов):


«Поздравляю высокой наградой за великий труд. Здоровья, счастья. Пятигорский».


В телеграмме можно усмотреть нестандартный этический момент. Многие ли отверженные способны искренне и свободно, без вынуждающих или же конъюнктурных обстоятельств, высказать слова, признающие превосходство своего противника — того, кого взяли на место под Солнцем, ранее занимаемое самим отверженным?

2.2. Корец — «безумство храбрых»

«Характеристика»

Остановимся подробнее на личности и судьбе Моисея Абрамовича Кореца (которого Ландау и друзья называли Мишей). Именно ему предначертано было сыграть ключевую роль в судьбе Ландау. Тем самым по всей логике исторического периода СССР 1935—1940 гг. этому молодому человеку (ему тогда было 27—30 лет) чуть было не довелось свалить историческое ландауское древо теоретической физики — как с уже расцветшими, так и с виртуальными, еще не разросшимися ветвями. Этой причины достаточно, для того чтобы фигура Кореца стала  {84}  знаковой в истории советской физики и потому заслуживающей критического анализа. Предпримем же такую попытку.


Характеристика

Корец Моисей Абрамович, родился в 1908 году в семье кустаря в гор. Севастополе, служащий, еврей, беспартийный, обр. высшее. В УФТИ Корец прибыл из Уральского физико-технического института 13.03.35 г. и поступил на работу инженером теоретической группы, на этой должности он работал до 14.11.35 г., т. е. до увольнения из института за сокрытие соц-происхождения. Как специалист-физик Корец для УФТИ ценности не представлял. Ранее дважды исключался из комсомола за сокрытие своего социального происхождения и антикомсомольское поведение. В УФТИ до ареста также исключался из комсомола за сокрытие соцпроисхождения, за отрыв от комсомольской организации и за попытку дискредитации оборонных работников. Был активным участником группы, борьба которой против дирекции и оборонных работников ударяла по выполнению оборонной тематики УФТИ. Корец, прикрываясь комсомольским билетом, активнейшим образом сколачивал эту группу, создавая впечатление согласованности действий этой группы с комсомольской и партийной организациями. Он выдвигал положение, что научный уровень УФТИ снижается, так как много ведётся работ технического характера (в то время были получены распоряжения об увеличении работ оборонного порядка), требовал снижения зарплаты сотрудникам, выполнявшим оборонные задания, отстаивая уравниловку в зарплате, высмеивал работников, выполнявших оборонные задания и т.д. Вообще работа Кореца была направлена на срыв тем. фин. плана и, в частности, заданий оборонного значения.

Директор УФТИ Лейпунский
Секретарь ПК Гарбер
Председатель МК Барит


Эта характеристика была выдана М.А. Корецу в конце 1935 г., уже после увольнения из УФТИ, когда он только  {85}  что был арестован [Ранюк, 1999]. В ней, как мы видим, первой стоит подпись А.И. Лейпунского, вернувшегося из загранкомандировки.

В следующем кратком автобиографическом документе (из ответа следователю НКВД) Корец сообщает о себе: «До 25 года — Симферополь, потом Москва, артель переплётчиков, потом чернорабочий. В 1927 году поступил учиться в Московский индустриально-педагогический техникум. В 1929 году перевёлся в Ленинградский физ.-мех. институт, где пробыл до 1932 года. С 1932 года в Свердловске научный сотрудник в Институте физики. В 1935 году по приглашению Ландау приехал в УФТИ» [Там же].

Корец познакомился с Ландау осенью 1931 г. в Ленинграде и вошел в ближний крут его общения (вместе с Иваненко, Гамовым, Батенским). Тогда он был студентом последнего курса физмех-факультета Ленинградского Политехнического института, где преподавал Ландау. До конца 1934 г. Корец работал в Уральском физико-техническом институте. В Украинский ФТИ зачислен на должность инженера теоретической группы 14 марта 1935 г. Уволен 14 ноября 1935 г., после того как его борьба во главе группы теоретиков за раздел института и сохранение за группой чисто теоретической тематики закончилась неудачей.

Первый арест

28
ноября 1935 г. Корец был арестован НКВД с санкции, полученной от Наркомтяжмаша (куратора УФТИ) из Москвы [Павленко и др., 1998]. Ю.Н. Ранюк сообщает: «В итоге Корец был обвинен в том, что “проводил дезорганизаторскую работу среди сотрудников института по срыву выполнения заданий оборонного значения”. Суд, состоявшийся 26 февраля 1936 г., приговорил его к лишению свободы в общих местах заключения сроком на один год и шесть месяцев» [Ранюк, 1995].

Девятый вал террора 1937 г. еще не накатил, и пока еще  {86}  тоталитарное государство карало своих врагов необязательно по сфабрикованным обвинениям и не самыми жестокими сроками заключения. Как видим, и формулировка обвинения в общем близко соответствует тому, что имело место в действительности. (Другое дело, что в тоталитарном государстве за эти действия работнику дали срок, а в демократическом — хозяева просто выгнали бы с работы.) Отмеченной особенностью исторического времени — до наступления пика террора — объясняется и то, что произошло сразу после ареста Кореца. Прежде всего, это — мужественный, рискованный, но и результативный шаг Ландау — его письмо в защиту Кореца, направленное наркому внутренних дел Украины Балицкому.


31.12.35 г.


Уважаемый товарищ Балицкий!

Обращаюсь к Вам с просьбой вмешаться в разбор дела сотрудника Украинского физико-технического института инженера Кореца, арестованного 28 ноября с.г. Тов. Корец был в течение последнего года моим ближайшим сотрудником. Я хорошо знал его в личной жизни как человека, бесконечно преданного советской власти. Вместе с ним мы поставили себе задачу сделать все, что в наших силах для того, чтобы сделать науку в нашей стране первой в мире. Я совершенно не могу себе представить, чтобы этот человек мог сделать что-либо враждебное политике партии. Мне не удалось узнать что-нибудь определенное о причинах его ареста. Я не могу не связать его с деятельностью бывшего директора Давидовича. Внутри института Давидовичем была создана атмосфера грязных интриг и грубой травли. Большинство основных сотрудников института считают, что Давидович разваливает институт, и возбуждали перед центральными органами просьбу о его снятии, В ответ на это Давидович пытался всюду и везде представить дело так, что сотрудники института борются не с ним, а с порученными институту спецработами. В частности, такие обвинения Давидович распространял по отношению  {87}  ко мне и поэтому я с полной ответственностью могу утверждать, что они представляют собой грубую ложь, не имеющую никакого обоснования в реальной действительности. В настоящее время эти возмутительные обвинения отпали со снятием Давидовича и назначением ЦК ВКП(б) на его место Пейпунского. Я не сомневаюсь в том, что Давидович и его помощники могли систематически вводить в заблуждение органы НКВД, не считая удобным слишком грубо клеветать на меня, старались представить в виде главы заговора моего ближайшего сотрудника и помощника. Вся деятельность товарища Кореца в УФТИ происходила на моих глазах, и я готов в любое время дать исчерпывающие показания по его поводу. Я очень просил бы Вас, если Вы найдете это возможным, предоставить мне случай в личной беседе с Вами переговорить о деле Кореца.


Научный руководитель теоретического отдела УФТИ

Л.Д. Ландау

Харьков, Чайковского 16


Вскоре был назначен пересмотр дела Кореца в Харьковском облсуде, который вынес оправдательный приговор. (До знакомства с этими документами автор не представлял себе, что такой поворот по политическому делу — уже после убийства Кирова — был возможен.)


Постановление


г. Харьков, 1936 года, июля 25 дня. Я, начальник 4 отделения СПО ХОУ НКВД ст. лейтенант госбезопасности Фрей, рассмотрев след.дело по обвинению Кореца М.А.,


НАШЕЛ:


что проведенными дополнительными следственными мероприятиями по делу Кореца материалов в достаточной мере по привлечению его в качестве обвиняемого не добыто, а посему, руководствуясь статьей 97, установил:  {88} 

Дело № 7771 по обвинению Кореца Моисея Абрамовича дальнейшим действием прекратить. Избранную меру пресечения в отношении обвиняемого подписку о невыезде отменить, объявив ему об этом.


В одном из пунктов нового решения суда, в частности, было записано: «...п.3. Что подсудимый Корец никогда не проводил работы по срыву оборонных заданий, что могут подтвердить бывший секретарь парткомитета Музыканский Семен Петрович и научный работник института Лифшиц Евгений Михайлович». Дело было отправлено на доследование в НКВД. Там было дано заключение, что «проведенными дополнительными следственными мероприятиями по делу Кореца материалов в достаточной мере по привлечению его в качестве обвиняемого не добыто».

Корец был досрочно освобожден в августе 1936 г. после 9 месяцев заключения. Он уехал в Воронеж, где проживала его мать. «Лейпунский уволил Давидовича с работы в УФТИ. Вместе с ним были изгнаны и его сторонники в институтской борьбе: С.Давидович, Ю.Рябинин, Стрельников и другие были вынуждены искать работу в Днепропетровском физико-техническом институте. Владимир Гей возвратился в Ленинград». В 1937 г. Давидович был арестован.

Между тем из Харьковского в Воронежское НКВД отправилось сообщение, которое перепечатываем целиком [Павленко и др., 1998].


НКВД УССР, Харьковское облуправление,
3 отдел УГБ, 5 июля 1937 года, №813321.


Сов. секретно

3 отд. УНКВД по Воронежской области

гор. Воронеж.


По имеющимся у нас данным, в г. Воронеже проживает и работает гр-н Корец Моисей Абрамович, 1908 года рождения, инженер-физик.

Корец нами разрабатывался как член контрреволюционной троцкистской вредительской организации.  {89} 

В 1935 г. Корец был нами арестован, однако виновность последнего доказана полностью не была, вследствие чего Корец не был осуждён и дело о нём прекращено.

В настоящее время мы приступили к ликвидации всей контрреволюционной вредительской группы в УФТИ и материалами следствия, полученными нами, установлено, что Корец является одним из активных участников указанной контрреволюционной группы и ближайшим другом руководителя этой группы троцкиста профессора Ландау.

Корец нами намечен к аресту.

Просим срочно установить Кореца М.А., взять его до ареста в активное агентурное обслуживание и информировать нас о всех добытых там материалах.


Зам. нач. УНКВД по Харьк. обл. Гришин

Зам. нач. 3 отд. Торнуев


Ю.Ранюк заключает свою статью (постоянно здесь цитируемую) словами: «Отсюда становится понятным дальнейший ход событий — “агентурное обслуживание” Ландау и Кореца в Москве и их арест» [1995].

Группа Ландау под ударом

О
днако на этом заглавная роль Кореца в предвоенной истории Ландау, к сожалению, еще не была отыграна. Произошедший скандал всеукраинского масштаба в УФТИ еще откликнется трагическим эхом при аресте Ландау и следствии в НКВД по его делу. Переезд Ландау (бегство) в 1937 г. в Москву, его арест в 1938 г. и показания, — все это жестко связано с именем Корец.

Макроскопическая картина второй половины 1930-х гг. в СССР хорошо известна: тоталитарный режим, усугубляемый личностными качествами вождя, характеризуется резким нарастанием антинародных репрессий по отношению к массам граждан, в подавляющем большинстве не виновных перед этим режимом. Просто государству  {90}  нужна миллионная армия рабов для строительства сталинского социализма и коммунизма. Наряду с этим — глобальная идеология Коминтерна, подрывная революционная деятельность по всему миру, создание мощной армии, не особенно скрываемая агрессивность военной доктрины, которая провозглашала ведение войны в основном на чужой территории (слова из знаменитой песни предвоенных лет: «... и на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом»). Эта агрессивность коммунистического государства пугала и отвращала просвещенные, европейски цивилизованные круги советского общества. По-видимому, это спровоцировало сопротивление группы Ландау проведению в УФТИ физико-технических исследовательских работ в военных целях. Наверное, группа особо не задумывалась над тем, оборонительного или наступательного назначения разработки предлагались институту.

Однако нас здесь будет интересовать микроскопический анализ: иначе говоря, как действовали в указанных макроусловиях отдельные люди с их конкретными характерами (в данном случае — внутри окружения Ландау) в данном учреждении (УФТИ), в котором возникли узкоспецифические условия работы — конфликт между физиками-теоретиками и «оборонщиками». При таком рассмотрении микросистемы нужно учесть как ее начальное состояние (начало 1935 г.) так и кинетику процесса — приход новых лиц, появление новой тематики, противостояние высоких чинов в Харькове таковым в Москве. При этом важна тщательная сверка хронологии событий, т.е. анализ их последовательности во времени.

Даже при беглом взгляде на даты поступления Кореца в УФТИ и его увольнения поражает то, что общий срок его пребывания в институте составляет всего чуть более полугода! Как же мгновенно Корец «вошел в тему»! — сумел стать в центре событий, с ходу начал активно выражать свое мнение о том, по какому научному направлению следует вести институт, а по какому не следует. Не будучи при этом сколько-нибудь значимым ученым-физиком (последнее  {91}  следует из отсутствия научных работ, из характеристики, выданной УФТИ, а также, например, из ремарки «малоизвестный физик» в книге Е.Л. Фейнберга [1999, С. 282]). Для проводимой логики пока не важно даже, правильным ли было защищаемое Корецом генеральное научное направление института — чистая физика, а не прикладная (см. в письме Пятигорского о борьбе Кореца с тематикой по радиолокации, актуальность которой нашла свое скорое и прямое подтверждение с началом войны). В показаниях Кореца говорится, что он был «...против той организации руководства выполнением оборонной работы, которую организовало руководство института, в частности, директор института Давидович и, — продолжает Корец, — по-моему мнению, такая организация снижала <как> теоретический уровень института, так и качество выполнения самой оборонной работы». Пусть даже всё так, но...

Вероятно, среди читателей этой главы окажутся научные работники. Пусть попытаются себе представить, как бы они отнеслись к новому (принят всего месяц назад), совсем молодому (27 лет) сотруднику, ничего еще не успевшему сделать ни для науки или техники вообще, ни для института в частности, если бы этот сотрудник стал самым активным из выступающих за исправление организации работ в институте, продвижение одного из направлений и сдерживание другого.

(К примеру, я проработал 30 лет в режимном институте (ВИМС), который был головным в СССР по геологии урана. Представил себе, как отнеслись бы ко мне коллектив, начальство и в том числе кураторы из КГБ — которые заведомо были — если бы я, несмотря на свой стаж, степень, книги (в частности, по тому же урану), вдруг стал выступать за свертывание работ по урану, так как это, мол, отвлекает силы и средства, снижая научный уровень работ по «чистой» минералогии и кристаллографии, которые, кстати, также успешно проводились в институте. Наверняка как минимум сочли бы свихнувшимся. Сначала, наверное, в грубой форме предложили бы «заткнуться». А  {92}  если бы уперся, то лишили бы допуска и уволили. Правда, под суд не попал бы — время во второй половине века было уже не такое жестокое, как в 1930-е гг.)

Однако М.А. Корец был на редкость пассионарной личностью. Спустя всего несколько недель (!) после перевода в УФТИ из уральского ФТИ он сумел встать (правда, не один, а вместе с Ландау) во главе лагеря борцов с «оборонщиками» института. Для этого Корец, поддерживаемый Ландау, энергично пропагандировал — в частности, через стенгазету— раздел института на две части, «теоретическую» и «прикладную». Но этого мало. Попутно, из-за неприсоединения к линии Ландау—Кореца, последний сумел отсечь от Ландау единственную пишущую руку — его ближайшего помощника Пятигорского, который начал писать курс теорфизики (учитывая «графофобию» Ландау). А ведь эта рука уже подготовила более половины первой книги курса — «Механики» — а также вела запись лекций по электродинамике (см. в Главе 6 параграф о Курсе теорфизики). Указанная сумма реальных организационных последствий, индуцированных деятельностью молодого человека (Кореца) в течение менее чем полугодия после поступления его в знаменитый на весь мир институт, несомненно, доказывает, что это была неординарная личность — выдающийся организатор-разрушитель. И еще вопрос, кто на кого больше влиял — Ландау на Кореца или наоборот — так, как это, кстати, виделось Пятигорскому (см. выше его письмо).

Но вернемся к хронике событий в Харькове. В конце лета 1935 г. Ландау, Шубников и Корец с супругой отправились в пешее путешествие по Крыму. Как сообщает Г.Горелик, «в центре походных разговоров были оставшиеся в Харькове проблемы. <...> трудность проблем не столько угнетала, сколько раззадоривала, побуждала бороться за правое дело» [Горелик, 1991]. Здесь цитируемый автор тонко подметил момент «раззадоривания» как милую поведенческую черту молодых пассионариев, Кореца и Ландау. Но ведь это их «раззадоривание» реально привело  {93}  к тому, что через два года были расстреляны люди, их товарищи по работе Л.В. Шубников, Л.В. Розенкевич и B.C. Горский. Конечно, все можно списать на высшую силу — сталинский режим. А что, разве были иллюзии, что в СССР воцарилось надолго нечто иное? И не пришла в голову мысль, что вместо раззадоривания надо бы вести себя поскромнее, потише, хотя бы уж не подставляя других? (Но, судя по игривой лексике автора последней цитаты и отсутствию у него даже намека на критический анализ роли Кореца, такая мысль не посетила и его.)

Что же касается «правого дела» — это зависит от позиции и убеждений. Для одних правое дело состояло в приоритетном развитии теоретической физики, для чего они предлагали разделить УФТИ, создав отдельный институт теоретической физики на базе отдела Ландау. Для других правым делом была техническая подготовка страны к грядущей войне, в данном случае заключающаяся в срочной разработке мощных магнетронов и расчетах радиолокационных антенн. Для третьих (Лейпунского) оно заключалось в необходимости сохранить институт в целости, а также в достижении компромисса по развитию и того, и другого направлений.

Подчеркну, что вряд ли Ландау и Корец сознательно боролись с «оборонщиками», чтобы подорвать обороноспособность СССР, как это было представлено впоследствии после арестов Ландау в 1938 г. и Кореца в 1935 и 1938 гг. На самом деле Ландау боролся за то, чтобы развивать свою тематику и сохранить тот уровень мирового масштаба, который был достигнут в УФТИ к 1934 г. благодаря работам его группы. А если уж так необходимо заниматься «оборонкой» (сейчас оборонными, такими, как радиолокационная техника, а дальше, возможно, и агрессивными видами вооружений), то пусть Слуцкин и компания это делают, а его — чтоб не трогали! Пусть, наконец, разделят УФТИ надвое, огораживают оборонный институт забором, ставят охрану, вводят режим и т.д., лишь бы сохранили все, как было до начала 1935 г., для другого института —  {94}  теоретического. Другое дело, что субъективное нежелание Ландау работать на оборону выражалось в его действиях на поле тоталитарного государства, да еще в период общего нарастания репрессий (сразу после убийства Кирова!) Таким образом, вполне понятна становится линия следствия в 1938 г., которому не нужно будет ничего выдумывать после ареста Ландау и Кореца за изготовление антисталинской листовки. Им вменят «...срыв важнейших научных работ института, предназначенных для нужд обороны страны» (см. Приложение: Протоколы...).

...После отпуска Ландау и Корец отвезли в Москву, в газету «Известия» статью «Буржуазия и современная физика». Статью написал Корец, но подписал только авторитетный Ландау. Их принял Н.И. Бухарин, прочел статью при авторах и одобрил (она вышла в номере от 23 ноября 1935 г., т.е. уже после увольнения Кореца из УФТИ и накануне его ареста; отрывок из статьи см. в Главе 8). Заручившись высокой поддержкой, Корец пишет обширную статью в стенгазету УФТИ, в которой излагает позицию и намерения друзей и сочувствующих Ландау. До войны стенгазеты в СССР играли роль, несравненно большую, чем в послевоенные годы. Они были чем-то вроде китайских «дацзыбао» — стенгазет времен культурной революции Мао-цзэдуна. То есть данная статья Кореца была мощным выпадом против дирекции и ее линии на исследования по оборонной тематике в УФТИ. Естественным было ожидать реакции противника. И она последовала.

Тогдашний директор Давидович нашел мелкое, с точки зрения людей послевоенной поры, но отнюдь не мелкое в 1930-е гг., несоответствие в анкете из личного дела Кореца в отделе кадров УФТИ и в его комсомольской анкете: в первой из них Корец не упоминал, что его мать какое-то время занималась мелкой торговлей в годы Гражданской войны. В те годы это свидетельствовало о мелкобуржуазном социальном происхождении Кореца и в принципе препятствовало его вступлению в комсомол и партию, а  {95}  также занятию ряда должностей. Поэтому нередко люди приукрашивали свои анкеты. Если их разоблачали, то изгоняли из комсомола, партии, увольняли с работы. Такова была реальная и печальная практика классовой борьбы в предвоенном СССР. Давидовичу удалось представить материалы в стенгазете с проектом разделения УФТИ как массовую агитацию против интересов социалистического государства со стороны мелкобуржуазных элементов, действующих под руководством Кореца, проникшего в УФТИ путем сокрытия своего враждебного классового происхождения (вспомним тезис Сталина: «По мере строительства социализма классовая борьба обостряется»).

После ареста Кореца заместитель директора УФТИ П.А. Кравченко дал на следствии показания против него, в которых, в частности, говорилось: «Эта группа1 за 3—4 месяца <...> держала институт в лихорадке, что очень сильно отразилось на сроках выполнения правительственного задания» [Павленко и др., 1998].

Как уже писалось выше, Корец не признал себя виновным, и получил полтора года лишения свободы. Но вскоре НКВД провел новое расследование и не нашел состава преступления в действиях Кореца (!). В новом суде он был оправдан.

Естественно, что события, происходившие с Корецом, ставили под удар и всех его союзников, в том числе Ландау. Хотя пока органы не трогали физика с мировым именем, но, по крайней мере с тех пор, т.е. с 1935 г., он был взят под негласный контроль со стороны Госбезопасности, который осуществлялся, очевидно, с помощью сексотов. Во всяком случае, именно к моменту освобождения Кореца приурочен первый по времени из опубликованных документов о слежке за Ландау. В нем прямо сказано о «ближайшем Друге <руководителя контрреволюционной группы Кореца> троцкисте профессоре Ландау» (см. выше фрагмент  {96}  донесения Харьковского УНКВД из статьи Ранюка [1995]). События принимали лавинообразный характер.

По-видимому, с этого времени также руководство Харьковского университета, где Ландау был завкафедрой общей физики (параллельно с работой в УФТИ), искало предлога от него избавиться. 26 декабря 1936 г. Ландау был уволен приказом ректора ХГУ Нефоросного. Предлогом послужило якобы недовольство некоторых студентов тем, что лекции Ландау трудно понимать [Кикоин, в кн.: Воспоминания..., 1988, С. 163]. В ответ на это в один и тот же день подали заявления об уходе из ХГУ Е.М. Лифшиц, А.И. Ахиезер, И.Я. Померанчук, Л.В. Шубников и B.C. Горский (все они работали одновременно в университете и в УФТИ). На заседании ученого совета ХГУ их обвинили в антисоветской забастовке, предпринятой накануне зимней экзаменационной сессии. Даже К.Д. Синельников (сильный физик и впоследствии многолетний директор УФТИ) выступил и обвинил Ландау в участии в «физическом джаз-банде» вкупе с невозвращенцем Г.Гамовым (джаз в те годы ассоциировался с вредной буржуазной тенденцией в музыкальной культуре). Всю группу во главе с Ландау вызвали в новую украинскую столицу Киев, в наркомат просвещения. Ландау не поехал. Остальных принял нарком Затонский. Он обещал сгладить конфликт, восстановить Ландау в ХГУ и даже предоставить ему место завкаферой теоретической физики. Остальным велел возвращаться на работу. Однако по какой-то причине (НКВД Украины?) ничего из обещаний наркома просвещения не было выполнено. Более того, все названные физики, подавшие заявление об увольнении, были уволены приказом с убийственной формулировкой: «Уволить за участие в антисоветской забастовке». Но, как сообщает А.И. Кикоин, ученику Ландау А.И. Ахиезеру удалось через своих высокопоставленных знакомых из Москвы, проверявших работу ХГУ, добиться изменения формулировки на вполне приемлемую: «Во изменение формулировки приказа от такого-то уволить по собственному желанию» [Там же, С. 164].  {97} 

Скорее всего, эта первая формулировка, подшитая к личным делам и наверняка посланная как копия в НКВД на каждого из фигурантов, также сыграла роль в тягчайших последствиях в отношении наиболее активных союзников Ландау и Кореца в деле УФТИ — аресте через несколько месяцев в 1937 г. и последующем расстреле физиков Л.В. Шубникова, Л.В. Розенкевича и B.C. Горского.

Корец в Москве: продолжение следует...

П
осле переезда самого Ландау в начале 1937 г. в Москву, в Институт физических проблем (по приглашению П.Л. Капицы) Корец также переехал в столицу. Ландау устроил его в Московский государственный пединститут (МШИ). Кроме того, Корец стал писать научно-популярные статьи, пару из которых опубликовала «Техника молодежи». Но его продолжало тянуть к смертельно опасной политической борьбе с коммунистическим режимом. И риском сгореть в этой борьбе Корец щедро делился со своим великим другом. Всего через год жизни в Москве, в апреле 1938 г. он принес Ландау написанную им, Корецом, листовку. Попросил ее прочесть и внести поправки. Листовку он собирался распространить во время первомайской демонстрации. Из показаний Ландау после ареста видно, с каким опасением и неохотой принял он из рук Кореца это смертельное послание. «...Корец поставил передо мной вопрос о желательности перехода к агитации масс в форме антисоветских листовок. Вначале я отнесся к этой идее отрицательно <...>. Однако Корец сумел убедить меня, причем я поставил ему условие, что я ни с чем, кроме самого текста листовок, не знакомлюсь, что он не знакомит меня ни с какими данными о людях, связанных с распространением этих листовок (о существовании которых он мне сообщил), и вообще ничего больше не рассказывает мне об этой деятельности» (полный текст Протоколов и листовки см. в Приложении).

28 апреля 1938 г. Л.Д. Ландау и М.А. Корец были арестованы  {98}  и помещены во внутреннюю тюрьму НКВД (об этом следующая Глава 3).


Как оценить связку «Корец—Ландау» с исторической и с общечеловеческой точек зрения? Попробуем найти более или менее близкие аналогии. Приведу один известный и два неизвестных эпизода, которые относятся к постсталинскому периоду, т.е. к тоталитаризму жестокому, но уже вышедшему из периода «Большого террора», как называют на Западе интервал 1930-х гг. в СССР.

(А) Эпизод в связке «Сахаров—Гинзбург», 1971 г. Вот цитата из книги В.Л. Гинзбурга о ситуации, сложившейся в ФИАНе в 1971 г. «Помню, как, вступая в должность, я делал доклад на Ученом совете ФИАНа и <...> сказал: “И.Е. 'Гамм оставил нам в наследство Отдел, и мы, его ученики, не должны пустить это наследство по ветру”. <...> А.Д. <Сахаров> был на Совете и <...> сочувственно кивал головой. Пишу и потому, что говорил я на Совете “со значением”. Дело в том, что А.Д. тогда развертывал свою правозащитную деятельность, разрасталось и противодействие ей, а я узнал, что А.Д. дал нескольким сотрудникам Отдела подписать какие-то документы, вероятно, протесты. Сам А.Д., трижды Герой и академик был до какой-то степени (до какой именно, мы теперь знаем) защищен, а рядовым сотрудникам могло прийтись несладко. Защитить их у меня было мало возможностей <...> и Отдел в целом мог сильно пострадать. Так или иначе, я все это четко сказал А.Д. <...> Раз уж он сравнительно недавно (в 1969 г.) вернулся в Отдел <...> и ценил возможность научного сотрудничества, то пусть не вовлекает сотрудников Отдела в свою деятельность. <...> А.Д. на мою просьбу откликнулся с полным пониманием и сказал: “Волк не охотится в своих владениях”. Итак, был заключен “пакт”, который А.Д., насколько знаю, строго соблюдал».

(Б) Ситуация в паре «Мейман—Лифшиц». В 1970-х гг. друг Е.М. Лифшица математик профессор Наум Натанович Мейман (лауреат Сталинской премии за участие в  {99}  расчетах по водородной бомбе в составе группы Ландау) активно включился в движение за право выезда евреев в Израиль. Он был одним из наиболее видных деятелей этого движения, и зарубежное радио часто упоминало его фамилию среди других «сионистов», действовавших в СССР. У Н.Н. Меймана состоялся разговор с Е.М. Лифшицем, суть которого сводилась к тому, что Мейман не хотел «бросать тень» на своего друга, который не примыкал к активным «сионистам», хотя и сочувствовал им. Мейман, в частности, спрашивал Лифшица, может ли он по-прежнему ему изредка по-дружески звонить, при условии не вести политических обсуждений. Последнее могло бы привести к тому, что Лифшица перестанут выпускать в заграничные поездки (это была бы, пожалуй, единственная реальная потеря для члена Академии в те времена). И Мейман, действительно, не раз разговаривал по телефону с Лифшицем в тот период, но делал это очень аккуратно, не предлагал никаких антиправительственных акций и «не подставлял» друга.

(В) Ситуация в группе диссидентов «Лариса Богораз, Павел Литвинов и другие». Здесь некоторая аналогия с историей «Кореца—Ландау» просматривается в том, что речь идет в обоих случаях о демонстрации на Красной площади. Известный диссидент физик Павел Михайлович Литвинов, участник первой в истории СССР антиправительственной демонстрации на Красной площади, когда 21 августа 1968 г. семь человек в центре Москвы протестовали против вторжения советских войск в Чехословакию, рассказал мне в 1996 г. следующее. У них с Ларисой Богораз-Даниель, лидером этой демонстрации, возникли накануне разногласия. Она считала, что чем больше людей примкнет к демонстрации, тем лучше. Литвинов же считал, что выйти должны только те, кто пойдет сам, без всякого давления и уговоров, сознавая, что при аресте наверняка будет избит и потом получит большой срок. Он рассказывал мне, что, возможно, смог бы вывести еще до тридцати-сорока человек, если бы ставил в разговорах с потенциальными участниками вопрос ребром.  {100} 

В итоге, как мне представляется, обозначенная позиция, которую занимали в советское время известные революционеры и активные протестанты в щепетильном вопросе отношений со своими друзьями по прошлой мирной жизни, является едва ли не единственно цивилизованной, т.е. гуманной и нравственной формой сознания и поведения.

М.А. Корец получил за листовку и «вредительскую деятельность» «10 плюс 10» — десять лет лагерей и столько же поражения в правах. Он пробыл в заключении и ссылке 18 лет. Реабилитирован в 1956 г. После этого проживал в Москве, сотрудничал с журналом «Природа». В начале 1980-х г. в беседе с Г.Гореликом он признал, что лично написал антисталинскую листовку. «Ясно было, что воспоминание о листовке не доставляет ему удовольствия. Ведь <...> она обошлась в два лагерных десятилетия <меньше> для него самого и едва не стоила жизни Ландау», — заключает Г.Горелик [1991]. И опять как-то коробит интонация автора: за игривым штампом «не доставляет ему удовольствия» стоит трагедия многих арестов и трех расстрелов, которая явилась следствием действий Кореца. Но все же вероятно, что Г.Горелик намекает этим штампом на позднее раскаяние Кореца в его героико-романтической и в то же время авантюристской деятельности тех лет. Деятельности, в результате которой им была успешно отмобилизована для борьбы со сталинским режимом часть лучших сил советской физики. И брошена в бой с почти 100%-ной гарантией уничтожения.

Однако напрямую о раскаянии Кореца ничего не сказано — ни героем событий, ни беседовавшим с ним историком. В отличие от героя первого раздела этой главы, Пятигорского, который написал своему собеседнику — другому историку — покаянное письмо.

В 1980-е гг. семья Кореца выехала в Израиль. М.А. Корец умер в 1984 году.


 {101} 

Глава 3. Тюремная

Расстрелы в Харькове

«Д
ело УФТИ» стало набирать новые обороты в 1937 году в такт с маховиком сталинско-ежовской мясорубки. Вынужден был публично каяться директор УФТИ А.И. Лейпунский. Вот фрагмент из его речи на партконференции Кагановического р-на г. Харькова от 28 апреля 1937 г., разбиравшей «Дело УФТИ» [Павленко и др., 1998]:

«Несколько месяцев тому назад парторганизация института вынесла мне выговор за то, что я в некоторых случаях отнесся либерально к враждебным выступлениям некоторых научных работников... Либеральное отношение заключается в следующем. Первый случай: профессор Ландау, который работал в нашем институте, уволил одного своего сотрудника, который выступил на суде в нежелательном отношении против другого сотрудника.1 За это Ландау выгнал этого сотрудника. Я тогда оставил этого товарища и вынес Ландау выговор, вместо того, чтобы передать дело в суд».

В марте 1937 г. в Харькове был арестован Александр Семенович Вайсберг, бывший начальник Станции Глубокого Охлаждения УФТИ. Вайсберга, гражданина Австрии, поглощенной Германией, выслали в нее в апреле 1940 г. Но Вайсберг каким-то образом уцелел в нацистской Германии, несмотря на свою еврейскую национальность. После войны он переехал в Швецию. На своей родине, в Польше, он издал книгу «Большая чистка». В ней Вайсберг рассказал, в частности, о  {102}  деле УФТИ, в котором он был одним из фигурантов, подозреваемых НКВД в шпионаже в пользу Германии.

В декабре 1937 г. на таможне при попытке выехать в Германию был арестован Фридрих Хоутерманс. Он был также обвинен в шпионаже. В 1940 г. и его выслали в Германию. Там Хоутерманс занимался физикой. После войны переехал в Швейцарию, создал институт в Берне, стал физиком с мировой известностью.

5 августа 1937 г. были арестованы и расстреляны в ноябре Л.В. Шубников и Л.В. Розенкевич, примерно в это же время — B.C. Горский.

Всего за пять лет работы в УФТИ Л.В. Шубников успел сделать ряд крупных экспериментальных открытий в низкотемпературной физике: открыл промежуточное состояние и «шубниковскую фазу» (см. письмо Е.Лифшица Дж.Бардину в подразделе «Абрикосов» в Главе 6), первым открыл эффект выталкивания магнитного поля из сверхпроводника, названный западными физиками «эффектом Мейснера». Л.В. Розенкевич был соавтором Ландау и Лифшица в сборнике задач. Этот задачник остался единственным, который авторы успели подготовить и издать из серии задачников, намечавшихся но всему курсу теорфизики. B.C. Горский был экспериментатором, он работал с И.В. Обреимовым, но поддерживал группу Ландау как в УФТИ, так и в ХГУ

Приведем два документа, связанные с гибелью этих трех замечательных физиков из, как сказано, «контрреволюционной группы специалистов в УФТИ, возглавляемой профессором Ландау». Эти документы заимствованы из «Дела УФТИ», насчитывающего много десятков различных следственно-судебных документов, ставших доступными в Интернете благодаря архивному исследованию Ю.Н Ранюка и его сотрудников [Ранюк, Интернет]. Еще несколько документов помещено в Приложение.


 {103} 

МЕМОРАНДУМ

на Шубникова Льва Васильевича, 1901 года рождения, уроженца г. Ленинграда,
русского, гражд. СССР, безпарт. с высшим образованием, по специальности
инженер-физик, работает в УФТИ научным руководителем лаборатории
низких температур.

Шубников является участником контрреволюционной группы специалистов я УФТИ, возглавляемой профессором Ландау.

Контрреволюционная группа в УФТИ, в которую входит Шубников, ставит своей задачей срыв оборонных исследований института, дезорганизацию всей работы.

Имея в виду активное участие в группе иноспециалистов-немцев, разрабатываемых по ш/п (шпионско-подрывной) деятельности и близко связанных с Шубниковым, есть основания подозревать и его участие в ш/п деятельности.

Шубников в 1921 году, будучи студентом Ленинградского института, под видом катания по Ладожскому озеру бежал в Финляндию, откуда перебрался в Берлин, где проживал около 2-х лет, после чего возвратился в СССР. Шубников проживал в Ленинграде, был близко связан с наиболее реакционной частью ЛФТИ — Ландау, Иваненко и др. Последний в период убийства т. Кирова был арестован и сослан за к/р (контрреволюционную) деятельность.

В Харьков Шубников приехал из Ленинграда вместе с профессором Ландау.

В апреле месяце 1936 года нами был секретно снят и допрошен член контрреволюционной группы Розенкевич, который подтвердил наличие в УФТИ к/р группы, руководимой профессором Ландау.

В числе прочих участников группы он назвал себя и Шубникова, причем указал, что начало своё к/р группа берёт ещё с 1930 г. с ЛФТИ, где она была организована Иваненко, Френкелем и невозвращенцем профессором Гамовым.

Впоследствии Розенкевич от части своих показаний отказался, подтвердив существование к/р группы в ЛФТИ.

В своих первых показаниях Розенкевич показал о проводившихся конспиративных совещаниях к/р группы УФТИ на квартирах Шубникова и Ландау.

Отрицание Розенкевичем части своих показаний по УФТИ решительного значения для дела не имеет, т.к. аналогичные данные, за исключением сведений по ЛФТИ, у нас имеются и агентурного порядка.

Совершенно понятно, что Розенкевич отказался от своих показаний по поручению Ландау и Шубникова, с которыми он, несомненно, поделился результатами своего визита в НКВД.

Шубников и вся к/р группа, ставя своей задачей срыв работ оборонного значения, организуют склоку против директора УФТИ, члена КП(б)У Давидовича, твердо поставившего вопрос о спецтематике, компрометируют и добиваются его ухода с работы.

Наряду с этим участники группы с участием Шубникова изгоняют из института ряд научных работников, ведущих оборонные исследования (Репейкин1, Кравченко, Пятигорский и др.), срывая работу.

Таким образом были сорваны исследования (масло, как взрыввещество, приборы для высотных полётов, невоспламеняющееся горючее для аэростатов и др.).  {104} 

Все эти работы, имеющие огромное значение для обороны страны, уже в процессе их разработки были сорваны Шубниковым.

Группа добилась такого положения, когда в УФТИ работам оборонного характера должного внимания не уделяется.

Шубников дважды помещал в иностранных журналах результаты своих исследований, представляющих оборонное значение.

Шубников, Ландау и др. ввели в практику объявление «забастовок» как протеста против общественности.

Преподавая в Харьк. госуниверситеге, Ландау и Шубников допускали ряд а/с (антисоветских) выпадов против диалектического материализма как пауки, на основании чего им было предложено публично раскритиковать свои ошибки. Ландау и Шубников категорически отказались от признания этих ошибок, в виде протеста бросили работу вместе с рядом работников УФТИ, преподававших в ХГУ

Аналогичные забастовки были объявлены Ландау и Шубниковым в УФТИ и по другим поводам.

Учитывая совершенную очевидность наличия в УФТИ контрреволюционной группы, мы полагаем необходимым для разворота дела произвести арест Шубникова.

Вр. нач. 1 отделения 3 отдела УГБ

мл. лейтенант госбезопасности Резников

Согласен: зам.,нач. III отд. УГБ капитан госбезопасности

Торнуев

Утверждаю: врид. нач. ХОУ НКВД Полковник Шумский


На меморандуме резолюция: «Арест Шубникова санкционирую. Облпрокурор Леонов, 5.08.1937 года».


МЕМОРАНДУМ

на Розенкевича Льва Викторовича, 1905 года рождения, уроженца г. Ленинграда, по происхождению сын личного дворянина, русский, г-н СССР, с высшим образованием, профессор физики, женат, научный руководитель лаборатории атомного ядра УФТИ. По имеющимся у нас данным Розенкевич Л.В. является членом контрреволюционной группы парных работников УФТИ, возглавляемой профессорами Ландау и Шубниковым и ставящей своей целью срыв оборонных исследований и общую дезорганизацию работ в УФТИ.

11.04.36 Розенкевич был нами секретно снят и допрошен. На допросе Розенкевич подтвердил наличие в УФТИ контрреволюционной группы, руководимой Ландау, подтвердив также наши данные о целях и задачах этой группы.

Розенкевич показал, что впервые он был вовлечен в контрреволюционную работу ещё в 1930/31 гг. в период его работы в Ленинградском ФТИ работниками ФТИ Иваненко, Френкелем и Ландау.

Розенкевич указал, что при вербовке его в контрреволюционную группу  {105}  Иваненко и Ландау прямо ставили перед ним задачу борьбы против советской власти за восстановление утраченных прав.

Приехав в Харьков в УФТИ вместе с Ландау, Розенкевич дал согласие последнему на продолжение своего участия в к/р деятельности, причем Ландау, так же, как и в Ленинграде, указал на необходимость, раньше всего, направлять свою деятельность на срыв работ оборонного порядка.

Через несколько месяцев Розенкевич отказался от части своих показаний, подтвердив существование к/р группы в Ленинграде, куда входили он и Ландау, но уже отрицая антисоветскую сущность группы УФТИ.

Совершенно понятно, что «корректив» в своих показаниях Розенкевич внёс под влиянием Ландау и др., которым он рассказывал о своём вызове в НКВД.

Существенного значения отказ от части своих показаний Розенкевича для дела не имеет, т.к. он Подтвердил при первых допросах уже имевшиеся у пас данные агентуры.

Тесная и непосредственная связь Розенкевича с Ландау и др. не вызывает никаких сомнений, а учитывая его старую связь с Ландау по к/р деятельности в Ленинграде, есть полное основание не принимать во внимание его отказ от части своих показаний.

И по агентурным данным, и поданным самого Розенкевича он неоднократно являлся участником конспиративных совещаний на квартирах Ландау и Шубникова.

На основании этого мы считаем необходимым для разворота дела Розенкевича арестовать.

Вр. нач. 1 отделения 3 отдела УГБ мл. лейтенант Резников

Согласен: зам. нач. 3 отд. УГБ ХОУ НКВД кап. госб. Торнуев

Утв. вр. нач. УНКВД по ХО полковник Шумский


Резолюция: «Арест Розенкевича санкционирую». Облпрокурор Леонов, 5.08.1937».


Третий обвиняемый В.С.Горский героически не признал себя виновным [Павленко и др..1998]. И никто в дальнейшем не был обвинен, исходя из его показаний.

Ситуация становилась критической и лично для Ландау. Он это чувствовал. Летом 1937 г. Ландау и Румер вместе с двумя приятельницами — Еленой Пуриц и Екатериной Малки ной — уехали отдыхать на Северный Кавказ. Об этом лете вспоминает Е.Пуриц [2004]: «В Теберде существовал в то время санаторий КСУ (Комиссии содействия ученым), именовавшийся по терминологии Дау “Ксучьим домом”. <...> Тридцать седьмой год уже проявил себя достаточно: многие исчезли таинственным образом (“нигилировались”, “заэкранировались”, — говорил Дау, <...> который так легко и  {106}  быстро и нетривиально создавал различные теории для фактов обыденной жизни, <...> с раздражением и удивлением повторял: “Я не понимаю, не понимаю”)».

Е.М. Лифшиц понимал больше. Он бросил все и уехал на три месяца в Крым вместе со своей будущей женой Еленой Константиновной Березовской. Они изъездили весь полуостров, пытаясь (успешно) «сорваться с крючка» Харьковского УНКВД и затеряться. Вполне возможно, только это и спасло Е.М. Лифшица. Из солженицынского «Архипелага ГУЛаг» мы знаем о подобных случаях: в начавшейся в 1937 г. кровавой вакханалии некоторым удавалось спастись, резко всё бросив, переехав в другое место, и машина террора иногда в суете сбивалась со следа.

Уже в самом начале 1937 г. Ландау понял, что ему нужно срочно уезжать из Харькова. Он попросился в Москву к П.Л. Капице, которому был тогда срочно необходим высококлассный теоретик. Узнав о планах Ландау, А.И. Лейпунский попытался его остановить. Вот отрывок с его письмом начальству, взятый из книги В.Д. Есакова и П.Е. Рубинина.

«Директор УФТИ академик АН УССР А.И. Лейпунский, пытаясь удержать в своем институте Ландау, 5 февраля 1937 г. отправляет В.И. Межлауку <глава Наркомтяжмаша, которому подчинялся институт> следующее секретное послание.


«Зам. Председателя Совнаркома СССР

т. Межлаук

Секретно

Экз.№1

Глубокоуважаемый Валерий Иванович!

Насколько мне известно, Вы еще продолжаете интересоваться Капицей и его Институтом. Поэтому я позволяю себе обратиться к Вам со следующим делом. У нас в Институте работает молодой и очень талантливый физик-теоретик Л.Д. Ландау, который сейчас ведет переговоры о переходе в Ин-т Капицы. Он является, несомненно, одним из ведущих ученых в этой области. По своему масштабу этот человек крупнее Капицы. К сожалению, его политическую физиономию нельзя  {107}  назвать вполне советской. Он относится к советской общественности с внутренним (а иногда и наружным) пренебрежением. Мы его стараемся воспитывать, т.к. это человек не безнадежный. Процесс воспитания иногда является довольно болезненным для воспитуемого. Недавно мы его подвергли некоторым воспитательным ударам. Это принесло несомненную пользу, что он сам должен был признать, однако он, конечно, не прочь освободиться от постоянного давления, под которым он находится, и перейти в положение, где он с Капицей станут признанными вождями определенной группы ученых.

При явных антиобщественных настроениях Ландау, при его большом уме, энергии и интересе к организационной работе, он в комбинации с Капицей станет, несомненно, центром реакционной группы наших ученых, которых, к сожалению, еще очень много.

Поэтому я решил обратиться к Вам с этим письмом в надежде, что Вы примете меры к тому, чтобы не случилось соединение этих двух людей <...>.

Акад. Лейпунский»


<...>. Среди бумаг секретариата В.И. Межлаука, где было найдено письмо Лейпунского, никаких следов противодействия «соединению Ландау и Капицы обнаружить не удалось» [Есаков, Рубинин, 2004. с.412].

Тогда в Харькове Ландау не был арестован вместе с остальными, по-видимому, исключительно из-за своей всемирной известности и полезности для советской физики. Вероятно, для ареста таких персон требовалась санкция самого высокого уровня — из Москвы — и, возможно, она не была дана. Он переехал в Москву к П.Л. Капице и приступил к работе в Институте физпроблем с 8 февраля 1937 г. Капица предоставил Ландау квартиру в новом доме для сотрудников ИФП. Он был в курсе драматических событий в УФТИ, узнавая о них от своего личного друга И.В. Обреимова, бывшего директора этого института, который во время конфликта в УФТИ симпатизировал группе Ландау-Кореца. Далее, как сообщает сам Ландау в  {108}  своих показаниях следователю НКВД (см. Приложение), он в свою очередь помог переехать в Москву своим ученикам И.Я. Померанчуку и Е.М. Лифшицу, устроив их преподавателями в Кожевенном институте, где заведовал кафедрой физики друг юности Ландау Ю.Б. Румер. Ландау помог (на свою голову) и Корецу устроиться в Москве преподавателем в Московском государственном педагогическом институте. Слава богу, роковая чаша миновала также учеников Ландау А.С. Компанейца и А.И. Ахиезера, оставшихся в Харькове. К тому же рядом с ними уже не было пассионарного Кореца, который мог бы подвергать сотрудников Ландау чрезмерному риску. Он делал это теперь в Москве, не взирая на нарастающий вал террора.

Аресты в Москве

Трудно понять Кореца — неужели он не понимал, что в Москве Ландау и его друзья находились под плотной опекой НКВД? Г.Горелик приводит тексты доносов, добытые им в архивах Госбезопасности. «Вот, что можно узнать из “справки, предшествующей аресту. В этой справке приведены три “аг<ентурных> донесения”. Первое датировано 7 марта 1938 г.:

“Профессор РУМЕР, 5.III-38 г. на вечере в Доме Ученых со своим приятелем профессором доктором ЛАНДАУ, заявил мне: “Читали, что делается в правящих кругах, сплошь изменник на изменнике сидит, а ведь почти все были руководителями страны. Ничего себе, хорошенькое правительство, состоящее из агентов охранки, предателей, убийц. И сидящие на скамье подсудимых и оставшиеся один другого стоят”.

Присутствовавший при этом ЛАНДАУ добавил: “Моральные качества людей низко развитых и неполноценных по своей расовости характерны для наших большевиков, чего же вы хотите еще”».

Второй донос, — как выражается Г.Горелик, — говорит об уровне конспирации диссидентов 1938 года:  {109} 

«18.IV Корец у себя на квартире представил источника двум лицам, назвавшим себя ЛАНДАУ и РУМЕР. Источник был представлен как вновь привлеченный КОРЕЦОМ участник организации. Из бесед КОРЕЦА с источником ясно, что ЛАНДАУ и РУМЕР полностью посвящены в проводимую подготовку к выпуску антисоветских листовок».

По свидетельству дочери М.А. Кореца, он был уверен, что в его аресте виноват молодой поэт-ИФЛИец К. (погибший на фронте в начале войны) <Значит, Корец все-таки знал о слежке за ними. Знал, но был неудержим. — Прим.Б.Г.>. А третье донесение (где упоминается Юрий Борисович Румер, друг Ландау) — по словам Горелика, — говорит уже не столько о будущих арестантах, сколько об обстоятельствах времени и места:

«“Брат гр. МАЗО (дочь известного раввина, эксперта по делу БЕЙЛИСА) был в свое время выдан органами ГПУ заграницу, в настоящее время живет в Берлине. По словам РУМЕР, он, будучи в Берлине, видел брата МАЗО, тот стал ярым гитлеровцем и работает в охранке”.

Из содержания первых двух доносов и бессодержательности третьего, очевидно, следует, что имелось три разных агента» [Горелик, Интернет, 1992].

По мнению Г.Горелика, сообщаемому в статье, первый из агентов — физик, а второй — «лирик», тот самый поэт К., погибший на войне.

В ночь с 27 на 28 апреля 1938 г. в Москве органами НКВД были одновременно арестованы Л.Д. Ландау, Ю.Б. Румер и М.А. Корец.

Любовь Вениаминовна, мать Ландау, «выяснив, что по советским законам она имеет право послать арестованному 50 рублей, тут же начала рассылать деньги в различные тюрьмы. И самое интересное, что из всех тюрем, кроме Бутырской и Харьковской, деньги вернулись. Так, по крайней мере, она могла предполагать, где находится ее сын <...>. Он действительно находился в Бутырской тюрьме» [Рындина, 2004, № 5].

Из опубликованных секретных ранее «Меморандумов» мы узнаем, что, по-видимому, действительно, решающий  {110}  компромат на группу Ландау был вынужден дать Розенкевич во время секретного вызова в НКВД в апреле 1936 г., еще за полтора года до своего ареста. Впечатление о достоверности такого вывода оставляет тот факт, что в обоих «Меморандумах» имеются записи о частичном отказе Розенкевича в дальнейшем от своих показаний. Цитируем по первому из них: «Отрицание Розенкевичем части своих показаний по УФТИ решительного значения для дела не имеет, т.к. аналогичные данные, за исключением сведений по ЛФТИ, у нас имеются и агентурного порядка». Почему следователям нужно было писать в обосновании представления на арест Шубникова о том, что важный свидетель отказался от части обвинительных показаний, если бы они высосали из пальца все дело? Зачем им нужно выкручиваться после этого отказа, заявляя, что у них есть дублирующий компромат, подтверждаемый агентурными сведениями? Кто был секретным агентом, поставлявшим компромат на группу Ландау в Харькове (но не в Ленинграде)? Может быть, Пятигорский (см. его заявление в УНКВД Харькова в Главе 2)? А, может быть, агентов было несколько и одним из них являлся дамский персонаж, фигурирующий в нашей «гипотезе» из Главы 7?

Итак, согласно документам компромат на Ландау и его группу состоял в том, что в Харьковский период «контрреволюционной группе, возглавляемой профессорами Ландау и Шубниковым», приписывался «срыв работ оборонного значения». Общеизвестно, что в массе своей дела репрессированных в эти годы были целиком дутыми, и следователи сами об этом знали. Они их и выдумывали, «гнали план по арестам и разоблачениям», иногда даже сознавались в этом арестованным. Но «Дело УФТИ» — случай иного рода. Здесь следователи были явно убеждены в реальном вредительстве обвиняемых. Обращает на себя особое внимание фраза в Меморандуме о Шубникове: «Имея в виду активное участие в группе иноспециалистов-немцев, разрабатываемых по ш/п (шпионско-подрывной) деятельности и близко связанных с Шубниковым, есть основания подозревать и его участие в ш/п деятельности».  {111} 

В то же время в обвинительном заключении по делу Ландау нет формулировок, обвиняющих его в шпионаже в пользу Германии. Ландау обвинили в том, что он вел «деятельность на срыв работ оборонного порядка». Правда, шпионаж упоминается в справке о пребывании Ландау во внутренней тюрьме НКВД (см. ниже). Мелькала эта тема и в допросе Ландау следователем. (В итоге, хотя шпионско-подрывная деятельность в УФТИ, по-видимому, не была доказана в юридическом процессе, все же не стоит стопроцентно утверждать, что среди, допустим, 11 немецких граждан, работавших в УФТИ, в принципе не могло быть ни одного немецкого агента. Кажется, американцы были убеждены, что у них в Лос-Аламосе не может быть ни одного советского шпиона — вот и «профукали» чертежи своей атомной бомбы.)

Теперь остановимся на последнем пункте обвинения Ландау— листовке. Ее текст и подробные показания самого Ландау помещены в Приложении. Они уже неоднократно публиковались и обсуждались в статьях Г.Горелика [1991 и др.], М.Медведева [1998], книгах М.Каганова [1998], Е.Фейнберга [1999] и др.

«Возникает вопрос, — пишет Э.Рындина, — почему все-таки, считая идею Листовки “рискованной”, Дау мог согласиться принять в ней участие? Думаю, он был достаточно прозорливым человеком, видел, как арестовывают его друзей и сотрудников, четко понимал, что круг сужается, и его “не минует чаша сия”, и тогда, несмотря на страх перед грядущим, решил пойти на такой шаг, чтобы успеть предупредить других, чтобы крикнуть об опасности, а не идти, как покорное быдло, на убой. Если это было так, то честь и хвала его мужеству» [Рындина, 2004, № 5].

Позволю себе высказать предположение, отличное от мнения племянницы Ландау. Прежде всего, конечно, надо отдать должное мужеству Ландау. Но его мотивация, как мне кажется, была менее пафосной и объясняется проще. Первое: Ландау, вероятно, посчитал, что ему было бы стыдно отказаться смотреть и править Листовку, когда ее принес Корец, стыдно перед этим самым Корецом, который восхищался  {112}  Ландау (приведу слова Е.Л. Фейнберга: «До своего тюремного опыта Дау, я уверен, не назвал бы себя трусом [1999, С. 292]»). И второе: Ландау надеялся, что риск быть арестованным у него много меньше, чем у других, благодаря его всемирной известности. Эту надежду подтверждали и недавние события: его ближайших сотрудников и друзей Иваненко, Кореца, Шубникова, Розенкевича, Горского арестовывали, а Ландау не трогали. В чем состояло это «предупредить других», как пишет Э.Рындина, мне непонятно. Вручить или разбросать листовки на демонстрации? Скольким примерно людям? Как они стали бы реагировать на это в обстановке психоза в стране и какое «предупреждение» получили бы? Скорее всего, набросились бы на распространителей. Так что, по-моему, психологическая версия Э.Рындиной не выдерживает рациональной критики. Остается иррациональный, романтический всплеск — так в принципе бывало у революционеров типа народовольцев или у людей из группы Богораз-Литвинова в 1967 г. Но мне представляется, что Ландау — случай совсем другого типа.

Надо ли читать показания Ландау?

В
архивах НКВД обнаружен еще один примечательный документ, представляющий собой справку-отчет о пребывании Ландау во внутренней тюрьме НКВД в 1938-39 гг. [Горелик, 1991]. По форме это записка для служебного пользования — вероятно, для руководства НКВД в ответ на его запрос у тюремного начальства о Ландау в связи с ходатайством Капицы и затем командой типа «Разобраться и доложить», поступившей сверху от имени Берия.


Ландау Л. Д.

арест. 27. IV.38 г.

дал показания в июле 1938 г., подписал протокол 3.IX.38 г., об окончании след. Объявили 2l.XI.38 г. 15.ХII.38 г. предъявили  {113}  дело, 24. 1.39 г. объявили о передаче дела прокуратуре, 25.III.39 г. объявили о передаче дела в Московский трибунал.

Дело велось в СПО <секретно-политическом отделе> центра, следователи — Масленников, Вальдберг, Литкенс1.

7 часов стоял, замахивались, не били, показывали бумагу о переводе в Лефортово, в камере знали.

11/2 м-ца не допрашивали. Литкенс — убеждая, по 12 часов. 6 дней сидел в кабинете без разговоров, объявил голодовку.

Прочел показ. Харьковских физиков — Шубникова и Розенкевич.

Был за границей — Германия, Швейцария, Дания, Голландия и Англия с 1929-31 гг. Рокфеллеровск<ая> стипендия

В 1933 г. Копенгаген.

1934 г. — “”.

на конференц. по приглаш. Бора — датский физик.

С 1932 по 1937 гг. в Харьковск. физико-технич. институте, научная работа. С 1937 г. ин-т физ. проблем — Капица.

Холост, отец — инженер, без работы, обвинялся по вред, процессу в 30-31 гг., осужден был, освобожден.

Мать — врач — преподает физиологию.

Родственники — за границей — в Палестине, тетки.

Корец — Москва — физик, показ. — участие в а/с листовке.

Румер — физик, Москва — вместе с Корец участвов. в а/с вред. деят.

Шпионаж — в пользу одной из иностр. разведок.

Назвал Капицу и Семенова — как уч-ков организации — руководив. моей а/с работой.


В приведенной справке Г.Горелик усматривает следующие важные моменты. Ландау не били, но он подвергался допросам, стоя по 7 часов подряд, что равносильно физической пытке. Ландау долго сопротивлялся, отказывался отвечать на вопросы и даже объявлял голодовку. Он начал давать показания  {114}  лишь три месяца спустя после ареста (6 страниц его собственноручного письма, см. Приложение). В справке сказано, что обвинительные показания против Ландау дали харьковские физики Шубников и Розенкевич и московские физики Корец и Румер. Заметим также, что нигде не упомянуты донесения Пятигорского, которого Ландау считал главным предателем и доносчиком. Так что негативное участие последнего в деле Ландау сводится к его обвинительным показаниям на следствии по делу Кореца в 1935 г. и записке, посланной им тогда же в Харьковское УНКВД (см. выше). Они, по-видимому, не сыграли существенной роли по сравнению с другими материалами, на основании которых велось наблюдение за Ландау и строилось обвинение против него.


Поставим теперь ключевой вопрос: как нам относиться к показаниям Ландау? Вопрос трудноразрешимый как по существу, так и в этическом смысле. И естественно, что различные люди будут пытаться по-разному на него отвечать. Так, М.И. Каганов пишет: «Представил муки, которые перенес Ландау и посчитал непристойным знакомиться со словами, которые мучители-следователи заставили его написать». Он приводит следующие слова писателя Г.Владимова: «“Сегодня такие документы нельзя рассматривать всерьез. Цивилизованное сознание (выделено мною, — М.К.) не приемлет <...> заявлений от человека, находящегося в плену, в тюрьме, в залоге у террористов и т.п.”. Я привел эту цитату из-за слов “цивилизованное сознание”. Ссылка на них очень уместна» [Каганов, 1998. С. 53].

Не согласен, что такие документы в принципе нельзя рассматривать всерьез. А зачем тогда их публиковать? Если же не публиковать, то возникнет информационный вакуум, который обязательно будет заполняться домыслами. Если бы, например, А.И. Солженицын следовал этому принципу, то не создал бы «Архипелага ГУЛаг» — «по-видимому, величайшую книги в истории русской литературы» — привожу в кавычках слова, слышанные мной от Е.М. Лифшица). Нельзя ставить запрет людям в поисках истины. Они все равно  {115}  будут задавать себе вопросы и стремиться найти на них ответы. Все дело в том, как трактовать информацию, заключенную is подобных документах. В частности, конечно, следует быть предельно сдержанным и осторожным при вынесении осуждающих оценок по таким документам, помня о том, в каких условиях последние появились.

Г.Горелик пишет: «Тот, кто, читая показания Ландау, подумает, что он бы на месте Ландау <...>, имеет возможность постоять, не сходя с места, 7 часов и поразмыслить...» [Горелик, 1991]. Полностью согласен. Ландау же продержался в таких условиях очень долго — около трех месяцев!

Попытаемся все же взглянуть на протоколы допросов Ландау и сделать какие-то осторожные выводы. Внимательно прочитав показания Ландау несколько раз, я пришел к неожиданному для себя предположению: в показаниях нет фактов, высосанных из пальца. Если очистить их от обязательных в тех условиях риторических штампов для самооговора (типа «моя антисоветская деятельность, наша контрреволюционная группа, наша вредительская линия и т.п.») и сопоставить с тем, что мы уже знаем из других источников, то приходим к выводу, что все сообщенные Ландау события имели место.

Следуя М.Каганову и Г.Владимову, нельзя «в рамках цивилизованного сознания» предъявлять претензии к Ландау за го, что он называл некоторые фамилии участников их группы или же лиц, симпатизирующих ей — например, Капицу, Семенова и Френкеля. Это очень трудный вопрос. С одной стороны, эти фамилии, действительно, есть в собственноручно написанных показаниях Ландау. С другой— следователи скорее всего принуждали его путем многочасового конвейерного допроса давать показания именно на этих крупнейших ученых, директоров институтов и лидеров советской физики, имеющих обширные международные связи. Тем не менее, физически хлипкий Ландау продержался три месяца, не называя никого. Став давать показания, Ландау всячески старался выгородить наиболее близких ему лиц — Лифшица и Померанчука, заявляя, что он с Корецом не посвящали этих сотрудников в факт существования и деятельности  {116}  «контрреволюционной группы» (уверен, что на самом деле было наоборот, и Ландау делился с Лифшицем едва ли не всем, что знал).

Спустя год после ареста, уже погибая от истощения, 8 апреля 1939 г. Ландау написал заявление на имя нового Начальника Следственной части управления НКВД, ближайшего сотрудника Берия Б.З. Кобулова, в котором отказался «от всех своих показаний как от вымышленных». Кавычки стоят потому, что это — строка из Справки, подписанной Кобуловым (Приложение, см. Протоколы..., документ №9). В этот момент Ландау, естественно, ничего не мог знать об усилиях Капицы 11 о том, что через три недели он будет освобожден. Хотя он, вероятно, знал, что во главе НКВД Ежова только что сменил Берия, который проводит частичную реабилитацию политических заключенных, что новое начальство предлагает некоторым арестованным написать заявление о пересмотре дела, что многие пишут отказы от показаний, данных ранее, при Ежове.

Во Внутренней тюрьме НКВД

Т
еперь об условиях пребывания Ландау во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Г.Горелик сообщает, что режим в ней был намного мягче по сравнению с тюрьмой в Лефортове и Бутырской тюрьмой, куда помещали заключенных по линии НКВД. В последних двух применяли более сильные пытки. Сам Ландау говорил о пребывании в тюрьме очень редко и мало. Вот как описывает обмен с Ландау фразами на эту тему М.Бессараб. «Однажды я спросила у Дау, что там с ним делали, в тюрьме.

— Ничего. По ночам водили на допросы.

— Не били?

— Нет, ни разу.

— А в чем тебя обвиняли?

— В том, что я немецкий шпион. Я пытался объяснить следователю, что я не мог им быть. Во-первых, быть шпионом  {117}  бесчестно, а во вторых, мне нравятся девушки арийского типа, а немцы запрещают евреям любить арийских девушек. На что следователь ответил, что я хитрый, маскирующийся шпион». (Ландау молчит о листовке и событиях в УФТИ.)

Есть еще несколько штрихов, сообщенных супругой Ландау и ее племянницей, описывающих условия в камере, где содержался Ландау (эти описания отдают наивностью, но приведу их без комментариев). Бессараб сообщает следующее: «Хорошо еще, что соседи по камере научили профессора физики, как надо себя вести на допросах: ни в коем случае не конфликтовать, всячески помогать, поддакивать, идти на поводу того, кто ведет допрос. Это единственный способ избежать побоев. Следователь будет доволен, и его начальство тоже: свою работу они выполнили, как положено» [Бессараб, 2004. С. 24].

Ландау-Дробанцева пишет:

«— Даунька, что у тебя с руками? (Руки по локоть были как бы в красных перчатках.)

— Ты испугалась моих рук? Это мелочь, все пройдет, просто нарушен обмен веществ. Понимаешь, там было пшенное меню. А пшено я не ем, оно невкусное. Когда вышел приказ прекратить мое дело, я уже не ходил. Только лежал и занимался тихонько наукой» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 82].

Еще одна запись слов Ландау о тюрьме из последней книжки:

«Я как-то не замечал лишений в тюрьме. Много занимался, сделал четыре работы за год. Это не так уж мало.

— Тебе давали бумагу?

Нет, Корочка, я в уме запечатлел свои работы. Это совсем не трудно, когда хорошо знаешь свой предмет.

При мне приходили его друзья, спрашивали: “Тебя пытали?”

— Ну, какие это пытки. Иногда нас набивали в комнату, как сельдей в бочку. Но в такой ситуации я, размышляя о науке, не замечал неудобств» [Там же, С. 82].

Действительно, известно, что некоторые свои работы по гидродинамике Ландау сумел выполнить в тюрьме, производя  {118}  в уме все расчеты. Он также рассказывал, что научился в тюрьме считать в уме тензоры (это могут оценить люди, знакомые с тензорной алгеброй, уровень абстракции в этом случае не ниже, чем при игре вслепую с шахматным мастером).

Е.Л. Фейнберг пишет: «По тогдашним временам это очень мягкое следствие. (Сравним: немецкий физик-теоретик Хоутерманс, <...> арестованный за полгода до Ландау, 11-12 января 1938 г. подвергся одиннадцатидневному непрерывному конвейерному допросу [Фейнберг, 1999. С. 290; Френкель, 1997]. Фейнберг объясняет указанную мягкость по отношению к Ландау «предположением о прямом немедленном вмешательстве Сталина <в ответ на письмо Капицы>, объясняющем сразу и многое другое: почему не тронули ни родных, ни близких учеников, и то, что к самому Ландау применяли только самые слабые из принятых тогда пыток (при такой листовке!), и «мягкий» приговор Корецу и.т.п.» [Там же, С. 293].

Капица-освободитель

О
дальнейшем хорошо известно. Л.Д. Ландау освободили ровно через год, 29 апреля 1939 г., и следствие в отношении него прекратили по приказу наркома внутренних дел Л.П. Берия (Постановление см. в Приложении). В Постановлении это решение мотивировано тем, что «Ландау Л.Д. является крупнейшим специалистом в области теоретической физики и в дальнейшем может быть полезен советской науке». В Постановлении сказано, что «академик Капица П.Л. изъявил согласие взять Ландау Л.Д. на поруки».

Этому постановлению предшествовал год упорной борьбы Капицы за освобождение Ландау. Немедленно в день ареста последнего Капица обратился с письмом к Сталину, в котором просил «дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно» (см. Приложение). Письмо поражает самим фактом своего появления. Несомненно, Капица ставил себя под удар. Тем более, что он не мог  {119}  знать (и, вероятно, никогда не узнал) ни об антисталинской листовке Кореца-Ландау, ни о том, что в вынужденных показаниях Ландау будет написано о его, Капицы, Семенова и Френкеля антисоветских настроениях. Капица обращается к вождю строго официально: «Товарищ Сталин!». Е.Л. Фейнберг в своей книге расценивает такое обращение как проявление особого мужества и независимости Капицы. Героизм Капицы — вне сомнения, но к стилю он не имеет отношения. Капица хорошо знал, как полагается обращаться в переписке к высшим руководителям, каков был аскетический кремлевский этикет тех времен (см. например, переписку в книге [Есаков, Рубинин, 2003]). Так, к Сталину не полагалось обращаться «Иосиф Виссарионович!». На личном приеме полагалось говорить: «Товарищ Сталин». Но вот что, действительно, удивительно, так это простонародный стиль речи в официальном письме руководителю государства. В нем присутствуют, например, следующие слова и обороты: «<...> следует учесть характер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить». По стилю письмо написано, как равному. Так писал Сталину Черчилль во время войны. Возможно, Капица чувствовал, что Сталин не только прощает ему этот стиль, но ему даже импонирует, что к нему так обращается общепризнанный авторитет в мировой науке. У историков вообще не вызывает сомнения тот факт, что Сталин по-настоящему уважал и ценил Капицу.


Справка: Петр Леонидович Капица (1994-1984) — советский физик-экспериментатор и инженер, академик, лауреат Нобелевской премии (1978 за открытие явления сверхтекучести), дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинских премий (1941, 1943), член Лондонского Королевского общества и академий многих стран. Ученик Резерфорда. В 1924-32 работал в Англии заместителем директора Кавендишской лаборатории, а в 1930-34 гг. директором лаборатории Монда при Королевском обществе. На основе оборудования этой Лаборатории, перевезенной из Англии в Советский Союз,  {120}  Капица создал в 1935 г. Институт физических проблем в Москве (ныне имени Капицы). Многолетний главный редактор «Журнала экспериментальной и теоретической физики». Впервые сумел получить сверхсильные магнитные поля (в импульсе до полумиллиона эрстед). Нашел закон линейного возрастания электросопротивления металлов с ростом напряженности магнитного поля. В 1934 г. сконструировал и внедрил в промышленность новый тип ожижителя газов: водорода, кислорода, гелия. (Производительность получения чрезвычайно дефицитного, импортируемого ранее из Англии гелия достигла 2 литра в час.) Это инженерное достижение «изменило развитие мировой техники получения кислорода. <...> Развил общую теорию электронных приборов магнетронного типа и создал магнетронные генераторы непрерывного действия» [Хромов, 1993].


Е.Л.Фейнберг пишет: «Еще в 1937-38 гг., используя свой опыт работы с ожижением газов при низких температурах, Капица сделал важное техническое изобретение. Он создал так называемый турбодетандер, который позволял во много раз дешевле и эффективнее, чем общепринятым методом, получать из воздуха кислород, необходимый в больших количествах в металлургии («кислородное дутье»). Ему пришлось повести ожесточенную борьбу со специалистами в этой области, отстаивавшими свой традиционный метод. Разумеется, Капица победил. Было создано Главное управление кислородной промышленности, Главкислород, и Капица назначен его начальником, т.е. занял уже высокую государственную должность, почти наркома. Со всем этим связана значительная часть его переписки с членами правительства. Можно себе представить, как возрос его авторитет в глазах Сталина» [1999].

Нужно подчеркнуть, что у Капицы уже был важный прецедентный успех. После его письма Сталину уже через три дня был освобожден другой физик-теоретик с мировым именем, Владимир Александрович Фок, арестованный 12 февраля 1937 г. Немедленное освобождение означало, что Сталин лично прочел письмо и отдал команду отпустить Фока.  {121} 

Теперь мы знаем точно: Сталин лично читал все письма Капицы. Об этом пишет его супруга, Анна Алексеевна Капица, ссылаясь на Секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова [А.Капица, 1994]. Но на этот раз Сталин не спешил. Возможно, потому что против Ландау (в отличие от Фока), говорило его реальное участие в изготовленной Корецом листовке, где Сталин был назван фашистом. Однако все же для Ландау сразу были сделаны поблажки в режиме содержания (о чем уже упоминалось выше). По-видимому, они сыграли решающую роль, сохранив ему жизнь. Ведь Ландау вышел на свободу еле живой. Маловероятно, что он пережил бы более суровый режим и побои.

В.Л. Гинзбург вспоминает: «К тому же он говорил (в том числе мне лично), что был близок к гибели уже в тюрьме, так как не мог есть кашу, которая, видимо, составляла существенную часть тюремного рациона»[2003, С. 288]. Как пишет врач К.С. Симонян, лечивший Ландау: «Вообще к натуре Дау неприменимы категории и оценки инстинктов, как к обычным людям. Так, например, Дау был твердо убежден, что всякого рода каши так же несъедобны, как и опилки. Когда он находился в тюрьме, он медленно умирал с голоду, не дотрагиваясь до каши, которую ему приносили в камеру. Инстинкт самосохранения не срабатывал. Только вмешательство тюремного врача, настоявшего на смене пищи, помогло ему» [Симонян, 1998].

Прошел год без ответа из Кремля. Ситуация в стране и в НКВД изменилась.И Капица пишет второе письмо, на этот раз Председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову (см. Приложение). Стиль тот же: «Товарищ Молотов!» — и так далее. И снова поражает своей разговорной простотой фраза: «Ландау дохлого здоровья, и если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей». Капица пишет о сделанном им важном открытии в области абсолютного нуля температур и сообщает, что ему нужна помощь теоретика. В этом письме уже нет прямой просьбы об освобождении Ландау; по-видимому, Капица уже на это не рассчитывал. В письме содержится просьба об ускорении  {122}  разбирательства в деле Ландау и об использовании головы Ландау для научной работы. Имелись в виду спецучреждения, известные по роману Солженицына «В круге первом» как «шарашки». Ландау был арестован, когда еще никаких шарашек не было. Поэтому в первом письме Капицы Сталину он не ставил вопроса о переводе туда Ландау. «Шарашки» появились после того, как 22 августа 1938 г. Сталин поставил Берия на должность первого заместителя наркома Ежова — с целью его последующей замены. Кстати, Берия был поставлен на место Фриновского, который лично подписал ордер на арест Ландау. Столь высокий уровень подписи был необычен. Сейчас он означал, что пересмотр дела будет особенно труден. «Шарашки» были созданы приказом Берия от 10 января 1939 г. об организации в НКВД Особого технического бюро. В такое учреждение в начале 1939 г. был переведен, в частности, Ю.Б. Румер, арестованный вместе с Ландау. Скорее всего именно получение Капицей информации о только что созданной спецтюрьме для ученых, в которой им дали возможность работать по военно-техническим заданиям правительства в гораздо лучших условиях, чем в обычной тюрьме, и побудило Петра Леонидовича снова попытаться спасти Ландау — хотя бы путем перевода в такое учреждение.

Немаловажный момент, который упускают из виду в книгах о Ландау. П.Л. Капица пишет не просто второе письмо в Кремль с напоминанием о своей просьбе. Он пишет Молотому после того как произошла смена руководства НКВД. Ведь Ландау был арестован при Ежове, и тогда же Капица отправил первое письмо в Кремль. Но в ноябре 1938 г. наркомом стал Берия, Ежов был отодвинут от руководства наркоматом, а в апреле 1939 г. он был арестован. Поняв, что настал благоприятный момент, Капица и пишет Молотову. Для современников перемены в НКВД, начавшиеся с 1939 года, были весьма существенные. По словам историка Е.А. Прудниковой, началась «бериевская реабилитация»; «...за 1939 г. было освобождено: из лагерей <в основном политических заключенных> 223 600 человек,  {123}  а из колоний <в основном уголовников с малыми сроками> 103 800 человек. <...> А всего в 1937-1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что по нашим прикидкам мы получаем следующее: до начала войны было освобождено около тридцати процентов заключенных в годы ежовских репрессий» [Прудникова, 2005. С. 125].

Реакция властей на письмо Капицы Молотову была положительной, и даже с превышением относительно его просьбы. Через несколько дней после отправки письма Капицу пригласили в НКВД к заместителю наркома В.Н. Меркулову. Присутствовал также Б.З. Кобулов (оба были расстреляны в 1953 г. как ближайшие сотрудники Берия). Дальнейшее описывается по устным рассказам самого Капицы. (Петр Леонидович умер в 1984 г., ничего на эту тему публиковать не мог, рассказывал только ближайшему окружению, в частности, Е.М. Лифшицу, от которого этот пересказ я раньше и слышал. Он совпадает с тем, что годы спустя было опубликовано в ряде книг, в частности, у Е.Л. Фейнберга [1998].)

«Когда он вошел в огромный кабинет, то <...> на отдельном столе лежали тома следственных дел Ландау и других. В разных местах они были проложены закладками, и Капице было вежливо предложено ознакомиться с материалом, чтобы убедиться, что Ландау действительно виновен. Но здесь проявился весь Капица — его мудрость и характер: он категорически отказался читать эти “Дела”. Никакие уговоры не помогали. Понятно, почему он так поступил. Во-первых, он, конечно, понимал, что пытками можно было выколотить из Ландау любое, самое нелепое признание, например, что он гитлеровский, или английский, или, скажем, боливийский шпион... Доказать, что это самооговор, было бы невозможно, но даже если бы <...> ему предъявили что-нибудь почти невинное, например, действительно добытые признания во вредительстве (дискредитация диамата и стремление разделить УФТИ на два института), о которых Капица, конечно, не знал, то он был  {124}  бы втянут в нескончаемый спор о правомерности признания этого преступлением, о степени необходимого наказания и т.п. Все это сразу отпало благодаря твердости Капицы. Многочасовые уговоры не помогли. Но, очевидно, вопрос об освобождении Ландау уже был предрешен, и, разумеется, предрешен Сталиным.1 Все кончилось тем, что Ландау был выдан Капице под его ответственность, под расписку» [Фейнберг, 1999. С. 291] (текст расписки см. в Приложении).

Итак, Капица не испугался риска «пойти на грозу» в 1938 и 1939 годах, поставить перед Сталиным вопрос об освобождении «врага народа», делать это не пресмыкаясь, а потом еще и напоминать, получив в ответ молчание.

Ландау всегда понимал, как многим он обязан Капице. И.М. Халатников пишет: «Капица не был особенно деликатным человеком, и иногда отпускал грубые шутки если не в адрес Ландау, то в адрес теоретиков вообще.2 На ученом совете часто говорил: “Спроси теоретика и сделай наоборот”. Мне казалось, что подобные шутки недопустимы в присутствии Ландау, но Дау на них не реагировал, говоря: “Капица спас мне жизнь, поэтому я не могу на него обижаться” [Воспоминания..., 1988. С. 280]. Совсем иначе считала жена Ландау. Испытывая обиду к Капице — очевидно потому, что догадывалась, как он ее по-человечески оценивает — в своей книжке она написала: «Кентавр есть кентавр!3 Получеловек, полускотина. С этим давно согласились все ведущие физики Советского Союза. Когда Капица писал свою статью о Ландау для сборника биографий Лондонского королевского общества, <...> меня наделил образованием пищевика, хотя я окончила университет» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 94].

Вышедшего из тюрьмы Ландау встретил его близкий друг Михаил Адольфович Стырикович (будущий академик-энергетик).  {125}  Ландау, отпущенный на поруки, не был ограничен в передвижении. Вместе со Стыриковичем они поехали в Ленинград, и там Ландау остался на попечении сестры Софьи. «В Ленинграде в тихой обстановке забота сестры и друзей делали свое дело, и Дау стал постепенно приходить в себя. Вскоре он вернулся в Москву, начал работать <...>. Но его моральная твердость <...> осталась несломленной, и это проявлялось во многом. Например, в том, что он систематически переводил деньги находившемуся в ссылке Ю.Б. Румеру» [Воспоминания..., 1988. С. 228]. (Пройдет 10 лет, и Ландау откажется принять для временного проживания у себя в Москве сестру Софью с дочерью Эллой. Это приведет к их разрыву на пару лет. Разрыву, который Ландау удастся сгладить после больших усилий. Эту историю описала Э.Рындина [2004, № 7]; см. также Главу 8).

Об изменениях в Ландау после тюрьмы вспоминает Е.Л. Фейнберг: «Я никогда не расспрашивал Ландау о подробностях его ареста и пребывания в тюрьме. <...>. Но видно было, как он изменился, — стал тихим и более осторожным. Это был не только страх за себя, но и чувство ответственности перед Капицей, поручившимся за него. Что было внутри, я сказать не могу. <...> Могу только припомнить один эпизод, поясняющий кое-что. В 1947 г., когда уже развернулась антисемитская кампания («против безродных космополитов»), в газетах, что ни день, печатались статьи с “разоблачениями”, в частности, связывающие этот “грех” с “низкопоклонством перед заграницей” и “замалчиванием роли отечественных ученых”. В октябре в “Литературной газете” в таком “замалчивании” был обвинен В.Л. Гинзбург. Это грозило развернуться в кампанию с очень плохими последствиями. Было составлено протестующее письмо, которое стали подписывать физики-академики. Я пошел за подписью к Ландау. Он прочитал, задумался и сказал <...>: “Я, конечно, трус, но в этом случае, пожалуй, большой опасности нет”. И, подправив кое-что в тексте, подписал. Замечу, что другой физик, тоже отсидевший в конце 30-х годов некоторое время в тюрьме, долго  {126}  убеждал меня, что он не боится подписать, вилял, но не подписал. До своего тюремного опыта Дау, я уверен, не назвал бы себя трусом» [Фейнберг, 1999. С. 292].

В.Л. Гинзбург так описывает состояние послетюремного Ландау: «Заслуги Капицы в спасении Ландау бесспорны и заслуживают самой высокой оценки. К сожалению, Капица не понимал, что сказанное не дает ему права обращаться с Ландау весьма грубо, чему я сам был свидетелем. На обращенный к Ландау вопрос, как же он может терпеть такую грубость, он отвечал: “Капица перевел меня из отрицательного состояния в положительное, и поэтому я бессилен ему возражать”. Вообще Ландау часто заявлял, что после тюрьмы он “стал христианином”, т.е., насколько я понимаю, не станет бороться с начальством и т.п. К счастью, тюрьма не сломила его как физика» [Гинзбург, 2003. С. 288].

О сильном смягчении протестного поведения освобожденного Ландау его жена приводит следующий пример, рассказанный ей самим Ландау. «Вот и Отто Юльевич Шмидт присылал мне на отзывы свои научные труды по математике, в которых, кроме математических ошибок, никакой науки не было. Я его очень уважал как великого и смелого путешественника, старался в самой деликатной форме ему объяснить его ошибки. Он плевал на мои отзывы, печатал свои математические труды и получал за них Сталинские премии. После тюрьмы я из “язычества” перешел в “христианство” и разоблачать Шмидта уже не мог» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 90].


 {127} 

Глава 4. Термоядерная

— А войны никогда не будет? — спрашивает Таня.

— Нет, — убежденно отвечает Дау. — Физики оказали человечеству огромную услугу: они изобрели оружие столь страшное, что война стала невозможной: от победителя тоже мокрое место останется.

Из разговора Ландау с медсестрой Таней
в больнице в середине 1960-х гг.
1


Я думаю, что с тех пор. как у России есть термоядерное оружие, атомная война совершенно исключена.

П.П. Капица2


Я могу категорически утверждать: сделанное Ландау было в Советском Союзе не под силу больше никому.

И.М. Халатников.3


Предсказание

С
талин и Берия не ошиблись в Ландау, выдав его на поруки Капице в апреле 1939 г. Ландау больше не предпринимал никаких общественных акций против вождя и его режима. Но самое главное: он оказал, хотя и вынужденно, Сталину и советской стране помощь огромного значения — принял участие в Атомном проекте СССР. При этом вес личного вклада Ландау потянул на две Сталинские премии и Золотую Звезду Героя. Ее Ландау иногда носил, не без гордости демонстрируя окружающим, в особенности дамам, чиновникам и работникам сферы обслуживания. Об атомных делах и людях, с которыми соприкасался Ландау на этой почве в 1947—1953 гг., и пойдет рассказ в этой главе.

Ландау, вероятно, был одним из первых физиков, кто дал правильный прогноз о возможности использования  {128}  ядерной энергии. Вот как описывает разговор с ним на эту тему известный английский теоретик, сэр Рудольф Пайерлс, друг юности Ландау по Ленинграду, ставший одним из руководителей британского проекта атомной бомбы:

«Во время одного из моих визитов в 1934 г. мы совершили пеший поход по Сванетии на Кавказе с ним и его другом. <...> Друг Ландау, инженер <М. А. Стырикович, будущий академик, крупнейший инженер-энергетик. — Прим. Б.Г.>, спросил его: “Что там с атомной энергией? Что это — научная фантастика или реально существующая возможность?” Без малейших колебаний Ландау ответил: “Это сложная проблема. Есть такие ядерные реакции, при которых высвобождается больше энергии, чем поглощается. Если попытаться бомбардировать ядра заряженными частицами, точность попадания будет мала, поскольку частицы должны пройти большой путь до встречи с ядром. На этом пути они тормозятся электрическим взаимодействием с атомными электронами. Поэтому только малая доля частиц достигает ядра и выделяемая энергия чрезвычайно мала по сравнению с энергией, требуемой на ускорение тех частиц, которые не попадают в ядро. С нейтронами же дело обстоит иначе, поскольку они не замедляются “трением”, а летят, пока не встречаются с ядром. Но до сих пор единственным известным нам способом производства нейтронного пучка является бомбардировка ядер заряженными частицами, поэтому мы опять возвращаемся к той же самой проблеме. Если же кто-нибудь однажды найдет реакцию, при которой нейтроны порождают вторичные нейтроны, проблема будет решена”. Удивительное предвидение, высказанное в 1934 г. — лишь два года спустя после открытия нейтрона!» [Воспоминания..., 1988. С. 190].

А вот слова П.Л. Капицы, сказанные на ту же тему в 1938 г.: «Скоро или нескоро получим урановую энергию — зависит от того, какую мы приложим энергию для овладения энергией урана. Выделим много средств, людей, материалов, сконцентрируем на этой теме основные  {129}  силы, — результат будет скорый, а — нет, так и будет нет. Я — инженер и привык к любой сложной проблеме подходить по-инженерному» [Создание первой советской ядерной бомбы, 1995. С. 35].


В 1940—50 гг. в работах по Атомному проекту СССР не последнюю роль сыграли ученые из УФТИ, в котором в 1930-е гг. проводились исследования на уровне мировой новизны благодаря «ленинградскому десанту», состоявшему из физиков научных школ Иоффе, Френкеля и Ландау. Научный сотрудник УФТИ B.C. Шпинель даже стал сообладателем авторского свидетельства на изобретение советской атомной бомбы, хотя заявлялся и неверный принцип. Он, вместе с другим сотрудником УФТИ Массовым, еще до войны писал письма в Наркомат обороны о возможности создания «уранового боеприпаса» большой разрушительной силы [Ранюк, «Дело УФТИ»].

Некоторые работники УФТИ позже приняли непосредственное участие в Атомном Проекте уже как сотрудники других институтов — в частности, это были А.И. Лейпунский (бывший директор УФТИ) и Л.Д. Ландау, а также харьковские ученики последнего — Е.М. Лифшиц (из Института физпроблем) и А.С. Компанеец (из Института химфизики).

УФТИ здесь упомянут не только в контексте с предыдущей главой, но и потому что еще в 1932 г., на заре ядерной эры, здесь произошло первое в СССР важнейшее экспериментальное событие из области ядерной физики — произведена искусственная реакция расщепления ядра атома. Это был атом лития, разбитый на ускорителе (К.Д. Синельников, А.И. Лейпунский, А.К. Вальтер, Г.Д. Латышев). Данное событие символизировало тот факт, что советская экспериментальная ядерная физика догоняла лучшие ядерно-физические лаборатории развитых стран Запада. Такое событие заслуживало того, чтобы институт рапортовал о нем самому Сталину. Приведем текст этого рапорта — как иллюстрацию духа и стиля сталинской эпохи:  {130} 

«Украинский физико-технический институт в Харькове в результате ударной работы к XV годовщине Октября добился первых успехов в разрушении ядра атома. 10 октября высоковольтная бригада разрушила ядро лития. Работы продолжаются».

Об этом вспоминает академик А.Ахиезер: «В Политехническом музее в Москве была организована выставка, на которой демонстрировалась эта работа. Выставку посетил Сталин, который спросил: “Какая может быть польза от расщепления ядра?” Разъяснявший работу не мог, естественно, знать тогда о возможности использования ядерной энергии — для этого еще не пришло время. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как сказать: “А какая польза была от открытия электрона?” Сталину ответ, видимо, не понравился, и он лишь сказал: “Когда я учился в духовной семинарии, нас учили, что на вопрос нельзя отвечать вопросом”...» [Воспоминания..., 1988. С. 47]. Если бы товарищ, отвечавший товарищу Сталину, знал, что 20 лет спустя термоядерная реакция с участием ядер именно лития (предложенная В.Л. Гинзбургом) станет основной в первой советской «водородной» бомбе!

В начале 1941 г. Л.Д. Ландау выдвигался на выборах в члены-корреспонденты Академии наук. Представление ему тогда дал академик В.А. Фок. К отзыву Фока о научных достижениях Ландау присоединился Капица. М.В. Фок писал, в частности, следующее.

«Характерной особенностью научного творчества Л.Д. Ландау является его блестящая физическая интуиция, позволяющая ему при изучении каждого физического явления охватывать самые существенные факторы и создавать качественную картину явления. Наряду с этим Л.Д. Ландау прекрасно владеет математикой и умеет пользоваться ею для формулировки и решения физических задач. При этом его интересует главным образом качественная сторона задачи» [Фок, 1990, с. 415].

В этот раз Ландау не был избран. Зато в 1946 г. его избрали сразу в академики минуя ступень член-корра. Этого в  {131}  Академии Наук СССР не случалось почти никогда. Но тремя годами раньше таким же образом был избран И.В. Курчатов. Очевидно, в случае с Ландау также немалую роль сыграла поддержка властей, так как со второй половины 1946 г. Ландау был подключен к «важным специальным работам по заданию правительства» — к расчетам атомной бомбы.

История начала американского и Советского Атомных проектов теперь хорошо известна и описана во многих книгах [например: Юнг, 1960; Создание..., 1995; Пестов, 1995]. Американский проект начали осуществлять в 1939 г., после обращения А.Эйнштейна к президенту США Ф.Рузвельту с письмом, которое поддержали другие ведущие физики мира: Э.Ферми, Л.Сциллард, Э.Теллер, В.Вайскопф, Ю.Вигнер. Советский проект был инициирован с одной стороны физиком-ядерщиком Георгием Флеровым, неоднократно обращавшимся с подробными письмами к Сталину, с другой стороны (что, по-видимому, было более весомым) советскими разведданными об успешно продвигающейся работе по атомной бомбе в Англии (в первую очередь) и США. Было бы неуместным здесь углубляться в общеизвестные подробности этих гигантских проектов. Все же, стремясь не слишком выходить за рамки событий, связанных непосредственно с Ландау, приведем попутно хотя бы краткие сведения о главных руководителях Советского Атомного проекта — для того чтобы у читателя сложилось более целостное впечатление обо всей этой важнейшей теме жизни страны и героев данной книги в 1943-1953 гг. Конечно, каждому из великих создателей советской атомной и водородной бомб — И.В. Курчатову, Ю.Б. Харитону, Я.Б. Зельдовичу, А.Д. Сахарову, И.Е. Тамму — посвящены отдельные книги, однако тиражи их невелики (порядка нескольких тысяч) и в наши дни их зачастую непросто достать. Широкая публика знает о роли в Атомном проекте Курчатова, а в термоядерном проекте — Сахарова. Сравнительно немногие знают о Харитоне, Зельдовиче и Тамме. Почти никто ничего не знает о роли Ландау.


 {132} 

Руководители Атомного проекта

Работы по Атомному Проекту в СССР начались с 1943 г. От Правительства их вначале курировал В.М. Молотов — зампредсовнаркома, т.е. заместитель Сталина в правительстве. Заместителем же Молотова как куратора Атомного проекта был Берия. 12 февраля 1943 г. постановлением Государственного Комитета обороны (ГОКО) СССР был создан центр по разработке атомного оружия — свехсекретная Лаборатория № 2, позже переименованная в Лабораторию измерительных приборов Академии наук (ЛИПАН) — будущий Институт атомной энергии имени И.В. Курчатова.


Справка: Игорь Васиньевич Курчатов (1903—1960) — советский физик, академик, трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954) и четырежды лауреат Сталинских премий (1942, 1949, 1951, 1954). Наивысшие государственные награды заслужил как научный руководитель Атомного проекта СССР. Родился в г. Сим, Челябинской обл. Окончил Крымский университет (1923). В 1925—42 гг. работал в Ленинграде в ЛФТИ. В 1920-х — начале 30-х гг. провел фундаментальные исследования сетнетоэлектричества и полупроводниковых эффектов. С 1932 г. переключился на ядерную физику, разработку первых советских ускорителей, в т.ч. циклотрона (1937), и на нейтронную физику. Первооткрыватель ядерных изомеров. Доказал наличие эффекта захвата протона нейтроном и вычислил сечение захвата, на основании чего позднее была развита теория дейтрона (ядра дейтерия). С 1939 г. работал над проблемой деления тяжелых ядер. В 1940 г. выяснил возможность цепной ядерной реакции в уране. В 1941 г. решил совместно с А.П. Александровым проблему противоминной защиты кораблей. 10 марта 1943 г. профессор Курчатов назначен руководителем Лаборатории № 2, а в сентябре 1943 г. па сессии Академии наук СССР избран академиком. Поступила рекомендация из ЦК (лично от Сталина) сделать это к порядке исключения, минуя ступень члена-корреспондента.  {133} 


Рассказывает Ю.Б. Харитон: «Руководителя атомного проекта выбирал нарком высшей школы Кафтанов. Он пригласил к себе группу академиков на обсуждение кандидатуры. Рассматривались кандидатуры Вернадского, Хлопина, Иоффе, Капицы. Иоффе предложил Кафтанову Курчатова. Сталин одобрил эту кандидатуру <...>. Однажды в 1943 году мне позвонил Курчатов и предложил встретиться. Мы встретились. Он говорит: “Будут разворачиваться исследования по созданию ядерного оружия. Предлагаю вам заняться атомной бомбой”» [Голованов, 2002. С. 175].

Об особых качествах И.В. Курчатова так рассказывает А.Б.Мигдал: «Чиновники Курчатова очень боялись: он всегда проверял, выполнены ли его указания. Поэтому вставлять палки в колеса, как правило, они не решались <...>. Когда после смерти Курчатова его место занял Анатолий Петрович Александров, первое время казалось, что ничего не должно измениться. А.П. приобрел все внешние атрибуты власти, бывшие у Курчатова, включая членство в ЦК <...>. Изменилась лишь одна “деталь”: в отличие от своего предшественника, А.П. редко проверял выполнение своих решений и не “снимал головы” за прямое нарушение. Чиновники Института <атомной энергии> и “Средмаша” (головного министерства) быстро это поняли и саботировали те распоряжения, которые им не нравились» (Воспоминания..., 2003. С. 80).


Справка: Юлий Борисович Харитон (1904—1996) — советский химико-физик, академик (1953). Родился в Петербурге. Окончил Ленинградский Политехнический институт (1925). С 1921 г. работал в ЛФТИ. В 1926—28 гг. стажировался в Кавендишской лаборатории у Резерфорда (вместе с Капицей). С 1931 г.— в Институте химической физики. Считал себя учеником Э.Резерфорда и Н.Н. Семенова. Основные научные труды — по физике горения и взрыва. В 1939-41 гг. впервые показал (совместно с Я.Б. Зельдовичем) осуществимость цепной реакции деления урана и дал оценку его критической массы. Главный конструктор КБ-11, преобразованного позже во ВНИИ экспериментальной физики (ВНИИЭФ), сверхсекретный центр но разработке атомной бомбы в Арзамасе-16.  {134}  Научный руководитель ВНИИЭФ с 1980-х гг. Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954), лауреат Ленинской (1956) и трех Сталинских премий, Золотой медали имени М.В. Ломоносова. Жизни и работе Ю.Б. Харитона посвящен сборник воспоминаний «Жизнь длиною в век» [2005].


Вот, что сам Ю.Б. Харитон рассказывал о себе: «Я занимался процессами детонации и динамики взрыва, поведением вещества при высоких давлениях. Я обнаружил (и это одна из самых важных вещей, которые мне удалось сделать) тот предельный размер, при котором успеет возникнуть реакция до того, как вещество разлетится <...>. Мы с Зельдовичем еще до войны занимались теорией процессов, происходящих при ядерном взрыве. В последней работе, которую мы сделали перед войной, мы грубо оценили, что 10 кг урана-235 достаточно для критической массы. Мы ошиблись в 5 раз!1 Но эта ошибка вселяла в нас уверенность: не столь уж много!» [Голованов, 2002].

А вот что о подробностях назначения Харитона на пост Главного конструктора атомной бомбы рассказывал мне в 1970-х С.Б. Ратнер, аспирант Харитона в 1940-е годы. Замечу, что, возможно, рассказ этот неточен в деталях (имя Харитона в те годы нельзя было громко произносить, не то что писать его биографии!). Тем не менее, привожу то, что слышал лично от рассказчика (это был мой отец). Последний, в свою очередь, слышал приблизительно такой рассказ от Таты Харитон (дочери Ю.Б. Харитона) и ее мужа Юрия Семенова (сына Н.Н. Семенова), с которыми был дружен.

Вроде бы Л.П. Берия и И.В. Сталин были сначала против кандидатуры Харитона по трем причинам: беспартийный, еврей, имеет ближайших родственников за границей (отца, который был в начале века видным членом партии кадетов, и родную сестру). Но Курчатов обратился лично к Сталину с просьбой утвердить кандидатуру Харитона. Он выставил три свои причины: «(1) Харитон — единственный крупный физик в СССР, который одновременно является специалистом в трех областях физики и химии: ядерной физике, химии и физике взрывчатых веществ и в кинетике разветвленных цепных  {135}  реакций; (2) Харитон — в высшей степени покладистый и законопослушный человек, я за него ручаюсь; (3) Харитон — мой старый друг, я ему полностью доверяю и мне с ним будет легко работать». Сталин и Берия утвердили Харитона.

А вот что рассказал об опасности, угрожавшей Харитону уже позже, в начале 1950-х гг., сын Берия — Серго (Главный конструктор советской противозенитной ракеты): «В свое время Юлия Борисовича дважды пытались отстранить от работ, связанных с созданием ядерного оружия, и даже обвиняли в шпионаже. Были люди, которые с самого начала не хотели, чтобы Харитон занимался научной деятельностью <...>. К счастью, тогда все обошлось, и академик Харитон продолжил работу. А спустя несколько лет, отец к тому времени уже не имел и косвенного отношения к органам безопасности, его вызвал Сталин.

— Это материалы на Харитона... Убеждают меня, что английский шпион... Что скажешь?

Не берусь точно утверждать, кто именно возглавлял тогда госбезопасность — Абакумов или Игнатьев — но “дело” было состряпано в этом ведомстве. Материалы на Харитона были собраны и представлены Сталину. А коль ядерный проект курировал отец, Сталин вызвал его. Отец хорошо помнил предыдущие попытки “убрать” Харитона. И не особенно удивился, что вновь зашел разговор о его работе на английскую разведку.

— Все люди, которые работают над этим проектом, — сказал отец, — отобраны лично мною. Я готов отвечать за действия каждого из них. Не за симпатии и антипатии к советскому строю, а за действия. Эти люди работают и будут честно работать над проектом, который нам поручен. <...> А насчет Харитона могу сказать следующее, — доложил отец. — Человек это абсолютно честный, абсолютно преданный тому делу, над которым работает, и на подлость, уверен, никогда не пойдет.

Отец изложил свое мнение в письменной форме и отдал бумагу Сталину. Иосиф Виссарионович положил ее в сейф.

— Вот и хорошо, будешь отвечать, если что...

— Я головой отвечаю за весь проект, а не только за  {136}  Харитона, — ответил отец» [Берия, 1994; Прудникова, 2005. С. 204).


Первым, кого Ю.Б. Харитон привлек к Атомному Проекту, был его друг по Институту химической физики Я.Б. Зельдович. Еще в 1939 г. Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович выполнили одну из ключевых теоретических ядерно-физических работ — показали возможность деления атома урана-235 при попадании в него нейтрона и испускания при этом новых нейтронов. Вспомним, что как раз реакцию такого типа имел в виду Ландау, когда отвечал Пайерлсу о возможности получения энергии из атомных ядер (см. в начале этой Главы). Оказывается, при делении атома возникают не только крупные осколки, но и несколько вторичных нейтронов, которые, попадая в свою очередь в другие ядра урана, выбивают из них один или несколько нейтронов с излучением энергии — и так далее в геометрической прогрессии. Последнее и есть условие цепной реакции со взрывом. Значит, взрыв можно осуществить! При лавинообразной цепной реакции выделяется огромная энергия излучения. Оно появляется прежде всего за счет перехода небольшой части массы исходных ядер в излучение фотонов — дело в том, что суммарная масса осколков при делении ядра немного меньше массы самого ядра (дефект массы).


Справка: Яков Борисович Зельдович (1914—1987) — советский физик-теоретик, академик АН СССР, член Лондонского Королевского общества, трижды Герой Социалистического Труда (1949,1953, 1956 за создание советских атомной и водородной бомб), лауреат Ленинской (1957) и четырех Сталинских премий (1943, 1949, 1951, 1953), награжден Золотой медалью им. И.В. Курчатова (1977). В 1943—1965 гг. занимался химико-физическими и физико-теоретическими исследованиями процессов горения и взрыва. С самого начала — в Советском Атомном Проекте. В Арзамасе-16 был Главным теоретиком ядерного оружия, работая в паре с Ю.Б. Харитоном. С 1965 г. заведующий отделом в институте прикладной математики (у М.В. Келдыша), одновременно — профессор  {137}  физического факультета МГУ, заведующий отделом релятивистской астрофизики в Государственном астрономическом институте им. П.К. Штернберга. В 1983—1987 гг. — заведующий теоротделом в Институте физпроблем (у П.Л. Капицы) на должности, которую до него много лет занимали сначала Л.Д. Ландау, а затем И.М. Лифшиц.


Яков Борисович не был непосредственным учеником Ландау, не сдавал ему теорминимума. Примечательны следующие сравнительные взаимооценки Ландау и Зельдовича. Однажды Ландау сказал Зельдовичу: «Мне неизвестен ни один физик, исключая Ферми, который обладал бы таким богатством идей, как Зельдович» [Знакомый..., 1993. С. 125]. Но себя Ландау ставил выше. На пожелание Зельдовича, навестившего его после автокатастрофы: «Выздоравливайте скорее и становитесь прежним Ландау» ответ был: «Не знаю, стану ли я прежним Ландау, но Зельдовичем уж наверняка стану» [Ландау-Дробанцева, 2000]. Как мы знаем, Ландау ошибся. К сожалению.

В свою очередь, в статье «Воспоминания об Учителе» Зельдович оценивал себя в теоретической физике ниже, чем Ландау, и называл последнего своим Учителем с большой буквы: «Если взять все работы Дау вместе “по интегралу”, да еще если учесть его влияние на физику в целом благодаря курсу “теоретическая физика” и личному общению, то Дау несомненно принадлежит к высшему классу» [Воспоминания..., 1988. С. 130].


Но вернемся к историческим событиям, произошедшим во второй половине 1945 года. С осени 1945 г., т.е. после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки 6 и 9 августа 1945 г., на Атомный проект СССР были брошены основные силы и средства страны, не оправившейся от страшных последствий войны. Лишь в условиях абсолютной диктатуры, полной мобилизации и жертв всего народа такой проект был осуществлен в невообразимо короткие сроки — всего за 6 лет с момента его начала и 4 года после первых американских атомных взрывов в Неваде и Японии.  {138} 

Один из активных участников Атомного проекта СССР академик И.М. Халатников сказал в своем интервью Г.Е. Горелику: «Сталин начал проект с важнейшего дела — поднял престиж учёных в стране. И сделал это вполне материалистически — установил новые зарплаты. Теперь профессор получал раз в 5—6 раз больше среднего служащего. Такие зарплаты были определены не только физикам, а всем учёным со степенями. И это сразу после войны, когда в стране была ужасная разруха! <...> Престиж учёных в обществе так или иначе определяется получаемой заработной платой. Общество узнаёт, что учёные высоко ценятся. Молодёжь идёт в науку, поскольку это престижно, хорошо оплачивается, даёт положение» [Халатников, 1993].

20 августа 1945 г. вышло за подписью И.В. Сталина Постановление Государственного Комитета Обороны СССР № ГОКО-9887 сс/оп.1 Помещаем пункт первый Постановления о составе Спецкомитета (копию всего Постановления см. во вклейке, а также в кн. [Пестов, 1995, вклад, между С. 160—161].

«1. Образовать при ГОКО Специальный Комитет в составе

т.т. Берия Л.П. (председатель), Маленков Г.М. <от партаппарата ЦК ВКП(б)>, Вознесенский Н.А. <от планово-финансовых органов правительства> Ванников Б.Л. <нарком боеприпасов — от оборонной промышленности, зампредседателя Спецкомитета>, Завенягин А.П. <заместитель наркома НКВД, ведавший всеми промышленно-строительными предприятиями и их инфраструктурой в НКВД, включая ГУЛаг>, Курчатов И.В. <научный руководитель всего комплекса работ, Капица П.Л. <предполагаемый «главный производитель» научных работ по физике>, Махнев В.А. <генерал, референт и правая рука Берия>, Первухин М.Г. <Зампредсовнаркома — для координации работ со всеми наркоматами>».


Одновременно при Спецкомитете был создан Технический  {139}  совет, состоявший в основном из ученых в составе: Ванников Б.Л. (председатель), Алиханов А.И. (физик-ядерщик, по слухам, «дублер» Курчатова), Вознесенский И.Н. (ученый-машиностроитель, умер в 1946), Завенягин А.П., Иоффе А.Ф., Капица П.Л. (двое последних в ту эпоху фактически возглавляли советскую физику, Кикоин И.К. (физик, занимавшийся разделением изотопов урана), Курчатов И.В., Махнев В.А., Харитон Ю.Б. (Главный конструктор атомной бомбы), Хлопин В.Г. (ведущий радиохимик страны). Также было создано Первое Главное Управление (ПГУ) при Совнаркоме СССР с функциями министерства, ставшего затем знаменитым Минсредмашем во главе сначала с А.П. Завенягиным, а позже В.А. Малышевым и Е.П. Славским.

Стремясь к исторической правде насчет роли Лаврентия Павловича Берия в Атомном проекте СССР, приведем несколько мнений и примечательных эпизодов из рассказов о нем ведущих ученых-атомщиков.

Сын Берия Серго пишет: «После освобождения из тюрьмы1 мне, к сожалению, всего лишь дважды довелось встречаться с Игорем Васильевичем Курчатовым. Мы много говорили и о роли моего отца в создании ядерного оружия <...>. Тогда и узнал от Игоря Васильевича, как его, Бориса Львовича Ванникова и многих ученых, участвовавших вместе с моим отцом в реализации ядерного проекта, вызывали к себе Маленков и Хрущев и требовали: “Дайте показания на Берия! Партии необходимо показать его злодейскую роль!” Как и Курчатов, большинство ученых, знавших отца по совместной работе многие годы, в этом спектакле участвовать отказались <...>. Пожалуй, единственное, в чем им пришлось уступить, так это не предаваться публичным воспоминаниям. <...> Игорь Васильевич сказал прямо: “Если бы не он, Берия, бомбы бы не было”» [Берия Серго, 1994. С. 305].

Академик Ю.Б. Харитон: «Берия, надо сказать, действовал с размахом, энергично, напористо. Часто выезжал на объекты, разбирался на месте, и все задуманное обязательно  {140}  доводилось до конца. Никогда не стеснявшийся нахамить и оскорбить, Берия был с нами терпим и, трудно даже сказать, крайне вежлив. Если интересы дела требовали пойти на конфликт с какими-либо идеологическими моментами, он, не задумываясь, шел на такой конфликт. Если бы куратором был Молотов, таких впечатляющих успехов, конечно, не было бы...» [Создание..., 1995].


Академик Андроник Петросьянц, многолетний министр, возглавлявший в 1970-х гг. Главатом СССР: «Среди всех членов Политбюро и других высших руководителей страны Берия оказался наиболее подготовленным в вопросах технической политики и техники. Все это я знал не понаслышке, а по личным контактам с ним, по многим техническим вопросам, касавшимся танкостроительной и ядерной тематики. В интересах исторической справедливости нельзя не сказать, что Берия <...> сумел полностью оправдать доверие Сталина, использовав весь научный потенциал ученых ядерной науки и техники, имевшийся в нашей стране. Он придал всем работам по ядерной проблеме необходимый размах, широту действий и динамизм. Он обладал огромной энергией и работоспособностью, был организатором, умеющим доводить всякое начатое им дело до конца. Часто выезжал на объекты, знакомился с ходом и результатами работ, всегда оказывал необходимую помощь и в то же время резко и строго расправлялся с нерадивыми исполнителями, невзирая на их чины и положение. В процессе создания первой советской ядерной бомбы его роль в полном смысле была неизмеримой» (Прудникова, 2005. С. 205].

Профессор И.Н. Головин, первый заместитель Курчатова: «Берия был прекрасным организатором — энергичным и въедливым. Если он, например, брал на ночь бумаги, то к утру документы возвращались с резонными замечаниями и дельными предложениями. Он хорошо разбирался в людях, все проверял лично и скрыть от него промахи было невозможно...» [Пестов, 1995. С. 146]. Приведем со слов Головина остроумный пересказ об одной из его примечательных встреч  {141}  с Берия: «Однажды Берия приехал к нам в Курчатовский институт и Головин показывал ему какой-то прибор, поясняя его устройство. В конце показа Берия строго посмотрел на рассказчика, и, по словам Головина, “...по его глазам я понял, что он понял, что я понял, что он не понял. И я испугался”» [Воспоминания..., 2003. С. 129].

А вот что рассказывает о решающей роли Берия в создании ядерного центра в Дубне академик-радиофизик А.Л. Минц: «Мы объезжали окрестности Москвы, изучали геологические условия и множество других существенных факторов. В конце-концов остановились на двух возможных пунктах: район Крюкова — в 40 км от Москвы, и район теперешней Дубны — в 130 км. На заседании Спецкомитета Берия высказался за удаленный район. “Из Крюкова, — сказал Берия, — научные работники будут все время ездить в Москву, а не работать”. Я настойчиво возражал ему, подчеркивая, в частности, что там нет ни железной дороги (и это затруднит строительство), ни достаточного обеспечения электроэнергией. “Ничего, — сказал Берия, — и дорогу построим, и электростанции”. Решили, конечно, так, как хотел Берия» [Фейнберг, 1999. С. 194].

«В первую очередь Берия забрал к себе в комитет собственные натасканные им структуры — Главное управление лагерей промышленного строительства и Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий. В первом насчитывалось 103 тысячи заключенных, во втором— 190 тысяч. Также к проекту были подключены военно-строительные части МВД. Командовал всей этой махиной заместитель наркома внутренних дел по строительству А.П. Завенягин. Подключение к работе Спецкомитета структур бериевского ведомства, им самим выпестованных и с ним сработавшихся, позволило сходу набрать невероятный темп» [Прудникова, 2005. С. 195 — цит. по книге Жореса Медведева «Неизвестный Сталин» (М., 2002. С. 170)].

Этим структурам были предоставлены беспрецедентные полномочия. Задания, подписанные Курчатовым и Харитоном, шли немедленно на исполнение, без заранее составленных  {142}  планов и утвержденных смет расходов. Оплата расходов проводилась по фактическим затратам, чего в СССР не было нигде. «Нам давали все»,— вспоминал Харитон. Армия заключенных ГУЛага добывала и перерабатывала радиоактивную руду, строила спецгородки, комбинаты, полигоны. Началось строительство ядерных центров в г. Саров (Арзамас-16), промышленного реактора для наработки плутония на Урале (Челябинск-40), создание предприятий по поиску, добыче и переработке урановых руд, выплавке металла, разделения его изотопов (один лишь завод для выделения урана-235 методом газовой диффузии потреблял такую же электроэнергию, как 100-тысячный город), строительство комбинатов для выделения и очистки плутония.

Под кураторством Берии параллельно велась разведывательная работа. Причем в высшей степени результативно — это описано во многих книгах (см. например, (Берия Серго, 1994; Пестов, 1995]). Чертежи американской атомной бомбы были добыты одним из видных и хорошо информированных физиков-ядерщиков Клаусом Фуксом, который работал в группе британских физиков под руководством Рудольфа Пайерлса, друга Ландау. КБ-11 Харитона делало бомбу по этим чертежам. Таково было указание Сталина и Берии: делать как можно быстрее, не отклоняясь от американского оригинала. Курчатов и Харитон были того же мнения. П.Л. Капица был против, он полагал, что под его руководством можно разработать оригинальный советский вариант атомной бомбы (об этом — чуть ниже). Но ученые в КБ-11 вели также и оригинальные поисково-конструкторские работы, в результате которых, после успешного испытания первой советской плутониевой бомбы, была изготовлена и испытана в 1951 г. вторая бомба, сделанная уже на уране-235. И она оказалась более эффективной.

А теперь стоит подробнее остановиться над характеристикой противостояния США—СССР в период между Хиросимой и первым советским ядерным испытанием, и постараться понять: почему у властей и у почти всех ученых-атомщиков действовал один и тот же императив — как можно быстрее прервать ядерную монополию США.  {143} 

Угроза американских атомных бомбардировок СССР буквально висела в воздухе в конце 1940-х-начале 1950-х гг. По прошествии более пятидесяти лет многие документы рассекречены. Стало известно, что «уже 4 сентября 1945 года, то есть на следующий день после официального окончания Второй мировой войны (!), в США был подписан Меморандум 329, который ставил перед американскими военными следующую задачу: “Отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и на контролируемой им территории” <...>. В списке советских городов, которые должны были разделить судьбу Хиросимы, были Москва, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Ленинград, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск и Ярославль — в то время в них проживало 13 миллионов человек. Планировалось также уничтожение Транссибирской магистрали <...> К середине 1948 года был составлен план “Чариотир”, согласно которому в первые тридцать дней планировалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов, в том числе 8 бомб на Москву и 7 на Ленинград. На втором этапе, который должен был продлиться еще два года, предполагалось сбросить на СССР еще 200 атомных и 250 тысяч обычных бомб. Оперативный план <...>, представленный комитету начальников штабов командующим американскими ВВС 21 декабря 1948 года, исходил уже из того, что война с Советским Союзом начнется до 1 апреля 1949 года. Американцев тоже поджимало время: по их расчетам СССР создаст свою атомную бомбу не ранее 1952—1955 годов, но советский министр иностранных дел Молотов уже в 1947 году во всеуслышание заявил, что атомное оружие не является тайной для Советов. Вот и гадай: блеф это или на самом деле так оно и есть...» [Прудникова, 2005. С. 197].

Еще определеннее высказался академик А.П. Александров, выдающийся ученый-атомщик, бывший Президент Академии наук СССР, трижды Герой Социалистического Труда. Этот в высшей степени компетентный и мудрый человек  {144}  сказал (дается точная запись его прямой речи): «У них <США> были рассуждения такие в журналах, я помню. Что вот, мол, немцы захватили всю Украину и значительную часть промышленной части России. И все-таки войну мы выдержали. Что, следовательно, мало уничтожить, допустим, там 80 городов, а надо уничтожить гораздо больше. И что к этому они еще, так сказать, не готовы. Вот в чем было все дело. Что они не могли начать войну, скажем, даже имея сотню бомб. Тогда у них могло быть их примерно около сотни. В 49, в 50 году у них должно было быть около сотни. Я когда-то считал это дело. Данные о том, сколько у них заводов, они публиковали. Это было ясно, мощности не были известны, но примерно можно было оценить. <...> американцы считают, что раньше 54 года нам ничего не создать, а примерно можно было ориентировочно сказать, что они войну развернут около 52 года. Потому что они уже начали накапливать бомбардировщики на этих базах. А просто содержать это дело было бы очень дорого. Так что видно было, что они в 52-м году шарахнут [Александров, 2002, с. 154].

И далее академик А.П. Александров высказался по этому вопросу еще более категорично: «<...> если бы американцы знали, что мы так близко подошли к осуществлению этой цели, знали бы, в каком масштабе у нас нарощены все эти усилия, то они бы тогда развязали войну немедленно. Малейшие сведения об этом, если бы они были достаточно достоверны, могли привести к развязыванию войны. Они, видимо, следили, как только могли, но по всем их представлениям об уровне нашей техники они считали, что это немыслимо. Бывает такой самогипноз» [Александров, 2002, с.156].

Еще можно заметить, что в конечном счете отказ развязать ядерную войну против СССР — как до, так и после появления советской бомбы — есть в большой степени личная заслуга Гарри Трумэна, президента США в 1945—53 гг. Он не отдал приказа об атомной бомбардировке СССР, хотя уже имел военный, политический и психологический опыт, отдав в 1945 г. такой приказ против Японии. Уже одно это, наверное, доказывает нетерпимость положения, когда развязывание атомной  {145}  войны зависит от решения (т.е. от состояния психики) всего одной персоны — тем более, что она постоянно находится под давлением окружения, искушаемого отсутствием у противника такого же оружия для ответного удара.

Достоверно известно, что командующий войсками ООН в Корее генерал Макартур однажды потребовал от Трумэна отдать приказ об атомной бомбардировке Северной Кореи и Китая в 1950-м году, когда американские и южнокорейские войска терпели жестокие поражения и почти сдали страну красным. Трумэн в ответ уволил Макартура из армии, но атомной войны не начал. До августа 1949 г. Трумэн понимал, что в ответ на первый американский атомный удар у огромной массы советских войск, стоявших в Германии, Австрии и других странах Европы хватит решимости, сил и времени, чтобы смести гораздо менее закаленные в боях западно-европейские и американские армии, стоявшие в Центральной и Западной Европе. А в прифронтовых операциях атомная бомба не поможет (не бросать же ее на окраины Вены, Берлина, Парижа). Да и в СССР правительство Сталина скорее всего уцелело бы в бункерах и не капитулировало, как правительство Японии. И как потом на практике оккупировать огромные разбомбленные русские территории, зараженные радиацией, как управлять остатками СССР? Поэтому по плану «Чариотир» и планировалось вести атомную войну не менее двух лет. А к этому общественное мнение в странах Запада не было готово. В общем, Гарри Трумэн проявил высшую историческую мудрость, пожалуй, еще не вполне оцененную историками и человечеством.


...Итак, Сталин и Берия сконцентрировали все ресурсы страны, чтобы как можно скорее, за несколько лет проскочить опасный для СССР временной интервал, когда США монопольно владели атомной бомбой. И они преуспели. Естественно, что отрицательный эффект появления бомбы у СССР также имел место. Ведь у Сталина сразу возросла его агрессивная самоуверенность. Как вспоминает дочь Я.Б. Зельдовича Марина Овчинникова, «отец, сокрушаясь, говорил,  {146}  что если бы Сталин не имел ядерной бомбы, он не развязал бы войны в Корее». В то же время Марина пишет, в известном смысле от имени поколений людей, помнящих те годы страха: <«...> хочу затронуть вопрос, который часто задают не жившие в то время люди, — о моральной ответственности ученых за создание советского атомного оружия. Для всех живших в то послевоенное время — время противостояния нашей страны и США, уже применившей атомное оружие в Хиросиме и Нагасаки, — существовала лишь единственная моральная ответственность — как можно скорее восстановить равновесие сил в мире» [Знакомый..., 1993. С. 80].

Наконец, еще одно соображение. Возможно, кто-то считает, что руководство США не стало бы развязывать мировой ядерной войны в принципе, по моральным соображениям. На это существует исторический контраргумент. По воспоминаниям американских историков и военных, выбор целей в Японии для атомной бомбардировки был «затруднен» тем, что почти все крупные города уже были сильно разрушены обычными бомбардировками. Эффект же от первых атомных бомбардировок стремились получить «в чистом виде». Оставались только Киото, Хиросима и Нагасаки. Президенту Трумэну не советовали бомбить Киото, так как это — древняя столица Японии, святой город, после его уничтожения было бы труднее управлять побежденной нацией. Оставались Хиросима и Нагасаки... Отсюда вытекает, что атомные взрывы над этими городами преследовали в первую очередь не непосредственную военную цель (к августу 1945 г. Япония уже была практически разбита) — а цель продемонстрировать всему миру появление единственной сверхмощной ядерной державы с функциями общемирового полицейского, устрашить — в первую очередь — могучий, но не ядерный сталинский Советский Союз. Абстрактные гуманизм и пацифизм при циничном выборе целей и отдании приказа о сбросе бомб мало что значили на стратегических весах мировой политики.

...Оценивая в целом соотношение положительного и отрицательного эффектов от появления в 1949 г. атомной бомбы у  {147}  СССР, Ландау, возможно, больше опасался усиления агрессивности со стороны Сталина. Но почти все другие ученые-атомщики были убеждены в том, что положительный эффект много важнее. И потому работали в сверхусиленном режиме. Например, академик Е.Л. Фейнберг вспоминает: «Известно, что наши физики-ядерщики работали на объектах с такой одержимостью, что не отвлекались даже на защиту диссертаций» (Фейнберг, 1999. С. 252]. Правда, существует, как это ни странно, опровержение высказанному наблюдению. Его сделал непосредственный участник Атомного проекта И.М. Халатников. В своем интервью он сообщил: «Физики, привлечённые к атомному проекту, имели право продолжать и свои мирные исследования — в отличие от американских специалистов, которые были изолированы от всего мира и на время полностью прекратили научную деятельность. За годы атомного проекта наша физика не потеряла позиций в науке. Например, в физике низких температур — Институт физпроблем как был лидером в мировой физике, так и остался. Мы печатали статьи в научных журналах, я сделал обе диссертации по физике низких температур — кандидатскую и докторскую». Еще удивительнее, что подобные ситуации имели место даже на объекте, в КБ-11. Историк С.С. Илизаров пишет: «Известно к примеру, что Н.Н. Боголюбова, находившегося в „заточении” в КБ у Харитона” (выражение И.Н. Головина) совершенно не интересовали инженерные и конструкторские, а также экспериментальные работы на „объекте” и, находясь там, большую часть времени он открыто использовал на собственные научные изыскания». Понятно, что подобное разрешение на «совместительство» ему могло быть дано только на уровне Берия.

Но вернемся к осени 1945 года. Сразу после своего назначения председателем Спецкомитета Берия решил направить к Нильсу Бору молодого физика из МГУ Я.П. Терлецкого с письмом от Капицы, которого Бор хорошо знал и ценил. В письме, составленном нашими ведущими ядерщиками, была просьба ответить на ряд специальных вопросов, касающихся возможности создания атомной бомбы. Несомненный интеpec  {148}  представляет подробный рассказ об этой миссии самого Терлецкого (физика из МГУ, который сам пишет о себе как о штатном сотруднике НКВД). Из его статьи приведем фрагмент о встрече с Берия перед этой поездкой, в которой содержатся вопросы Берия об известных советских физиках и мнения, высказанные о них Терлецким:

«— Знаете ли вы Курчатова? — спросил он.

— Конечно. Это способный ученый, недавно избранный в Академию наук, — ответил я.

— Ну, это ми его сдэлали акадэмиком! — сказал, усмехаясь Берия. — А что можно сказать о нем, как об ученом?

— Если Вас интересует мое мнение, то я считаю, что он действительно крупный ученый, — ответил я.

— Нэт, а что о нем думают и говорят?

— Говорят то же, что и я. Но вообще его мало знают.

— А что вы скажете об Арцимовиче?

— По работам он мало известен, но весьма самоуверен.

— Ви хатитэ сказать, что он нэмножко нахал? Ха-ха-ха-ха! (общий сдержанный смех). Кого еще из ученых вы бы могли порекомендовать для работы над атомной проблемой? — спросил Берия.

— Хорошо я знаю лишь теоретиков, например, Ландау, а также моего начальника но МГУ профессора Власова.

— Вот, Власова, Власова надо посмотреть, Амаяк!... (Берия обратился к своему помощнику Амаяку Кобулову)

<...> затем Берия перешел к вопросу о моей поездке. Харитон заметил, что лучше было бы послать Зельдовича. “Он выведал бы у Бора все тонкости атомной проблемы”, — сказал Харитон. Но Берия его оборвал, сказав: “Неизвестно, кто у кого больше выведает. Поедет тот, кто лучше подходит для данной миссии. Его надо только хорошо проконсультировать и составить вопросник”» [Терлецкий и др., 1994; Пестов, 1995. С. 179].

Бор долго беседовал с Терлецким, подтвердил многое, что уже было известно советской стороне. Но он не был в курсе технологических деталей изготовления бомбы, которые составляли самую ценную и секретную информацию. Считается, что практической пользы по этому каналу было получено  {149}  немного. Но как минимум психологическая польза была. Бор оптимистически оценил возможности СССР в создании атомной бомбы. Он сказал: «Квалифицированные физики, такие, как Капица и Ландау, в состоянии решить проблему, если им уже известно, что американская бомба взорвалась» [Терлецкий и др., 1994].

(В данном контексте — не только для истории, но и для перспективы мира XXI века — интересно привести недавнее утверждение «отца» американской водородной бомбы Эдварда Теллера: «Производство расщепляющихся материалов — самый трудный момент в создании ядерной бомбы. Когда страна достигнет этого и успешно его осуществит, то можно считать, что через несколько месяцев она будет обладать бомбой» (Создание..., 1995. С. 57].)

Ю.Б. Харитон вспоминает: «Курчатов сумел уговорить Ландау организовать группу теоретиков для помощи в создании водородной бомбы». [Голованов, 2002. Т. 3. С. 178].

Относительно роли Ландау и его группы в Атомном проекте рассказывают академик И.М.Халатников и член-корреспондент АН СССР Б.Л. Иоффе. Первый из них входил в эту группу. Второй входил в группу И.Я. Померанчука из ТТЛ и тесно контактировал с первой группой. Слово — И.М. Халатникову.

«Начало атомной эры в Институте физпроблем я запомнил очень хорошо. Как-то в июле или августе (1946) я увидел, что Капица сидит на скамеечке в саду института с каким-то генералом <Обратите внимание: примерно 8 месяцев спустя после жалобы Сталину на Берия и освобождения Капицы от членства в Спецкомитете. Замечание делается в связи с сомнительностью легенды о мести Капице со стороны Берии, см. далее в этой главе. — Прим. Б.Г.>. Сидели они очень долго. У Капицы было озабоченное лицо. Мне запомнилось на всю жизнь: Капица, сидящий с генералом в садике. После смещения Капицы в институте воцарился генерал-лейтенант Бабкин. Официально он назывался уполномоченным Совета министров, фактически был наместником Берии (до того служит министром госбезопасности в какой-то среднеазиатской  {150}  республике). Директором института назначили А.П. Александрова. Он переехал из Ленинграда и вселился в коттедж Капицы. Других деликатных ситуаций в связи с переменой руководства, пожалуй, не возникало. Анатолий Петрович был очень доброжелательный человек и сохранил атмосферу, созданную в институте Капицей».

«В декабре 1946 года меня перевели из аспирантов в младшие научные сотрудники, и Ландау объявил, что я буду заниматься вместе с ним атомной бомбой. В это время в теоротделе Ландау было всего два сотрудника: Е.М. Лифшиц и я. Задача, которую поручил нам Ландау, была связана с большим объёмом численных расчётов. Поэтому при теоротделе создали вычислительное бюро: 20—30 девушек, вооружённых немецкими электрическими арифмометрами, во главе с математиком Наумом Мейманом.

Первая задача была рассчитать процессы, происходящие при атомном взрыве, включая (как ни звучит это кощунственно) коэффициент полезного действия. То есть оценить эффективность бомбы. Нам дали исходные данные, и следовало посчитать, что произойдёт в течение миллионных долей секунды.

Естественно, мы ничего не знали об информации, которую давала разведка. Должен сказать, что развединформация, опубликованная сейчас прессой (об этом писали газеты от “Правды” (16.7.92) до “Washington Post” (4.10.92), а также “Московский комсомолец” (4.10.92), “Независимая газета” (17.10.92)), произвела на меня огромное впечатление. Уж такие детали были описаны в этих донесениях! Но мы, повторяю, этого не знали. Да и всё равно, конечно, оставался вопрос, как это воплотить, как поджечь всю систему.

Рассчитать атомную бомбу нам удалось, упростив уравнения, выведенные теоретиками. Но даже эти упрощённые уравнения требовали большой работы, потому что считались вручную. И соответствие расчётов результатам первых испытаний (1949 год) было очень хорошим. Учёных осыпали наградами. Правда, я получил только орден. Но участникам уровня Ландау выдали дачи, установили всяческие привилегии  {151}  — например, дети участников проекта могли поступать в вузы без экзаменов» [Халатников, 1993].

Б.Л. Иоффе пишет, что в 1950 г. он занимался уточнением расчетов «трубы». Это был первый и основной проект водородной бомбы. Его предварительные расчеты, проведенные в 1949-50 гг. группой Я.Б. Зельдовича, не дали определенного результата: баланс энергии для трубы был примерно нулевой с точностью до фактора 1,5-2. Предстояло провести принципиально новые расчеты с большей точностью. «Сначала нам предстояло проверить отчет Ландау, Лифшица, Халатникова и Дьякова» [Иоффе, 2004 с.134]. Сразу же отметим, что здесь мы узнаём о еще одном сотруднике группы Ландау — Сергее Павловиче Дьякове. Это был чрезвычайно талантливый теоретик, нелепо погибший в 1954 г. в возрасте всего 28 лет. Он утонул в Москве-реке из-за перевернувшейся лодки. Его творчеству А.А. Рухадзе посвятил статью в УФН (1993, т. 163.) Б.Л. Иоффе продолжает: «Проверяя его, мы <с Алексеем Петровичем Рудиком> обнаружили, что расчет неверен». Правда, автор не поясняет, в чем состояла ошибка и как ее исправили. Еще дальше: «Вычисления были завершены в конце 1952 г. В результате баланс энергии оказался отрицательным, т.е. если принять за единицу энергию, выделяющуюся в ядерных реакциях, то энергия, вылетающая из трубы, составляла 1,2. Система не шла, такую бомбу принципиально нельзя было сделать. <...> возник вопрос, нельзя ли найти какие-либо неучтенные физические эффекты, которые могли бы улучшить баланс или же как-то видоизменить систему с этой целью. <...> В обсуждениях, помимо людей из групп Померанчука и Зельдовича, участвовали Б.Б. Кадомцев и Ю.П. Райзер из Обнинска. Они изучали сходную систему — «сферу». Хотя с самого начала было ясно: она требует очень много трития и в ней нельзя добиться того эффекта, на который надеялись в «трубе» — неограниченной силы взрыва. <...> Для участия в этих обсуждениях приглашался и Ландау. Когда к нему обращались с вопросом, может ли тот или иной эффект повлиять и изменить ситуацию, его ответ оказывался всегда одинаковым: «Я не думаю, что этот эффект мог бы оказаться  {152}  существенным. После того как выяснилось, что «труба» не проходит, Померанчук сказал, что у него нет идей, как улучшить систему, и поэтому продолжать эту работу он не может. Он предложил мне заняться изучением оставшихся не вполне ясными вопросов <...>. Но я отказался, заявив, что у меня тоже нет идей. Так как желающих продолжать работу не нашлось, проблему закрыли. Позиция Ландау здесь была очень важна. Когда он говорил, что не думает, будто такой-то эффект может оказаться существенным, то даже у тех, кто вначале хотел заниматься таким расчетом, такое желание пропадало. Сходную позицию занимал Е.М. Лифшиц — он по возможности старался оставаться в стороне, во всяком случае, не проявлять собственной инициативы» [Иоффе, 2004, с.135].

«Опала Капицы»

Т
еперь остановимся на отношении к Атомному проекту П.Л. Капицы и на его, как часто пишут, опале. Во-первых, эта тема тесно связана с участием в проекте группы Ландау; во-вторых, по поводу опалы Капицы существует схематическое представление, которое не вполне соответствует исторической хронике событий. Имеется в виду следующая общеизвестная схема (adopted by repetition): Капицу включают в Спецкомитет — у него возникает конфликт с Берия — Капица жалуется Сталину на Берия — Берия пытается репрессировать Капицу — Сталин увольняет последнего. Однако якобы он говорит, обращаясь к Берия: «Я тебе его сниму, но ты мне его не трогай!» (Капица. Тамм. Семенов, 1998. С. 200], [Фейнберг, 1998] Уже само происхождение этой фразы весьма сомнительно. Кто ее мог слышать непосредственно из уст Сталина, записать и позже опубликовать?! — источников не указывается. Впрочем, Капица мог и сам интерпретировать примерно такими словами обстоятельства своего увольнения, разумеется, в предположительной форме,  {153}  поясняя собеседникам позицию Сталина. А потом уже фраза попала в легенду без всякой предположительности.

Включение Капицы в Спецкомитет показывает, что Сталин ему безусловно доверял и считал крупнейшим авторитетом в инженерной физике. Однако уже через полтора месяца, 3 октября 1945 г. Капица пишет Сталину первое письмо и просит его освободить от работы в Спецкомитете. Приведу выдержки из книги историка Е.А. Прудниковой: «Сталин этого письма попросту “не заметил”. <...> Тогда последовало второе с нападками на Спецкомитет и на Берию. “Хоть и тяжеловато будет, но, во всяком случае, попробовать надо скоро и дешево создать АБ, — пишет ученый. — Но не таким путем, как мы идем сейчас — он совсем безалаберен и без плана. Его главные недостатки, во-первых, он не использует наши организационные возможности, а во-вторых, он шаблонен».

«Ну, что касается организационных возможностей — тут Петр Леонидович прав, — продолжает историк, — организационно проект находился в самом начале. Что же до шаблонности, то... и тут он прав! Капице как ученому хотелось решить проблему каким-то принципиально своим путем, как до него никто не решал.<...> Но заказчику, оплачивавшему счета, — стране, правительству и, в частности, Спецкомитету — было на оригинальность подхода решительнейшим образом наплевать. Ему, заказчику нужна была бомба в максимально короткие сроки, самым простым и быстрым способом достижения этого было повторение американского пути, и Берия всеми силами толкал ученых на этот путь, а Курчатов послушно следовал его указаниям. Ну и как мог стерпеть такое Петр Леонидович? Какой-то там Берия, чиновник, да что он понимает в науке? Курчатов — да кто он вообще такой?! Тоже мне академик — все знают, что академиком его Сталин назначил... Да и вообще, какой ученый смирится с тем, что работа идет не по его схеме?» [Прудникова, 2005. С. 200].

Вот еще несколько выдержек из письма П.Л. Капицы И.В. Сталину многократно опубликованного полностью (см., например, в брошюре серии «Огонек» [Капица, 1990]):  {154} 

«Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Спецкомитете как сверхчеловеки. Особенно товарищ Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но за ним первую скрипку все же должен играть ученый. <...> У товарища Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и знать партитуру. С этим у Берия слабо.

Я ему прямо говорю: “Вы не понимаете физику. Давайте нам, ученым, судить об этих вопросах”... Вообще наши диалоги не очень любезны. Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. <...> Быть слепым исполнителем я не могу, так как я уже вырос из этого положения. С товарищем Берия отношения у меня все хуже и хуже, и он, несомненно, будет доволен моим уходом. Работать с таким настроением я не умею. Я ведь с самого начала просил не привлекать меня к этому делу, так как заранее предполагал, во что оно у нас выльется <...>. Я лично думаю, что товарищ Берия справился бы со своей задачей, если бы отдал больше времени и сил. Он очень энергичен, прекрасно и быстро ориентируется, хорошо отличает главное от второстепенного, поэтому зря времени не тратит, у него безусловно есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения».


По этому тексту Е.А. Прудникова замечает: «Не совсем понятно, зачем Берии физика, когда есть Курчатов и сам Капица... Но, по-видимому, все же эти два характера схлестнулись всерьез» [Прудникова, 2005. С. 200].

«Через две недели после своего эпохального письма Капица был действительно освобожден от всех работ, связанных с проектом. Никаких притеснений для него не последовало, никто его не трогал. Однако почти через год, 17 августа 1946 года Петр Леонидович распоряжением Сталина внезапно1 лишается всех государственных и научных постов, в том числе и поста директора Института физических  {155}  проблем.<...> Просто институт Капицы срочно понадобился для работ над водородной бомбой.1 Во-первых, его предполагалось несколько переориентировать, с чем директор уж точно не согласился бы, и вышел бы еще один скандал, а во-вторых, теперь этим институтом не мог руководить ученый, не задействованный в проекте. Этот случай любят приводить в качестве примера особой злопамятности Сталина надо же, сколько выжидал...» [Прудникова, 2005. С. 202].

Более конкретную версию конфликта Капица—Берия приводит академик И.М. Халатников в своем интервью от 1993 г. Имея в виду жалобу Капицы на Берия, он говорит: «Но сейчас ясно, что и Капица раздражал Берию, говоря: “Зачем нам идти по пути американского проекта, повторять то, что делали они?! Нам нужно найти собственный путь, более короткий”. Это вполне естественно для Капицы: он всегда работал оригинально, и повторять работу, сделанную другими, ему было совершенно неинтересно. Но Капица не всё знал. У Лаврентия Павловича в кармане лежал чертёж бомбы — точный чертёж, где были указаны все размеры и материалы. С этими данными, полученными ещё до испытания американской бомбы, по-настоящему ознакомили только Курчатова. Источник информации был столь законспирирован, что любая утечка считалась недопустимой. Так что Берия знал о бомбе в 1945 году больше Капицы. Партитура у него на самом деле была, но он не мог её прочесть <вслух>. И не мог сказать Капице: “У меня в кармане чертёж. И не уводите нас в сторону!” Конечно же Капица был прав <точнее, по-своему прав. — Прим. Б.Г.>, но и Берия был прав».

Касаясь темы «опалы» Капицы, его якобы практически ссылки и домашнего ареста2 на даче, на Никулиной горе, необходимо для объективности также изложить события, происходившие в те же месяцы (и годы) еще по двум цепочкам, не связанным ни с Берия, ни с Атомным проектом. Одна  {156}  цепочка состоит из событий — положительных — в смысле отношения высшей власти к Капице, а другая — из отрицательных. Соответствующие факты описаны в книге «Капица. Тамм. Семенов» [1998].

Одновременно с началом «опалы» П.Л. Капица занялся организацией «Московского физико-технического института». Это название впервые появилось в его письме на имя заместителя Председателя СНК СССР Г.М. Маленкова от 23 октября 1945 г. В феврале 1946 г. Капица пишет письмо Сталину о необходимости организации в стране «высшей физико-технической школы» [Капица. ..., 1998. С. 174]. Правительство активно поддержало деятельность Капицы в указанном направлении. Так, С.В. Кафтанов, один из организаторов Атомного проекта и один из немногих посвященных в суть конфликта Капицы и Берия, преодолевает сопротивление тогдашнего ректора МГУ и своим приказом от 10 марта 1946 г. предписывает открыть новый физико-технический факультет МГУ (ФТФ). Позже они вместе с Капицей (не взирая на «опалу» и «домашний арест») ищут и находят здания для физтеха под Москвой. В 1951 г. работа ФТФ МГУ была практически парализована новым ректором И.Г. Петровским. Тогда энтузиасты физтеха во главе с Капицей обратились за помощью к генералу И.Ф. Петрову, начальнику Летно-испытательного института. Петров пошел к Сталину. Тот сказал: «Зачем же мы будем восстанавливать факультет, который только что распустили. Давайте создадим новый институт со следующими факультетами...». В 1951 г. ЦК ВКП(б) и Совмин СССР приняли постановление об организации МФТИ у ст. Долгопрудная. «Физтех был создан Капицей и Сталиным...», — констатировано в цитируемой книге (см. на С. 148). Во время «опалы» Капица читал лекции физтеховцам (так же, как Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшиц).

Далее коснемся событий по линии Главкислорода.

После выхода из Спецкомитета Капица продолжал возглавлять этот главк в ранге замминистра. Но его новаторство продолжало испытывать мощное противодействие со стороны коллег, инженеров-теплофизиков и теплотехников  {157}  (к ним относился, например, профессор С.Я. Герш). По-видимому, оно стало теперь более сильным, так как коллеги-оппоненты почувствовали, что Капица стал терять политико-административный вес, хотя конкретной причины они, конечно, знать не могли вследствие ее особой секретности. Большинство коллег сопротивлялось внедрению нового типа капицынских ожижителей кислорода на предприятиях СССР. Они оказались нормальными консерваторами, как это часто бывает при появлении чего-то революционно нового. Они не желали переходить от традиционной немецкой технологии ожижения газов в установках высокого давления (по Г.Хаузену) к установкам низкого давления в турбодетандерах Капицы. Их возражения были облечены в профессиональную форму — с расчетами КПД установок обоих типов. «Их доводы <...> были основаны на, казалось бы, объективной, но по существу близорукой оценке...» [Там же. С. 127]. Доказывалось, что внедрение капицынских установок повлечет огромные расходы и не даст существенного выигрыша в объемах производства кислорода.

Лишь с середины 1950-х гг., после того как капицынский тип турбодетандера стали применять в США и Англии, он победил и в нашей стране. Печально, но стандартно. Рискну даже предположить, что если бы Берия курировал кислородную промышленность, этого не случилось бы. Но к борьбе между Капицей и инженерами-«кислородниками» Берия не имел никакого отношения — он был полностью поглощен неизмеримо более масштабными и важными работами по созданию атомной промышленности и конструированию бомбы. В криотехнике, естественно, не мог разбираться и Сталин, а стратегическое решение по кислороду ему нужно было принимать. Для этого в апреле 1946 г. была создана правительственная комиссия во главе с М.З. Сабуровым, руководителем Госплана. Инженерный состав комиссии был в основном антикапицынский. 29 мая 1946 г. экспертная комиссия приняла решение — при двух голосах против с особым мнением академика И.П.Бардина и доцента Д.Л.Глизманенко, — отрицательное для Капицы. Кстати, вряд ли решились бы  {158}  упомянутые двое на особое мнение, если бы Берия давил на Комиссию.

В итоге 17 августа 1946 г. «Постановлением Совета Министров СССР, подписанным Сталиным, Капица был снят не только с поста начальника Главкислорода, но и директора ИФП» [Там же. С. 134].

П.Л. Капица был носителем наивысшей государственной тайны, которой тогда наравне с ним обладали в СССР всего человек тридцать. От вольной или невольной ее утечки могла начаться Третья мировая война с атомными бомбардировками СССР. Капица был ученым с большим зарубежным прошлым, обширными мировыми связями и известностью. Сталин знал, что Капица не остался в СССР добровольно в 1935 г., а его пришлось задержать хитростью. Сталину приписывают крылатое выражение: «Нет человека — нет проблемы». Поэтому, с примитивной точки зрения на Сталина, невозможно объяснить, почему он не только сохранил Капице жизнь, но и оставлял почти год на посту директора и начальника главка, а затем, уволив, сохранил ему свободу. Очевидно, что Сталин, обладавший звериным чутьем, абсолютно доверял честности и патриотичности Капицы. Когда Капица жил и работал на даче, к нему приезжали гости. Кто-то боялся, а для кого-то уволенный кентавр не представлял более интереса. Но Ландау, Лифшиц и немало других людей приезжали регулярно.

Итак. По-человечески П.Л. Капицу легко понять. У него отобрали созданные им институт и главк. С точки зрения личности, это было чудовищно несправедливо. Черная неблагодарность со стороны государства по отношению к великому ученому плюс отсутствие возможности вести любимую работу могло привести его к тяжелой депрессии. Отсюда и аккуратное слово «опала», используемое им самим и его окружением. Но с точки зрения общественно-исторической, оценивая результаты, первое — отставка директора — было вынужденным и оказалось оправданным, а второе — Глав-кислород — оказалось грубой ошибкой со стороны государства, индуцированной инженерами-консерваторами.  {159} 

Через три года после отставки Капицы, 29 августа 1949 г. окончательно выяснилось, «во что «вылилось это дело» (следуя скептическому выражению Капицы о работе над бомбой) — советская атомная бомба была взорвана на полигоне под Семипалатинском. Она была сделана за время, на три-пять лет меньшее, чем того ожидали в США. Их ядерная монополия закончилась, постепенно стало устанавливаться ядерное равновесие.

После испытания Берия направил Сталину список из приблизительно 20 человек — ведущих ученых и военных — которых он представлял к званию Героя Социалистического Труда. «Сам Берия, глава Спецкомитета, получил лишь орден Ленина. Он оказался во втором длинном списке всех тех, которые “принимали участие” в строительстве объектов атомной промышленности», — писал Ж.Медведев (цит. по книге [Прудникова, 2005. С 200].

История показала, что руководители страны и Атомного проекта не ошиблись с подключением ИФП к расчетам по бомбе — вопреки сопротивлению П.Л. Капицы. Мало того, что группа Ландау блестяще справилась со своей задачей, но и новый директор ИФП А.П. Александров хорошо ладил как с Берия, так и с учеными. П.Л. Капица же был сохранен как национальное достояние, сделал в будущем еще много хорошего для страны; в возрасте 84 лет он, наконец, получил Нобелевскую премию, о которой сказал, что «труднее было дожить, чем сделать открытие».

Термоядерная слойка

П
редварительная стадия термоядерной части Советского Атомного проекта описана академиком С.С. Герштейном (кстати, родственником Ландау, бывшим мужем Э.Рындиной, к ним Ландау ехал в Дубну в роковой день 7 января 1962 г.). В книге воспоминаний о Я.Б. Зельдовиче есть его большая статья, из которой приводим следующий отрывок.  {160} 

«Вопрос о создании водородной бомбы был впервые поставлен в СССР в 1946 г. в специальном докладе, представленном правительству И.И. Гуревичем, Я.Б. Зельдовичем, И.Я. Померанчуком и Ю.Б. Харитоном. Заинтересовавшись этим, я заехал к Гуревичу и попросил его, если возможно, рассказать об упомянутом докладе и прокомментировать предположение А.Д.1 Исай Исидорович сказал, что никаких данных о том, что в Америке занимаются подобным вопросом, у них в 1946 г. не было. Просто дейтрон и ядерные реакции между легкими ядрами были в круге интересов его и И.Я. Померанчука, поскольку они дают информацию о ядерных силах и являются источником энергии звезд. В совместных обсуждениях Зельдович и Харитон заметили, что осуществление термоядерного синтеза в земных условиях становится в принципе возможным путем разогрева дейтерия в ударной волне, инициированной атомным взрывом. В этих условиях, как показали оценки, можно избежать перехода подавляющей доли выделяемой энергии в электромагнитное излучение и получить взрыв неограниченного количества легкого элемента.2 Так возникло их совместное предложение, которое они отдали Курчатову. “Возможно, мне даже удастся его Вам показать,— сказал И.И.,— оно, наверное, сохранилось в архиве Института атомной энергии”. Действительно, через пару недель я держал в руках заверенную секретарем ксерокопию этого предложения, содержащую семь страниц машинописного текста со вставленными рукой И.И. формулами и пометкой “1946”, сделанной на последней странице Курчатовым. “Вот вам наглядное доказательство, что мы ничего не знали об американских работах, — сказал И.И., указывая на титульный лист работы. — Представляете, какие были бы на нем грифы секретности и за сколькими печатями оно должно  {161}  было бы храниться в противном случае” <см. в УФН//1991, т. 161. вып. 5. С. 170>. Я согласился, однако мне все еще оставалось непонятным, почему оно вовсе не было засекреченным, а просто сдано в архив. И.И. объяснил так: “Думаю, тогда от нас просто отмахнулись. Сталин и Берия во всю гнали создание атомной бомбы <...>, а тут ученые “мудрецы” лезут с новыми проектами, которые неясно, можно ли осуществить”» [Знакомый..., 1993. С. 180].

Далее С.С. Герштейн в следующих словах описывает отношение к Атомному проекту его основных участников: «В последние годы мне приходилось встречать людей, склонных (задним числом) скептически оценивать эту активность Я.Б. Я считаю это глубоко неправильным и несправедливым. Нельзя судить о прошлом, исходя из настроений и ситуации 90-х годов. Во-первых, вся эта деятельность началась во время войны, в годы смертельной опасности. Во-вторых, в послевоенное десятилетие многие люди, занятые в “проблеме” (не только Я.Б., но и И.Е. Тамм, А.Д. Сахаров) искренне полагали, что ядерное равновесие может быть единственным средством сохранить мир. Этой цели они и служили во всю меру своего таланта и сил, отдавая ей лучшие, наиболее продуктивные годы жизни. Ситуация изменилась к началу 60-х годов, когда выяснилась вся опасность милитаризации и глобального противостояния. Здесь я вынужден снова сослаться на слова Ландау, услышанные от него осенью 1961 г. Дау рассказывал, что он, возмущенный нашими новыми ядерными испытаниями, начатыми после длительного моратория, буквально набросился на Я.Б. со словами: “Это Ваша фирма подбила правительство на новые испытания?” “Нет, — отвечал ему Я.Б., — нам это было не нужно. У нас были люди, выступавшие против” <имелся в виду Сахаров>» [Знакомый..., 1993. С. 175].

А вот как комментирует эту ситуацию И.М. Халатников: «Мне совершенно ясно, что все разработки были сделаны у нас абсолютно независимо, что идея водородной бомбы, взорванной в 1953 году, была абсолютно оригинальной. Никаких чертежей на этот раз у Лаврентия Павловича (Берия) в кармане не было. К этому времени испортились отношения Ландау с  {162}  Я.Б.Зельдовичем. Зельдович играл важную роль в Атомном проекте. Человек очень инициативный, он пытался договориться с А.П. Александровым <директором ИФП> о том, чтобы втянуть Ландау в решение ещё каких-то задач. Когда Ландау об этом узнал, то очень разозлился. Он считал, что Зельдович не имеет права без его ведома придумывать для него работу. Хотя они и не рассорились, но в области спецдела Ландау перестал с ним сотрудничать и вёл работы над водородной бомбой в контакте с А.Д. Сахаровым» [Халатников, 1993].

Не следует думать, что высказанная выше С.Герштейном, (а ранее по тексту еще и Мариной Зельдович) принципиальная установка не имеет противников среди наших соотечественников. В России, в либеральных кругах и, особенно, среди новых российских эмигрантов в США нередко проявляется флер пренебрежительности к «спецработе» советских физиков, создававших атомное и водородное оружие. Так, например, историк физики Г.Е. Горелик пишет о «психологической самозащите, о легенде <выделено мной. — Б.Г.>, за которой можно укрыться и спокойно жить, воспитывать детей, заниматься своим делом. У большинства легенда была очень близка к официальной позиции, согласно которой после Хиросимы и Нагасаки Советский Союз не мог себе позволить остаться без ядерного щита». Так цитируемый автор говорит о Сахарове и других «арзамасцах». По нему получается, что резкое уменьшение вероятности развязывания мировой войны благодаря появлению после Хиросимы советской атомной бомбы — легенда! То есть миф или ложный тезис. Правда, цитируя Горелика, не совсем ясно, считает ли так он сам (по-видимому, все-таки считает), или же только констатирует, что так легендировали свое участие в Атомном проекте некоторые физики — Л.Д. Ландау, М.А. Леонтович, Е.М. Лифшиц, И.Я. Померанчук. Тот же скептический мотив ясно поступает и в книге М.И. Каганова [1998]. Выяснить же, действительно ли такие мотивы были и чем объясняли их отдельные наши видные ученые-атомщики, по-моему, интересно, так как они затрагивают главное историческое событие XX века. Чуть позже мы постараемся ответить точно и без умолчаний на поставленные вопросы.  {163} 

...Иногда у Ландау прорывался сарказм по адресу научных руководителей Атомного проекта Ю.Б. Харитона и Я.Б. Зельдовича: «Ю.Б. и Я.Б. наши советские святые. Они готовы ругаться с начальством, отстаивая пользу дела, которую начальство не понимает» [Знакомый..., 1993. С. 181]. Естественно, что Зельдович, много общавшийся с Ландау, это чувствовал. И вот какой любопытный обмен репликами между Зельдовичем и Сахаровым подметил все тот же Горелик. Процитируем его по тексту статьи [Горелик, 1997], поскольку этот текст был опубликован только в английском издании воспоминаний Сахарова, но не вошел в русский вариант. Сахаров вспоминает: «...Я.Б. Зельдович однажды заметил в разговоре со мной:

— Вы знаете, почему именно Игорь Евгеньевич (Тамм) оказался столь полезным для дела, а не Дау? У И.Е. выше моральный уровень».

На это И.М. Халатников возражает: «Я считаю абсолютно неуместным сравнивать участие в работах двух замечательных физиков и Нобелевских лауреатов. То, что умел Ландау, не умел Тамм. Я могу категорически утверждать: сделанное Ландау было в Советском Союзе не под силу больше никому. Да, Тамм активно участвовал в дискуссиях, был на объекте постоянно, а Ландау там не бывал ни разу. Ландау не проявлял инициативы по усовершенствованию своих идей — верно. Но то, что сделал Ландау, он сделал на высшем уровне. Скажем, проблему устойчивости в американском проекте решал известнейший математик фон Нейман. Это — для иллюстрации уровня работы» [Халатников, 1993].


Справка: Игорь Евгеньевич Тамм (1895—1971) — советский физик-теоретик, академик (1953), Герой Социалистического труда (1953 — за водородную бомбу), лауреат Нобелевской премии (1958 — за теорию эффекта Вавилова—Черенкова), создатель мощной школы физиков-теоретиков, дружественной по отношению к школе Ландау; в нее входят: В.Л. Гинзбург, М.А. Марков, Д.И. Блохинцев, Е.Л. Фейнберг, А.С. Давыдов, С.И.Пекар, С.З. Беленький, Л.В.Келдыш, Е.С.Фрадкин, А.Д. Галанин, Д.А. Киржниц, С.А. Альтшулер, В.Я. Файнберг, В.П. Силин, А.А. Рухадзе и др. Родился во Владивостоке.  {164}  Окончил МГУ (1918), преподавал в Крымском университете (1919—20), Одесском политехническом институте (1921—22), МГУ (1924—41, с 1930 — заведующий кафедрой теоретической физики), с 1934 — заведующий теоротделом ФИАНа, который ныне носит его имя. С юности проникся социалистическими идеями и был убежденным марксистом. До своего участия в создании водородной бомбы подвергался клевете и нападкам со стороны марксистско-ленинских философов и примыкавших к ним физиков МГУ, которые приписывали ему идеалистические взгляды в физике (см. выше в Главе 1, в справке об Иваненко). Мужественно и последовательно защищал науку и позиции прогрессивных ученых в СССР. Его самые выдающиеся работы в физике — теория рассеяния света в кристаллах, в которой впервые было обосновано понятие фонона; вычисление времени жизни позитрона в среде: предсказание приповерхностных уровней электрона в кристалле (уровни Тамма); теория фотоэффекта в металлах; теория ядерных бета-сил между нуклонами; предсказание возможности переноса взаимодействия благодаря обмену частицами конечной массы; вместе с А.Д. Сахаровым выдвинул идею удержания горячей плазмы магнитным полем (в тороидальной камере с магнитной катушкой токамак), которая определила на многие десятилетия работы во всем мире по управляемому термоядерному синтезу. В 1947 г. И.В. Курчатов привлек Тамма вместе с его группой теоретиков (Гинзбург, Беленький, Фрадкин, Сахаров) к работе над водородной бомбой. (Материалы о нем см. в книге «Воспоминания об И.Е. Тамме» (1981). Замечательная биография Тамма написана Е.Л.Фейнбергом [1998, С.9—78], биографический очерк — В.Л.Гинзбургом [1995, С. 350—359; 2003, С. 266—278].


В чем именно состоял вклад группы Ландау в расчет КПД атомной бомбы пока известно очень немного, главным образом из многократно цитируемого интервью И.М. Халатникова [1993]. Больше подробностей известно о работе этой группы по водородной бомбе.

Приведем записку, которую 2 декабря 1952 г. Л.П. Верил направил И.В. Курчатову, и в которой упоминается персонально Ландау (цитируем по фотокопии записки в книге [Горелик, 2000. С 214]).  {165} 

«Решение задачи создания РДС-6с имеет первостепенное значение. Судя по некоторым дошедшим до нас данным, в США проводились опыты, связанные с этим типом изделий. При выезде с А.П. Завенягиным в КБ-11 передайте Ю.Б. Харитону, К.И. Щёлкину, Н.Д. Духову, И.Е. Тамму, А.Д. Сахарову, Я.Б. Зельдовичу, Е.И. Забабахину и Н.Н. Боголюбову, что нам надо приложить все усилия к тому, чтоб обеспечить успешное завершение научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, связанных с РДС-6с. Передайте это также Л.Д. Ландау и А.Н. Тихонову».

Под РДС-6с в письме Берия имеется в виду так называемый реактивный двигатель специальный, модель 6 — «слойка» — условное обозначение проектируемой водородной бомбы с размещением взрывчатых веществ в виде слойки. Такое размещение было необычным решением, которое предложил А.Д. Сахаров. В первых американских бомбах с использованием термоядерной взрывчатки (дейтерия и трития) последняя размещалась внутри атомной бомбы — по аналогии с тем, как в атомной бомбе плутоний размещался внутри обычного взрывчатого вещества, обжимающего при взрыве плутониевый заряд для создания его сверхкритической массы. Испытания показали, что получается «усиленная атомная бомба», к энергии атомного взрыва которой добавляется небольшая доля энергии термоядерной реакции.

Сахаров предложил сделать «слойку» с обратным размещением слоев: внутри атомная бомба, обложенная слоем обычной взрывчатки для обжатия при взрыве последней, далее— внешний сферический слой термоядерной взрывчатки (па основе дейтерида лития, предложенного В.Л. Гинзбургом, см. в Гл. 6, подраздел «В.Л. Гинзбург»), еще выше — наружный слой урана-238. Последний слой как раз и составляет суть гениального инженерно-физического решения, найденного Сахаровым. Во-первых, в слое с большей поверхностью, содержащем дейтерид лития, можно разместить гораздо больше термоядерной взрывчатки, чем в маленькой области внутри атомного заряда (как у американцев). Но еще важнее второе. Уран-238. основной природный изотоп урана, не поджигается  {166}  медленными нейтронами, которые возникают в цепной реакции в обычной атомной бомбе — поэтому-то и приходится выделять крайне дорогой уран-235, ядра которого способны захватывать медленные нейтроны и испускать дополнительные, вторичные нейтроны, приводя к цепной реакции со взрывом. Но в тысячи раз более дешевый уран-238 все же можно поджечь — и он взорвется, если получит откуда-нибудь мощный поток энергичных быстрых нейтронов. Тогда атомный взрыв будет таким же, как от урана-235. В конструкции Сахарова быстрые нейтроны получаются при термоядерном взрыве, и они запускают цепную реакцию еще одного атомного взрыва внешней оболочки из урана-238 Есть еще и третья важнейшая особенность слойки. Гигантское давление фотонов от атомного взрыва внешней урановой оболочки успевает на миг сжать внутренний слой дейтерида лития, в котором микросекундой раньше уже началась термоядерная реакция, запущенная атомным взрывом внутренней взрывчатки (плутония). Тритий, появившийся при этом, сжимается излучением из внешней, урановой оболочки Это способствует более полному протеканию термоядерной реакции, вследствие сближения соединяющихся ядер дейтерия и трития. Итак, последовательность срабатывания взрывчатых веществ такова: (1) взрыв обычной взрывчатки, обжимающий плутоний внутри бомбы; (2) атомный взрыв плутония, дающий поток нейтронов и огромную температуру для поджига дейтерида лития; (3) термоядерный взрыв, дающий поток быстрых нейтронов; (4) инициация последними второго атомного взрыва во внешнем слое урана-238; (5) резкое усиление термоядерной реакции в дейтериде лития благодаря обжатию излучением внешнего атомного взрыва.

Понятно, что эта гениальная принципиальная схема должна быть просчитана. Во-первых, с точки зрения кинетики процессов: успеют ли произойти все эти четыре (!) взрыва один за другим еще до того, как все устройство разлетится? Во-вторых, с точки зрения неравновесной термодинамики: какие доли энергии будут передаваться при взрывах слоев последовательно от первого ко второму и так далее? Может быть, энергия, поглощаемая в этих реакциях, или рассеиваемая, т.е. идущая на  {167}  бесполезные процессы, будет больше, чем энергия, идущая на полезные процессы? (Так оно, кстати, и оказалось в расчетах первой модели водородной бомбы, названной «трубой», над которой два года билась группа Я.Б. Зельдовича. В конце концов, было теоретически показано, что в ней баланс энергии не может быть положительным и проект «трубы» был забракован.)

Последнюю задачу можно назвать коротко задачей о коэффициенте полезного действия термоядерной бомбы (Ландау с сарказмом говорил о «коэффициенте вредного действия».) Ясно, что математические вычисления упомянутых процессов необычайно сложны и трудоемки. Тем более что даже в Атомном проекте США в те годы еще не было достаточно мощных электронно-вычислительных машин. Поэтому американцы отложили подобные расчеты до появления у них современных (по тем годам) компьютеров. В СССР огромная по размерам ЭВМ, пригодная для указанных расчетов, появилась только в 1954 г. А до этого несколько параллельных групп проводили вычисления вручную: группа Л.Д. Ландау в Институте физпроблем, группа Н.Н. Боголюбова в КБ-11 и группа А.Н. Тихонова в Институте прикладной математики.


Приводим текст совершенно секретной записки Л.Д. Ландау И.Е. Тамму:

«Дорогой Игорь Евгеньевич, В присланной Вами очень поучительной записке, к сожалению, отсутствуют значения скоростей частиц всех групп. Просьба срочно <неразборчиво> их нам. Ваш 11/IV 52 Л.Ландау» (из книги: [Горелик, 1997; 2000, С. 240]).


И.М. Халатников вспоминает: «Расчёт водородной бомбы оказался задачей, на много порядков сложнее, чем атомной. И то, что нам удалось “ручным способом” такую задачу решить, — конечно, чудо. По существу, тогда произошла революция в численных методах интегрирования уравнений в частных производных <оригинальный “метод сеток”>, и произошла она в Институте физических проблем под руководством Ландау. Главной тогда оказалась проблема устойчивости. И это  {168}  было нетривиально. Математики в отделе у Тихонова считали, что проблемы устойчивости вообще нет, и высокому начальству докладывали, что мы выдумали несуществующую задачу. А если не думать об устойчивости, то в наших схемах вместо гладких кривых возникает “пила”. У Тихонова эту пилу сглаживали с помощью лекала и т.д. Но таким способом достоверных результатов нельзя получить. Я помню историческое заседание под председательством М.В. Келдыша, оно длилось несколько дней. Мы доказывали, что есть проблема и что мы её решили, а группа Тихонова доказывала, что никакой проблемы не существует. В результате пришли к консенсусу — высокое начальство приказало передать наши схемы в отдел Тихонова. Там убедились в достоинствах предложенных нами схем, поскольку мы сначала поставили вопрос об устойчивости, а потом нашли способ обойти трудности. Здесь сложно всё это объяснять. Эти неявные схемы необычайно красивы. И они позволили нам считать быстро — не за годы, а за месяцы» (Халатников, 1993).

Поясним для неспециалистов. Математически правильное, но неустойчивое решение не имеет физической ценности — малейшее отклонение в реальной физической системе приведет к еще большему отклонению в ней и система «поплывет» (согласно теории устойчивости Ляпунова). В списке трудов Ландау значится единственная его работа из области вычислительной математики, выполненная совместно с И.М. Халатниковым и Н.Н. Мейманом (которого потом много лет не выпускали в Израиль по причине его участия в Советском Атомном проекте).

Испытание «слойки», проведенное в августе 1953 г., показало, что группа Ландау верно вычислила КПД водородной бомбы. Распределение энергетических вкладов в результирующем взрыве было такое: 0,1 — атомный взрыв внутреннего плутониевого заряда; 0,2 — взрыв промежуточной термоядерной взрывчатки; 0,7 — атомный взрыв внешнего заряда с ураном-238. Таким образом, взрыв «слойки» был связан с термоядерным взрывом на 20%+70%=90%. Это не был просто взрыв атомной бомбы, слегка усиленный за счет успевшей подключиться реакции синтеза в совсем небольшой доле вещества из термоядерного заряда.


 {169} 

Ландау — сторонник или противник советской атомной
бомбы?

И
звестно, что «в сентябре 1949 года, встретив знакомого, Тамм спросил ликующе: “Слышали?! Наши бомбу взорвали! Как быстро сделали!” То было испытание атомной бомбы, в создании которой Тамм не участвовал. Два десятилетия спустя после успешного испытания водородной бомбы Сахаров написал: “До конца жизни, я думаю, Игорь Евгеньевич имел полное право чувствовать удовлетворение при воспоминаниях об этих годах <...>. Подобное чувство удовлетворения испытывало огромное большинство советских физиков, участвовавших в “деле”. Но не все. У Ландау отношение было совсем другим, исключительно другим”» [Горелик, 2000. С. 239].

Таким образом» цитируемый автор вводит в историю науки однозначный тезис: Ландау был категорическим противником советской атомной бомбы, в отличие от едва ли не всех других советских физиков. Однако попробуем разобраться, так ли всё здесь однозначно.

Действительно, есть материалы, свидетельствующие о том, что Ландау был противником разработки термоядерного оружия. Вот что содержится в стенограмме «прослушки» Ландау (1952—53): «Разумный человек должен держаться как можно дальше от практической деятельности такого рода. Надо употребить все силы, чтобы не войти в гущу атомных дел. В то же время всякий отказ и самоотстранение от таких дел должны делаться очень осторожно. <...>. Если бы не 5-й пункт, я не занимался бы спецработой, а только наукой, от которой я сейчас отстаю. Спецработа, которую я веду, дает мне в руки какую-то силу <...>. Нo отсюда далеко до того, чтобы я трудился “на благо Родины” и пр.» [По данным агентуры..., 1993]. Еще раз обратим внимание на годы, в которые были зафиксированы эти слова. Они были сказаны уже после появления советской атомной бомбы и пока непонятно, относились ли ретроспективно к ней тоже или нет.  {170} 

Обратимся к тому, как относилось к последней проблеме огромное большинство советских физиков. В этом Г. Горелик, безусловно, прав. Они приветствовали создание в 1940—50-е гг. первого советского ядерного щита. Для нас особенно интересно, что к таковым относились, в частности, В.Л. Гинзбург и Е.Л. Фейнберг. Тому есть, в частности, прямое подтверждение в следующем документе последних лет — т.е. относящемся уже к периоду, свободному от советской идеологии.

Недавно академики А.Ф. Андреев, Е.П. Велихов, В.Л. Гинзбург, Н.С. Кардашев, Е.Л. Фейнберг и В.Е. Фортов обратились с открытым письмом к президенту России В.В. Путину в связи со 100-летним юбилеем Ю.Б. Харитона, приходящимся на 27 февраля 2004 г. В письме они просят президента «содействовать скорейшему выполнению рекомендации Государственной думы о присвоении имени Ю.Б. Харитона Российскому федеральному ядерному центру ВНИИЭФ». Они выражают озабоченность «тем фактом, что принятое шесть лет назад постановление Государственной думы <...> до сих пор не выполнено». Они подчеркивают, что «Вместе с И.В. Курчатовым он обеспечил создание ядерного щита нашей страны и заслужил безусловный авторитет у всех, кто с ним общался». Наличие подписей В.Л. Гинзбурга и Е.Л. Фейнберга — людей, весьма близких к Ландау как по науке, так и вообще по духу в широком смысле слова — символично. С одной стороны, в Академии наук России это признанные лидеры демократического крыла. С другой стороны — нет сомнений в искренности их слов о ядерном щите. Эти люди и в советское-то время не были оппортунистами, не угодничали. Таким образом, документально подтверждается, что В.Л. Гинзбург и Е.Л. Фейнберг и сегодня убеждены: что срочное обретение ядерного щита было для нас необходимо.

Но возникает следующий вопрос: а, может быть, Ландау просто не хотел лично работать над оружейной темой» но все же не отрицал в принципе необходимости ядерного щита для своей страны? Мне, например, долгое время ответ не был ясен. Между тем, вопрос существенен как в  {171}  историческом, так и в нравственном смысле. Ибо мнение Ландау и тогда, и сейчас является авторитетом для многих наших и зарубежных граждан (недаром в опросах радио «Эхо Москвы» он был назван самым крупным из всех ученых советской эпохи).

Далее, известно, что говорил о Ландау на эту тему И.М. Халатников. «Сам Ландау своё участие ограничивал теми задачами, которые получал, никакой инициативы не проявлял. И здесь сказывалось его общее отношение к Сталину и к сталинскому режиму. Он понимал, что участвует в создании страшного оружия для страшных людей. Но он участвовал в спецпроекте ещё и потому, что это его защищало. Я думаю, страх здесь присутствовал. Страх отказаться от участия. Тюрьма его научила. А уж дальше — то, что Ландау делал, он мог делать только хорошо» [Халатников, 1993].

Однако и это разъяснение нельзя рассматривать безоговорочно: да, сам Ландау не хотел участвовать в Проекте, его субъективные мотивы понятны, но считал ли он объективно полезным прекращение ядерной монополии и шантажа со стороны США?

Я не смог найти четкого ответа на поставленный вопрос в книгах писателей, эмигрировавших в США и писавших о Ландау (М.И. Каганов и ЕЕ. Горелик). У обоих лейтмотивом звучит только отвращение, с которым Ландау относился к своей работе над атомной и водородной бомбами. М.И. Каганов, например, сообщает о следующем его разговоре на эту тему лично с Ландау. «Говоря об участии в атомном проекте, Ландау, мне помнится, подчеркивал, что его участие сводилось к оценке результатов взрыва, а не к разработке взрывного устройства. Мне казалось тогда, что эта констатация как бы успокаивает его совесть» (Каганов, 1998. С. 48].

«— Дау, если бы вы догадались, как сделать водородную бомбу, как бы вы поступили?

Ответ я запомнил почти протокольно точно:

— Я бы не удержался и все просчитал. Если бы получил положительный ответ, все бумаги спустил бы в унитаз» [Каганов, 1998. С. 321].  {172} 

З.И. Горобец-Лифшиц вспоминает, что Е.М. Лифшиц также говорил ей об их с Ландау работе не над самой бомбой, а над оценкой результатов ядерного взрыва. Тем самым Ландау и Лифшиц как бы хотели отделить себя от истинных конструкторов и разработчиков бомбы.

]Мне представляется, что в их словах об участии «только в оценке результатов взрыва» содержалась известная доля лукавства (или конфабуляции, если угодно). После рассекречивания Атомного проекта, стало ясно — группа Ландау работала именно над самой бомбой, над процессами в ней с самого начала поджига и до окончательного термоядерного взрыва. Конечно, Ландау, Лифшиц, Халатников и Мейман не были конструкторами бомб, они не предлагали идей по использованию новых ядерных реакций или материалов, или их размещению в бомбе. Они рассчитывали бомбу такой, какой ее придумали, сконструировали Харитон, Зельдович, Сахаров, Гинзбург и другие. Но теперь мы точно знаем, что самым важным достижением группы Ландау явился правильный расчет КПД сначала атомной бомбы (в 1947—49 гг.), а затем и водородной «слойки» (1948—1953). А слойка — это сложнейшая конструкция, о которой уже было рассказано. И надо было просчитать, успеют ли все слои сработать, пока все устройство размером в несколько метров не разлетится от взрыва. То есть — будет термоядерный взрыв или не будет, бомба это или хлопушка?

Наконец, я нашел четкий ответ на вопрос об отношении Ландау к первой советской атомной бомбе в книге Евгения Львовича Фейнберга. Он оказался противоположным тому, который внедряет в историю физики Г.Горелик. Привожу его дословно.

«Следует учесть, что действовали два фактора. Во-первых, наши ученые работали не для Сталина, а для человечества и для нашей страны. <...> есть только один путь предупреждения зла: ликвидация монополии одной страны и установление равновесия между двумя противоборствующими лагерями в отношении ядерных вооружений. Тогда никто не решится развязать ядерную войну, в  {173}  которой не может быть победителей. От Ландау я не раз слышал: “Молодцы физики, сделали войну невозможной” <выделено мной. — Б.Г> <...>. В то же время монополия неизбежно приведет к искушению применить ядерное оружие. Это доказала бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, которая, по мнению многих критиков во всем мире, с военной точки зрения уже не была необходимой. Конечно, опасность ядерной войны не исчезла. Но полувековой период молчания ядерного оружия укрепляет оптимистические надежды ученых» [Фейнберг, 1999. С. 52].

Недавно в одной из газет был опубликован следующий обмен репликами между российским журналистом и американским дипломатом, говорившими о продвижении НАТО на Восток (привожу по памяти). Дипломат утверждал, что никакой опасности для России в этом нет. Журналист возразил: ведь НАТО в 1999 г. бомбила Белград, а этого тоже никто не ожидал. Дипломат ответил: «Как вы не понимаете — с вами это невозможно, ведь вы — ядерная держава».

Во время работы по Атомному проекту перед Ландау стояла тяжелая психологическая дилемма. Как проницательный аналитик, он, по-видимому, понимал, что ликвидация ядерной монополии объективно снижает вероятность мировой войны. В то же время ему явно не хотелось лично участвовать в Атомном проекте СССР. Во-первых, было противно работать по принуждению на ту власть, которая обманула его ожидания в построении справедливого социализма в СССР и засадила его самого в тюрьму. Во-вторых, не хотелось заниматься техническими математическими расчетами и отставать от науки, быть, по его словам, «научным рабом». В третьих — массу противных сложностей доставлял секретный режим работы.

Так, например, когда началась работа Ландау над проектом атомной бомбы, к нему намеревались прислать телохранителей-соглядатаев. Вот, что пишет об этом Элла Рындина: «Некоторые физики почитали это за честь и знак своей значительности. Дау же наотрез отказался от  {174}  “гавриков”, как он их тогда называл. Это был очень рискованный шаг — ослушаться рекомендаций КГБ, который мог привести к непредсказуемым и достаточно суровым для него последствиям. Евгений Михайлович Лифшиц специально приехал в Ленинград попросить мою маму повлиять на брата. “Соня, вы понимаете, чем всё это может кончиться?” — убеждал он маму — “Дау должен согласиться!” Но мама и, в первую очередь, папа, с мнением которого Дау особенно считался, не поддались на уговоры и чуть ли не единственные из окружения Дау поддержали его решение. Не знаю, сыграла ли роль эта поддержка, но решение отказаться от “гавриков” было непоколебимо. “Иначе я не смогу работать”, — заявил он. Было сказано упрямо и окончательно, а упрямства ему было не занимать. “Гаврики” не появились, и Дау продолжал работать» [Рындина, 2004, № 7].

В общем, как я понимаю, Ландау предпочел бы — уж если это необходимо — чтобы ядерным равновесием занимались другие. Но вместе с тем, оказывается, в принципе он вряд ли считал «легендой» (как это названо в книге Горелика [2000]) утверждение советской пропаганды о возможности развязывания атомной войны Штатами в конце 1940-х гг.! Тогда он считал необходимым скорейшее установление ядерного равновесия страха, чтобы избежать мировой войны, и одобрял создание советской атомной бомбы [Фейнберг, 1999. С. 52]. Вместе с тем полагаю, что это относится только к созданию советской атомной бомбы. Слова же Ландау о бомбе и унитазе, цитированные выше по книге М.И. Каганова, надо относить к разработке водородной бомбы. Ландау и Лифшиц были действительно абсолютными противниками советской «водородки», предпочитая модель полицейского с огромной пушкой (США), который держит под прицелом грабителя с ножом (СССР). С их точки зрения, подобная модель была предпочтительнее, устойчивее, хотя с нынешней точки зрения большинства других физиков, такая устойчивость сомнительна.

В 1950-70-е гг. я был согласен с Е.М. Лифшицем. Лишь в конце XX века, как и многие другие, понял, что неравноправная  {175}  модель особенно неустойчива, причем с обеих сторон, а ядерное равновесие страха — надежнее, безопаснее и даже дешевле. Действительно, пока у Сталина не было атомной бомбы, он ведь все равно не капитулировал перед англосаксами; напротив, держался воинственно, хотя и в меру осторожно. О том, что Сталин предпринял бы в ответ на атомную бомбардировку, уже писалось выше. У Мао-цзэдуна долго, до 1960 года не было атомной бомбы, но КНР тоже не капитулировала и даже не испугалась вести войну в Корее, а позже — ограниченные военные действия против Тайваня. История показала, что даже если какая-то страна с диктаторским режимом не может создать ядерного оружия, у нее всегда остаются варианты несимметричного ответа на ядерный шантаж. Такие, что этот ответ может стать абсолютно неприемлем для противника: например, это массовый рассеянный террор на вражеской территории, применение биологического, экологического и химического оружия (перекрытие рек, отравление водных ресурсов, генерация всеобщей паники и т.д. — запас дьявольской фантазии неисчерпаем...) Вспомним для примера, что творилось в США из-за хулиганских действий всего нескольких лиц, рассылавших письма с белым порошком.

Итак, Ландау и Лифшиц были в принципе против создания советской водородной бомбы, считая, что для равновесия страха достаточно и атомных бомб у обеих сторон. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что их группа работала в Атомном проекте исключительно добросовестно, талантливо и эффективно.

И последнее. В истории человечества Советский Атомный Проект — наверное, самый гигантский секретный проект, в котором не было предателей. В отличие от американского, английского и даже израильского атомных проектов, в которых оказалось немало предателей и разведчиков противника (Фукс, Розенберги, Мордехай Вануну и др.). Вот почему академик И.М. Халатников написал о своем огромном впечатлении от полноты и детальности развединформации, имевшейся у советской стороны (см. цитату выше). Академик же А.П. Александров сказал: «Надо отдать должное нашим всем режимным  {176}  притеснениям, что в этом они себя абсолютно, полностью оправдали. Потому что, если бы американцы тогда раньше узнали, до какого уровня мы дошли, то они б наверняка раньше постарались развязать войну» [Александров, 2002, с.157].

«Никаких разговоров больше не будет»

К
огда 5 марта 1953 г. умер Сталин, Ландау решил выйти из Атомного проекта. Известны его слова: «Все, теперь я его уже не боюсь и кончаю с этой работой» [Фейнберг, 1999. С. 294; Халатников, 1993). В апреле 1955 г. «источник» (секретный сотрудник — сексот) из ближайшего окружения Ландау, которым был, по-видимому, его приятель-физик, сообщил своему куратору об этом решении.1 Вот что говорится в Справке КГБ: «В конце марта Ландау был вызван вместе с Гинзбургом к Завенягину по поводу спецдеятельности. В разговоре с источником Ландау высказался резко по адресу Зельдовича, “от которого идут всякие пакости”. Ландау сказал источнику, что он ни за что не согласится опять заниматься спецделами и что ему неприятно вести об этом разговор. По дороге в министерство Ландау предупредил Гинзбурга, чтобы он не вздумал заявить о том, что Ландау ему нужен для предстоящей работы. Ландау рассказал источнику после, что министр принял его весьма вежливо и любезно и держался очень хорошо. Ландау быстро убедил присутствующих, что ему не следует заниматься спецработой, но, как сам он выразился, не мог отказаться от предложения изредка разговаривать по этим вопросам. “На самом же деле, конечно, никаких разговоров не будет”, — сказал Ландау» [Бессараб, 2004. С. 86; Справка КГБ в Приложении].


 {177} 

Глава 5. Научно-популярная

Вы как будто с иной планеты
Прилетевший крылатый дух:
Все приметы и все предметы
Осветились лучом вокруг.
Вы же сами того сиянья
Луч, подобный вселенской стреле.
Сотни лет пролетев расстоянье,
опустились опять на Земле.

Николай Асеев о Ландау1

5.1. Гений физики

Некролог в «Правде»

3
апреля 1968 г. в главной газете Советского Союза «Правде» был опубликован некролог с портретом Л.Д. Ландау.

В некрологе было, в частности, написано следующее: «Умер человек, составляющий гордость нашей науки, один из крупнейших физиков современности. <...> Диапазон его научной деятельности необычайно широк и разнообразен — от специальных вопросов физики твердого тела до проблем квантовой теории поля. Особое место в достижениях Льва Давидовича занимает создание им новой области науки — теории квантовых жидкостей, роль которой для теоретической физики в целом с годами все возрастает. Но не менее важна роль, которую сыграл Лев Давидович в создании советской школы теоретической физики. Для каждого физика, нуждавшегося в его совете или критике, у Льва Давидовича находилось время. Этот тесный научный контакт имел большое значение в установлении особого стиля и высокого уровня теоретической физики в нашей стране. В научных дискуссиях Лев Давидович сочетал глубокую принципиальность и научную непримиримость с истинной  {178}  доброжелательностью. Выдающийся ученый, он был также и отзывчивым человеком и горячим общественником. <...> Лев Давидович Ландау много сил отдавал решению практических задач, которые страна ставила перед физиками».

В последней фразе имелась в виду роль, которую Л.Д. Ландау вместе с группой своих учеников сыграл в Советском Атомном проекте.

Некролог был подписан высшим руководством СССР: Генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И. Брежневым, Председателем Совета министров СССР А.Н. Косыгиным, Председателем Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорным, всеми членами Политбюро ЦК КПСС, Президентом АН СССР М.В. Келдышем, другими руководителями Академии наук СССР, ведущими физиками страны. Текст некролога готовили в день смерти Л.Д. Ландау в Институте физических проблем его ближайшие сотрудники во главе с Е.М. Лифшицем. Оттуда он пошел в Президиум АН СССР и далее в Отдел науки ЦК КПСС. В последнем было решено, что уровень и роль беспартийного Л.Д. Ландау в советской науке насколько велика, что некролог должен быть напечатан в главном органе коммунистической партии. Все это еще раз подтверждало высшую оценку заслуг «инакомыслящего» Ландау перед Советским государством, ранее наградившим его званием Героя Социалистического Труда, тремя орденами Ленина, Ленинской и тремя Сталинскими премиями1.

О предмете «Теоретическая физика»

В
книге о великом физике, разумеется, нельзя избежать самой физики в той ее части, тех открытиях и формулах, которые явились главными продуктами их творца. Но сделать это в данном случае очень непросто. Понимание методов и результатов теоретической физики требует многолетней специальной подготовки,  {179}  в частности, по математике. Теоретическая физика по-настоящему доступна лишь узкой группе профессионалов, которых во всем мире насчитывается порядка нескольких тысяч человек. Поэтому для нефизиков, наверное, следует пояснить в нескольких словах, чем теоретическая физика занимается.

Схематично можно сказать, что теоретическая физика — (1) объясняет непонятные результаты экспериментов и (2) предсказывает неизвестные свойства материи и полей, опережая эксперимент. Ее объекты исследования — от квантов и элементарных частиц до Вселенной. Работа проводится с помощью огромного и очень сложного математического аппарата. В этой связи заметим, что не следует путать теоретическую физику с математической физикой. Последняя — важный раздел математики; он оперирует с дифференциальными уравнениями, которые решают в частных производных с различными краевыми условиями; решения получают в виде различных систем специальных функций (Бесселя, Лежандра и т.д.). Теоретическая физика гораздо шире. По своей природе это — прежде всего физика. Математика же, хоть и абсолютно необходима, но вторична, ее «подбирают» под решаемую задачу. Причем нередко математических способов решения бывает несколько.

Примером задачи первого типа, решенной Ландау, является его наивысшее достижение — объяснение сверхтекучести гелия, удостоенное Нобелевской премии. В других областях физики Ландау выяснил детальный механизм ферромагнетизма, структуру промежуточного состояния сверхпроводников, причину нарушения четности при некоторых ядерных реакциях и многое другое. Примерами задач второго типа служат предсказание Ландау неизвестных явлений: диамагнетизма электронов в магнитном поле, затухания электромагнитных волн в плазме в отсутствие «трения» (столкновений) электронов, возникновения второй ударной волны при взрыве. Им построена теория квантовой ферми-жидкости. Последнее вскоре позволило его ученику Л.П. Питаевскому предсказать сверхтекучесть «гелия-три» (изотопа с двумя протонами и одним нейтроном). Позже англо-американец Дж. Легетт развил  {180}  эту теорию для весьма сложного случая частиц с целым спином, равным 1 (а не нулю!), и получил за это Нобелевскую премию в тройке с В.Л. Гинзбургом (за общую макроскопическую теорию сверхпроводимости) и А.А. Абрикосовым (за теорию сверхпроводников второго рода).

Правильная теория, созданная для объяснения неизвестного явления, позволяет предсказать другие явления, которые затем обнаруживают при целенаправленных экспериментах. Так, теория сверхтекучести позволила предсказать, например, возможность возбуждения в сверхтекучем гелии продольных волн «второго звука» с совершенно необычными свойствами (предсказанного Е.М. Лифшицем и обнаруженного затем на опыте В.П. Пешковым). Но есть задачи теоретической физики, которые в принципе невозможно проверить в опытных условиях на Земле. Это задачи, относящиеся к космологии и астрофизике. Невозможно, например, воспроизвести в прямых экспериментах прошлое нашей Вселенной, убедиться в сверхтекучести в нейтронных звездах. Тем не менее, теоретикам удалось построить непротиворечивые теории этих состояний, которые согласуются с существующими общепринятыми теориями и законами (общей теорией относительности, законами сохранения), и подтверждаются всеми имеющимися опытными фактами (расширение Вселенной, реликтовое излучение и др.).

Ландау был последним универсалом среди физиков-теоретиков, он работал по всему широчайшему фронту этой науки. Между тем, дальнейшая все более узкая профессионализация привела к тому, что даже если физик-теоретик работает в области космологии и астрофизики, то он мало разбирается в теории твердого тела или в вопросах гидродинамики или ядерной физики.

А вот еще одно нетривиальное наблюдение, высказанное А.А. Абрикосовым: «...Дау никогда не “приписывался” к чужим работам. Сейчас очень распространилась тенденция, чтобы ученики включали своего научного руководителя, зав.лабораторией, директора института и т.п. в соавторы. Соавторство Дау означало, что а) идея работы в значительной  {181}  степени принадлежит ему и 6) он реально участвовал в расчетах. Если хотя бы одно из этих условий не было выполнено, то он от соавторства отказывался. Если бы это было не так, то число его работ (примерно 120) надо было бы увеличить в 30—40 раз, ведь все его ученики приносили ему свои работы и не было случая, чтобы он что-то в них не внес» [Воспоминания..., 1988. С. 37).

Строго говоря, это так. Ландау к чужим законченным работам свое имя никогда не приписывал.. Но можно ли поставить вопрос чуть шире: не бывало ли так что Ландау перехватывал идеи, которыми с ним делились ученики, а затем мгновенно их развивал и публиковал только от своего имени? По крайней мере, истории с принципом комбинированной четности и с фононами в сверхтекучем гелии, рассказанные соответственно Б.Л .Иоффе и А.Б. Мигдалом (см. далее), позволяют поставить здесь знак вопроса.

Две скрижали: 10 высших достижений Ландау

Д
ля освещения основных достижений Ландау в теоретической физике необходимо выбрать концепцию, следуя которой попытаться хотя бы обозначить их ключевыми словами (понятиями) на научно-популярном языке, доступном, скажем, для заинтересованных студентов физико-математических и, может быть, технических специальностей. В какой-то степени при решении этой задачи можно использовать страницы воспоминаний о творчестве Ландау, написанные Е.М. Лифши-цем в статье, с которой начинается книга «Воспоминания о Л.Д. Ландау» [1988]. Однако изложение Лифшица все же достаточно специальное, хотя некоторые места из его текста ниже использованы.

В качестве стержневой схемы при перечислении научных достижений Ландау воспользуемся так называемыми Скрижалями Ландау (см. фото во вклейке). Они были изготовлены к его 50-летию. Академик И.К. Кикоин преподнес юбиляру мраморные скрижали от имени Института атомной энергии имени  {182}  И.В. Курчатова. На них выгравированы «10 заповедей» Ландау в виде 10 формул главных его открытий. Фотографии этих скрижалей несколько раз появлялись в научно-популярных журналах, в т.ч. в «Сайентифик Америкен», так что в каком-то смысле они канонизированы историографами Ландау. Сейчас Скрижали находятся в мемориальном музее П.Л. Капицы при Институте физпроблем в Москве, на улице Косыгина.

В 1968 г. журнал «Природа» (№ 1) опубликовал фотографию этих скрижалей и комментарии И.К. Кикоина к 10-ти «заповедям». Приводим ниже эти комментарии без сокращений и правки как цитаты (в кавычках). Однако и они слишком трудны для восприятия нефизиками; по-видимому, это явилось причиной того, что в ряде случаев Кикоин ограничивается общими фразами, кратко называя открытие Ландау, не поясняя его физической сущности, лишь добавляя, что оно сейчас широко используется в физике. Поэтому мы приводим свои упрощенные и несколько более широкие пояснения, которые, как надеемся, сделают чуть понятнее то, о чем идет речь в конкретных пунктах на Скрижалях (эти пояснения даны после слов Кикоина без кавычек).

Кроме того, некоторые важные достижения Ландау не вошли в Скрижали. То ли это произошло, потому что авторы подарка не хотели выходить за рамки именно 10-ти заповедей, то ли по другим каким-то причинам... Так или иначе, постараемся восполнить этот пробел, создав третью «скрижаль».

Что же выписано на двух канонических Скрижалях, подаренных Ландау?


1. «Л.Д. Ландау в 1928 году впервые ввел понятие матрицы плотности, которое широко используется в современной квантовой статистике и просто в квантовой механике».

В 1927 г. Лев Ландау, на несколько месяцев раньше И. фон Неймана, ввел в квантовую механику понятие матрицы плотности, с помощью которой развил способ наиболее общего квантово-механического описания сложных систем. До этого почти вся квантовая механика имела  {183}  дело лишь с так называемыми чистыми состояниями, которые относились к простейшим системам частиц, описываемых посредством волновых функций. В этих случаях в принципе известно, какие нужно провести измерения, чтобы достоверно определить координаты и импульсы частиц, определяемые данными волновыми функциями, в частности, квантовыми числами как их собственными значениями. Но если рассматриваемая система является частью более общей замкнутой системы, то она не может быть в принципе описана волновой функцией как функцией от координат частной системы. Необходимо еще учитывать зависимость волновой функции от координат большей системы. Это требует интегрирования функций по координатам последней. Однако учесть полный набор состояний большей системы, как правило, невозможно. Поэтому, в отличие от чистых состояний «простых» систем, в квантовой статистике вычисляют смешанные состояния, характеризуемые не волновой функцией, а матрицей плотности. Она состоит из ряда элементов, располагаемых в виде таблицы, в которой строки и столбцы задаются квантовыми числами системы, определяющими ее энергетические состояния. Вычисление элементов матрицы плотности происходит путем интегрирования по довольно сложным правилам. Зная матрицу плотности сложной системы, можно вычислить средние значения физических величин, характеризующих частную систему внутри общей системы.

Интересное соображение высказали теоретики-фиановцы из ИОФАН. По их сведениям, сам Ландау считал матрицу плотности своим высшим достижением в физике (по другим источникам — теорию сверхтекучести, что нам кажется более естественным, во всяком случае она — более знаменита; однако упомянутые физики сказали мне, что они это слышали от самого Ландау). Фиановцы отмечают также, что в основной части зарубежной литературы матрицу плотности считают заслугой фон Неймана. Лже-приоритет последнего полагается исключительно на основании известного эффекта «Adopted by repetition», a  {184}  не первоисточников. По словам профессора В.И. Манько, удивительно, что приоритет Ландау не подчеркнут даже в Курсе Ландау и Лифшица. Там в томе 3 матрице плотности посвящено всего полстраницы. Непонятная скромность Ландау, вследствие которой о его приоритете не знал до последнего времени даже Л.П. Питаевский! В разговоре с В.И. Манько летом 2005 г. он признался, что первоисточников тоже не смотрел, а исходил только из того, что написано в томе 3 Курса и считал, что матрицу плотности первично ввел фон Нейман. Между тем, сам фон Нейман признавал приоритет Ландау, правда, не слишком это акцентировал в своих ссылках. Однако В.И. Манько, а также Б.Д. Рубинский меня заверили, что они своими глазами читали первые статьи как Ландау, так и фон Неймана на эту тему, и приоритет нашего ученого бесспорен. При этом В.И. Манько даже добавил, что, по его впечатлению, фон Нейман писал свою статью, уже зная о результате Ландау.

В заключение этого пункта отметим техническую ошибку гравера: на левой скрижали в первой формуле отсутствует буква t — время в показателе степени.

2. «Л.Д. Ландау принадлежит честь создания квантовой теории диамагнетизма электронного газа. Квантовые уровни, отвечающие движению электрона в магнитном поле, называются теперь “уровнями Ландау”, а само явление — “диамагнетизмом Ландау”».

Диамагнетизм — свойство вещества намагничиваться (приобретать магнитный момент) в направлении, противоположном внешнему магнитному полю. Он был известен давно и присущ любым веществам. В 1930 г. Ландау предсказал и рассчитал величину диамагнетизма свободных электронов в металлах, рассматриваемых как электронный газ в зоне проводимости. Этот вид диамагнетизма имеет чисто квантовый характер. Он возникает благодаря движению электрона во внешнем магнитном поле по спиральным орбитам, которые подвергаются квантованию. Некоторые дискретные ориентации орбитального магнитного момента (они образуют уровни Ландау)  {185}  направлены против внешнего магнитного поля и создают в сумме довольно слабый диамагнитный эффект. Диамагнитный момент электрона составляет 1/3 его парамагнитного момента. Поскольку последний может быть измерен по электронному парамагнитному резонансу, то диамагнитную составляющую можно вычислить как разность полного и парамагнитного моментов электрона. В некоторых веществах диамагнетизм Ландау весьма велик, например, в висмуте и монокристаллах графита, выращенных в виде гексагональных призм.

3. «Одно из наиболее интересных явлений в физике конденсированных состояний — фазовые переходы 2-го рода, т.е. переходы, при которых скачкообразно меняется только симметрия. Л.Д. Ландау развил термодинамическую теорию фазовых переходов 2-го рода, широко использующуюся в современной физике».

Были известны и хорошо исследованы фазовые переходы 1-го рода: твердого тела в жидкое и далее в газообразное состояние. Они сопровождаются выделением или поглощением скрытой теплоты плавления или испарения. Фазовых переходов в пределах жидкого состояния тела, т.е. сосуществования двух жидких фаз одного и того же вещества не было известно. Фазовые переходы 2-го рода это переходы: парамагнетик — ферромагнетик или антиферромагнетик (понятие антиферромагнетизма также ввел в физику Ландау); пара-электрик — сегнетоэлектрик; нормальный металл — тот же сверхпроводящий металл; нормальный гелий — сверхтекучий гелий. Ландау показал, что в точке фазового перехода 2-го рода скачком меняется симметрия тела, тогда как агрегатное состояние и другие «обычные» параметры состояния тела меняются плавно (без скачка) с изменением температуры. Он выяснил термодинамически допустимые типы симметрии для конкретных переходов, создав количественную теорию фазовых переходов 2-го рода.

4. «То обстоятельство, что ферромагнетик обладает доменной структурой, известно очень давно. Однако только в  {186}  1935 г. Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшицу удалось найти закономерности, описывающие размер домена, характер поведения магнитного момента на границе между доменами и особенности структуры домена вблизи свободной поверхности ферромагнетика».

Домен — по-русски значит область. В железе и ряде других металлов и сплавов существуют крупные (макроскопические) домены, клиньями выходящие на поверхность. Каждый из них имеет свой магнитный момент, являющийся суммой магнитных моментов электронов в домене. У любой пары соседних доменов моменты направлены в противоположные стороны, поэтому железо вне магнитного поля проявляет слабую намагниченность. При включении внешнего поля все домены скачком ориентируются по полю, в результате чего кусок железа с силой притягивается к магниту. Ландау и Лифшиц выяснили форму доменов внутри объема и в приповерхностном слое ферромагнетика (см. их изображение на левой скрижали, на фото во вклейке), их размеры, наличие промежуточных слоев между доменами, их термодинамическую природу и поведение.

5. «В произвольном по форме сверхпроводнике при помещении в магнитное поле возникает своеобразное состояние, которому отвечает возникновение чередующихся слоев сверхпроводящей и нормальной фаз. Ландау впервые развил теорию этого так называемого промежуточного состояния и решил вопрос о геометрии таких слоев».

Понятие о промежуточном состоянии было введено Р.Пайерлсом и Ф.Лондоном в 1936 г. для описания постепенного перехода тела из сверхпроводящего в нормальное состояние при помещении его в магнитное поле. Но природа промежуточного состояния оставалась неизвестной. В 1937—38 гг. Ландау показал, что это состояние не является новой фазой, а представляет собой переслаивание сверхпроводящей и нормальной фаз. При выходе на поверхность слои испытывают множественное расслоение, что является термодинамически более выгодным.  {187} 

6. «Ландау построил статистическую теорию ядер на очень раннем этапе развития ядерной физики. Позднее эта теория получила широкое развитие».

Сам Ландау так пояснял свою теорию: «Если учитывать взаимодействие частиц в ядре, то, конечно, нет никаких оснований рассматривать ядро как “твердое тело”, т.е. как “кристалл”, а следует рассматривать его как “жидкую каплю” из протонов и нейтронов. В отличие от обычных жидкостей в этой жидкости существенную роль играют квантовые эффекты, так как квантовая неопределенность координат частиц внутри ядра значительно больше, чем их взаимные расстояния. Несмотря на то, что мы еще не имеем метода для теоретического исследования “квантовых жидкостей”, можно все же вывести некоторые свойства ядер, применяя к ним статистические соображения».

Как и другие элементарные частицы, нуклоны (протоны и нейтроны) характеризуются набором квантовых чисел, задающих значения их энергии, орбитального вращательного момента, внутреннего вращательного момента — спина — (поэтому все нуклоны есть фермионы), проекций спина на выделенное направление (например, на вектор внешнего магнитного поля), а также четностью (их волновая функция меняет знак при изменении знака координаты). Нуклоны имеют спин, равный 1/2, и входят в семейство частиц с полуцелым спином — фермионов. Поскольку на одном и том же энергетическом уровне не могут находиться два и более фермиона (в силу запрета принципом Паули), то подсчет чисел распределения фермионов по различным уровням в сложной системе (например, в ядре) производится по особой квантовой статистике, которая называется статистикой Ферми (она отличается от статистики для бозонов — частиц с целым спином, подчиняющихся статистике Бозе-Эйнштейна).

Нуклоны в ядре взаимодействуют, сталкиваясь друг с другом, что приводит к возмущению, размытию и коллективизации уровней энергии, т.е. возникновению энергетических зон, разделенных запрещенными зонами энергий. Вероятностное описание состояний, движений, столкновений фермионов  {188}  проводится с помощью статистики Ферми. Ландау первым применил эту статистику к введенной им модели ядерной капли, состоящей из «ферми-жидкости». Это дало толчок к чрезвычайно плодотворному применению статистической физики во всей ядерной физике.

7. «Одна из наиболее блестящих работ Ландау — теория сверхтекучести гелия-II. Работы Ландау в этой области не только объяснили загадочное явление, открытое П.Л. Капицей, но определили создание нового раздела теоретической физики — физики квантовых жидкостей».

Сверхтекучесть гелия,, наблюдаемую ниже температуры Тλ = 2,17 (лямбда-точка), открыл в 1938 г. П.Л. Капица. Визуально наблюдавшиеся им явления выглядели фантастически, например, протекание жидкости сквозь стенки сосудов. Физики никак не могли объяснить их не только с позиций здравого смысла, т.е. исходя из представлений классической физики, но и с позиций квантовой физики микрочастиц. В 1941—42 гг. Ландау объяснил явление сверхтекучести, построив квантовую теорию макросистемы, в данном случае жидкого гелия. Это был первый случай в физике, когда макроскопическое явление (наблюдаемое невооруженным глазом) описывалось квантовыми методами, применявшимися до той поры только к микрообъектам. Подобные системы стали называть квантовыми жидкостями. На теории сверхтекучести основывается, в частности, построенная позже теория сверхпроводимости — в ней движущиеся электроны, ответственные за сверхпроводимость, рассматриваются как сверхтекучая квантовая жидкость в металлах.

Принципиальные моменты теории Ландау следующие. Переход жидкого гелия в сверхтекучее состояние есть фазовый переход 2-го рода, т.е. переход в системе, сохраняющей свое агрегатное состояние (жидкость остается жидкостью), но с изменением некоторых термодинамических ее свойств. Ландау не стал рассматривать низкотемпературный гелий как жидкость, состоящую из отдельных атомов, а рассмотрел его как квантовый коллектив принципиально неразличимых  {189}  атомов, в котором взаимодействуют два сорта квазичастиц — фононы (кванты звука), передающие энергию и импульс продольных колебаний среды, и кванты вращательных (вихревых) движений жидкости — ротоны. Чем больше температура, тем больше квазичастиц. Их не будет во всем объеме лишь при абсолютном нуле Т = 0 К = –273°С, что теоретически недостижимо. Если квазичастиц нет, то застывшие атомы всей массы гелия не обмениваются ни энергией, ни импульсом между собой или с внешней средой. Это означает, что нет ни трения, ни вязкости. В этой точке весь гелий должен был бы оказаться сверхтекучим (гелий II). Начиная с абсолютного нуля и до примерно 1,8 К в гелии сосуществуют два неразделимых компонента: сверхтекучий гелий II и нормальный гелий I. В последнем как бы растворен идеальный газ квазичастиц гелия II, которые почти не взаимодействуют друг с другом (ниже лямбда-точки при 1,8К). Ввиду отсутствия трения у частиц гелия И, вязкость гелия очень мала. При нагревании до лямбда-точки газ квазичастиц полностью утрачивает идеальность ввиду усиления взаимодействия квазичастиц друг с другом и со стенками сосуда — весь гелий становится нормальным вязким гелием I. Ландау показал также, что гелий утрачивает сверхтекучесть и ниже лямбда-точки, если скорость его потока превышает критическое значение. При этом возникают спонтанные завихрения — ротоны, — на образование которых затрачиваются энергия и импульс, что приводит к замедлению жидкости.


8. «Ландау (совместно с А.А. Абрикосовым и И.М. Халатниковым) принадлежат фундаментальные исследования по квантовой электродинамике. Формула выражает связь между физической массой электрона m и “затравочной” массой m1».

Один из основных математических аппаратов квантовой теории поля — это функции Грина, которые описывают распространение полей от порождающих их источников. Так, частным случаем функции Грина является потенциал поля точечного заряда. Ландау с сотрудниками разработан метод вычисления функций Грина для электрона и фотона при  {190}  очень больших импульсах частиц — асимптотические приближения гриновских функций. Такие приближения позволили найти связь между истинными массой и зарядом электрона и их начальным, «затравочным» значением при любой величине последнего.


9. «В 1956 г. Ландау создал теорию ферми-жидкости — квантовой жидкости, возбуждения которой обладают полуцелым спином. Эта теория получила широкое признание».

Теория квантовых жидкостей, созданная ранее для объяснения сверхтекучести частиц с целым спином — бозонов 4Не II (в ядро которых входят два протона и два нейтрона, каждый со спином 1/2), в дальнейшем была расширена Ландау на случай ферми-жидкостей, состоящих из фермионов (частиц с полуцелым спином). Ландау разработал теорию их поведения с помощью статистики Ферми—Дирака. При сверхнизких температурах в ферми-жидкости фермионы могут спариваться, образуя сверхпроводящий бозе-конденсат. Он состоит из частиц с суммарным нулевым спином, наподобие куперовских пар электронов в сверхпроводниках, подчиняющихся статистике Бозе—Эйнштейна. На основе этой теории было предсказано сверхпроводящее состояние жидкого изотопа гелия 3Не, в ядро которого входят два протона и один нейтрон. Это сделал Л.П. Питаевский, который еще в 1958 г. рассчитал температуру перехода указанного изотопа гелия в сверхпроводящее состояние — около 0,002 К. Вскоре это экспериментально подтвердил при почти такой температуре, которая была предсказана, физик из Института физпроблем В.П. Пешков (Андроникашвили, 1980. С. 273].

По мнению некоторых физиков-теоретиков (А.А. Рухадзе и др.), провозвестником этой теории явились более ранние работы В.П. Силина по электронным спектрам металлов. Они послужили для Л.Д. Ландау первотолчком, наведя на мысль обобщить эту теорию на жидкости. Впрочем, в статье у Л.Д. Ландау, написанной, как обычно Е.М. Лифшицем, сделана ссылка на статьи В.П. Силина (подробнее об этом см. в Предисловии А.А. Рухадзе к данной книге).  {191} 


10. «Ландау впервые ввел принцип комбинированной четности, согласно которому все физические системы будут эквивалентными, только если при замене правой системы координат на левую одновременно перейти от частиц к античастицам».

Правая система координат X,Y,Z — это такая система, которая вращается как правый винт: если координатную ось X поворачивать по кратчайшему углу к оси Y против часовой стрелки, то винт, расположенный вдоль оси Z, пойдет вперед, т.е. будет ввинчиваться в пространство; если же оси X, Y поменять местами (как и оси в любой другой паре), то правая система превращается в левую систему координат. Кратчайший поворот от оси X к оси У приведет к «вывинчиванию» оси Z. Левая система координат является зеркальным отражением правой системы. Операцию отражения называют инверсией пространства. Его легко наблюдать, например, рассматривая отражение в зеркале.

В 1956 г. американской китаянкой By экспериментально было открыто нарушение равноправия левой и правой систем координат в одной из реакций слабого взаимодействия, происходящего с испусканием нейтрино. Ландау «спас» пространственную симметрию, предложив одновременно с зеркальным отражением процесса распада частиц заменять их на античастицы- На встрече со студентами МГУ Ландау примерно так пояснил открытый им принцип: «Вы состоите из частиц. Посмотритесь в зеркало — там вы будете из античастиц». «Но ведь слияние частицы со своей античастицей, как электрона с позитроном, приводит к аннигиляции с выделением фотонов», — сказал один из студентов. «Да, — ответил Ландау, — если бы вы могли слиться со своим отражением, то произошел бы взрыв колоссальной силы. Только это, к счастью, невозможно». В ответе была, конечно, доля шутки, так как отражение человека в зеркале не является материальной заменой его тела на антитело. Но наглядность объяснения была полной.

О человеческих коллизиях в истории открытия несохранения четности см. далее рассказы И.С. Шапиро и Б.Л. Иоффе.


 {192} 

А если добавить третью скрижаль?

Н
аучный гений Ландау не исчерпывается перечисленными 10-ю его достижениями. Поэтому продолжим их список.


11. В 1933 г. Ландау ввел понятие полярона. Это электрон в твердом теле, который, перемещаясь в зоне проводимости, теряет энергию, опускается ко дну зоны и там автолокализуется. Эта локализация происходит в потенциальной яме кристаллической решетки, возникшей вследствие локальной ее поляризации и деформации, вызванной самим электроном. Хотя поляроны как таковые пока не обнаружены экспериментально, но идея автолокализации элементарного носителя заряда в кристалле оказалась чрезвычайно плодотворной. Физики обнаружили явление автолокализации в твердом теле «антиэлектронов», называемых дырками. Дырка это — точечный дефект кристаллической решетки с положительным зарядом. Он возникает вследствие отсутствия в данной точке электрона, который в идеальной решетке там должен быть (отсюда название дырка). Автолокализованные дырки играют решающую роль в таких процессах, как электронный и дырочный типы проводимости, люминесценция, туннельные эффекты, запоминание информации в кристалле.


12.. В 1950 г. была опубликована полуфеноменологическая теория сверхпроводимости Гинзбурга—Ландау, квинт-эссенция которой сосредоточена в одноименном уравнении. Интересно было бы обсудить, в какой мере эту теорию и уравнение можно причислить к главным достижениям Ландау. Вопрос немаловажный, так как, во-первых, наконец-то в 2003 г. В.Л. Гинзбург за это был удостоен Нобелевской премии и, во-вторых, на основе данной теории развивались все последующие теоретические работы по сверхпроводимости, в том числе работы авторов, также отмеченных Нобелевскими премиями. Если заносить это  {193}  достижение на Скрижаль, то, наверное, можно было бы выгравировать на ней основной член уравнения:

1


2m

|

–iС ÑΨ – 

е*


c

 A Ψ2

|

— где A = rot H есть векторный потенциал магнитного поля. Этот член напоминает по форме соответствующий член в знаменитом уравнении Шредингера для электрона. Но у Гинзбурга—Ландау он играет совершенно самостоятельную роль. У них квантово-механическое уравнение применяется не к микрочастице, а к конденсированным системам и объясняет их сверхпроводящее состояние.

Изначально это, конечно, работа В.Л. Гинзбурга. Естественно предположить, что именно поэтому И.К.Кикоин не включил упоминание о данной работе в Скрижали. Но обсуждение деталей и судьбы этой выдающейся работы в контексте ландауской историографии весьма поучительно для истории новейшей физики.

В статье памяти Ландау [Воспоминания..., 1988] Е.М. Лифшиц поясняет причины фундаментальной «полуошибки», допущенной Гинзбургом и Ландау в указанном члене уравнения. В нем звездочка обозначает величину некоторого элементарного эффективного заряда в сверхпроводнике, распределенного согласно введенной Гинзбургом Ψ-функции, е* и m введены В.Л.Гинзбургом в уравнение сверхпроводимости по аналогии с записью волнового уравнения Шредингера, в котором указанные величины есть просто заряд и масса электрона. Однако волновая функция в уравнении сверхпроводимости заведомо не является волновой функцией электрона, и потому m может быть выбрано как произвольный коэффициент. При этом заряд е* не обязан быть априорно зарядом электрона. В.Л. Гинзбург полагал, что заряд е* «нужно <...> оставить в качестве свободного параметра» [Гинзбург, 1995. С, 340; 2003, С. 292], Однако Ландау отверг идею о том, что в универсальное уравнение может входить некий эфемерный эффективный заряд. Тогда последний должен был бы каждый  {194}  раз вычисляться заново в соответствии с множеством конкретных параметров сверхпроводника — его основным составом, неоднородностями, вариациями термодинамических и геометрических величин — и теория утрачивала бы свою универсальность. Следовательно, заряд е* должен был представлять собой некоторую универсальную величину чего-то естественного.

И вот Ландау предположил, что «нет оснований считать е* отличным от заряда электрона». Компромисс двух авторов свелся к тому, что вопрос о равенстве е = е* был оставлен открытым до экспериментальной проверки. Лишь в 1956 г. американцы выяснили, что на самом деле е* = 2е — это заряд так называемой куперовской пары электронов. Спаривание возникает при низких температурах у двух электронов с противоположными импульсами и спинами, кулоновское же отталкивание в паре преодолевается за счет обмена виртуальными фононами через кристаллическую решетку (микроскопическая теория сверхпроводимости БКШ, названная так по именам трех физиков — Бардина, Купера и Шрифера, которые получили за нее Нобелевскую премию). Здесь удивительно правильное качественное предсказание Ландау, указавшего на естественность вхождения целого элементарного заряда электрона в уравнение и ошибившегося ровно в два раза. Универсальность основной структуры уравнения Гинзбурга—Ландау обеспечивает возможность его применения во все расширяющемся фронте исследований сверхпроводимости, в частности, в теории сверхпроводящих сплавов (сверхпроводников II рода).


13. Интеграл столкновений в кинетическом уравнении плазмы и затухание Ландау.

Следующее уравнение, которое было выведено Ландау в 1937 г., также можно было бы выгравировать на Скрижали:

J

∂f


∂t

 + v

∂f


r

 + F

∂f


p

= Ñ(D · Ñf – Fcf)


 {195} 

— Здесь f — функция распределения, это вероятность нахождения в плазме электрона с импульсом р = mv в точке r в момент времени t; v — скорость электрона;

F = eE0 + 

 e 


 c 

 v × B0

— сила, действующая на электрон со стороны внешних электрического Е0 и магнитного В0 полей; Ñ — градиент в пространстве импульсов, D — тензорный коэффициент диффузии в этом пространстве.

Правую часть в данном уравнении часто записывают в виде так называемого интеграла столкновений, который первым ввел Ландау. Так он учел эффект от столкновений частиц при больших пролетах, применяя модель диффузии в пространстве скоростей (импульсов).

Несколько слов о затухании Ландау. Пусть в плазме смещено облако электронов, что можно сделать с помощью внешнего поля. Тогда при возвращении этого облака в равновесное положение в плазме возникает электромагнитная волна. В 1946 г. Ландау показал, что колебания, возникающие в возмущенной электронной плазме, затухают, даже если не учитывать кулоновское взаимодействие (трение) между электронами. Математически это следует из кинетического уравнения с нулевой правой частью, т.е. даже при отсутствии интеграла столкновений. Однако тогда следует заменить внешние поля на полные, самосогласованные поля Е и В, при которых уравнение Ландау переходит в уравнение Власова (см. далее). По Ландау, затухание вызвано тем, что число электронов, отстающих от волны, всегда немного больше числа электронов, опережающих фазовую скорость волны. Последнее приводит к излучению Вавилова — Черенкова и потере энергии волной.


14. Во время Великой Отечественной войны Ландау получил совместно с К.П. Станюковичем уравнение состояния вещества при взрыве, уравнение Ландау—Станюковича. Он вывел формулы для определения скорости истечения продуктов детонации газовых и конденсированных взрывчатых  {196}  веществ, внеся существенный вклад в общую теорию горения и взрыва.


15. В 1945 г. Ландау опубликовал расчеты процесса сверхзвукового обтекания тела и пришел к неожиданному результату: вдали от тела следуют друг за другом две ударные волны, а не одна, как считалось ранее. Любопытно, что, по его рассказам, эти расчеты он сделал, сидя в тюрьме.


16. На мой взгляд, можно дополнить список достижений Ландау важнейшим техническим его результатом, который имеет исключительное общественно-историческое значение. Это результат группы Ландау (Е.М. Лифшиц, И.М. Халатников, С.П.Дьяков, Н.Н. Мейман.) по расчету «коэффициента полезного действия» атомной и водородной бомб. Хотя сам Ландау не любил эту работу и не хотел ею заниматься, но с гордостью носил звезду Героя Социалистического Труда, которой был награжден именно за указанное достижение. (И правильно делал. По существу он получил ее от имени двух сотен миллионов сограждан, которые не хотели бы оказаться под американскими бомбами, как японцы, напавшие на США, как северные вьетнамцы, напавшие на южных вьетнамцев, как югославы, ни на какую страну не нападавшие.)


17. И, наконец, полушутя-полусерьезно обсудим возможность размещения на мраморной доске почета, в последнем пункте, формулы математической «игры Ландау», которая стала популярной лишь примерно с 2000 года. В отличие от научных достижений Ландау, доступных очень узкому кругу физиков-теоретиков, и — только опосредованно через них — применяемых на общее благо человечества, упомянутая развивающая игра доступна в принципе всем успевающим школьникам, начиная с последнего класса, — и, конечно, студентам инженерных и естественно-научных специальностей. Суть игры состоит в том, что нужно добиться равенства двух пар любых двузначных чисел, вписывая перед ними и между сколько угодно любых знаков математических действий или элементарных  {197}  функций, но не цифр! Для заинтересованных читателей в Приложении помещены полные правила игры Ландау, а также варианты общего ее решения и множество самых разнообразных, часто очень остроумных частных решений, которые читатели прислали в редакцию журнала «Наука и жизнь».

Игра становится все более массовой. Она — потенциально мощный источник задач для математических олимпиад и различных тестов. Профессор М.И. Каганов даже написал мне, что он опасается, как бы в памяти о Ландау в следующих поколениях не осталась лишь эта игра. Такие опасения, конечно, неоправданны. Естественно, что останутся именные теории, эффекты и формулы Ландау. Но столь же несомненно, что останется и замечательная игра Ландау. Писать ее формулу на одной доске с формулами высокой науки, наверное, было бы перебором. Но доставшаяся нам в наследство от Ландау остроумная игрушка (вроде созданного позже кубика Рубика), наверное, неповторима. Так же, как неповторимы художественные продукты — в отличие от научных достижений, к которым приходят с неизбежностью и часто почти одновременно различные авторы.

5.2. Ошибался ли Ландау?

Судьба наделила Ландау потрясающей по силе логической машиной, позволявшей ему немедленно усматривать противоречия и недоделки в работах своих коллег и отбрасывать их как «патологические». Но это же свойство его ума обращалось против него, поскольку он никогда не позволял себе выйти за рамки своей железной логики.

Ю.Румер1


Среди шахматистов популярна книга Э.Медниса «Как побеждали Бобби Фишера» (М., 1981, пер. с англ.). Сверхгений шахмат с трагической судьбой, не имевший себе равных в истории этой игры и ушедший непобежденным, тоже проигрывал, хотя и очень редко. Причем бывало — не слишком известным гроссмейстерам. В  {198}  чем-то, мне кажется, Ландау схож с Фишером. Так же практически непобедим в профессиональных схватках, так же почитаем как гений и своей науке — и так же необычен в повседневной жизни и поступках. Они оба неожиданно и драматически ушли из профессиональной жизни, не успев состариться. Известно, что сокрушающей силой Фишера была его позиционная игра. Он обычно не стремился к усложненным, азартным построениям, присущим комбинационному стилю игры, хуже поддающейся расчету. В такой игре он был несколько менее силен. И если противнику удавалось создать головоломные позиции на доске — чего Фишер стремился не допустить и что случалось очень редко — то Фишер мог проиграть.

Так же и Ландау всегда стремился, по его словам, «тривиализовать проблему». Почти не было прямых расчетных ошибок в его формулах и теориях, что уже удивительно. Но, конечно, были просчеты и концептуальные недооценки даже у Ландау. Небезынтересно и весьма поучительно было бы их собрать в одном месте (наподобие упомянутой книги о Фишере) и проанализировать. По-видимому, лучше всего это было бы сделать коллективу теоретиков, с охватом всего диапазона теоретической физики. Такой труд наверняка стал бы полезным для изучения молодыми физиками-теоретиками. Мне известна лишь одна небольшая заметка на эту тему: «Как Ландау ошибался. Мешал ли он “сотворить великое”?» [Гинзбург, 2003. С. 290—295]. В ней в основном разбираются вопросы, касающиеся сверхпроводимости (см. выше об уравнении Гинзбурга—Ландау). В частности, указывается на одну из давних (1933 г.) ошибочных статей Ландау о гипотезе сверхпроводимости, связанной со спонтанными токами. В ней В.Л. Гинзбург находит один поучительный момент. В указанной заметке им рассматривается также психологическая проблема соавторства Ландау с авторами, которых он консультировал. Эта заметка на пяти страницах и сообщила тот импульс, который привел к нижеследующему подразделу — компиляции «ошибок Ландау», о которых порознь говорится в различных литературных источниках.

Понятно, что неуместной может выглядеть попытка непрофессионала писать об ошибках гения. Но не автор  {199}  книги их квалифицирует как ошибки, он их только собрал и сопроводил комментариями профессионалов. О степени удачности-неудачности этой компиляции судить, конечно, читателям физикам. Возможно, кто-то из них захочет сам обратиться к данной теме и сделает это лучше, написав аналитический обзор — наподобие книги о Фишере. Но пока этого не произошло, приглашаю взглянуть на то, что получилось.

Источниками первичной информации послужили, главным образом, книги Э.Л. Андроникашвили [1980], В.Л. Гинзбурга [1995, 2003], сборники «Воспоминания о Л.Д.Ландау» [1988] и «Воспоминания об академике А.Б. Мигдале» [2003]. Кроме того, большую помощь в разъяснении многих затронутых вопросов мне оказали физики-теоретики, перечисленные в авторском предисловии к этой книге.

Уравнение волн в плазме

В
от уже более 60 лет в истории физики бушуют вихри вокруг вклада Л.Д. Ландау в кинетическую теорию плазмы. Дело в том, что в конце 1930-х гг. важнейший вклад в кинетическую теорию плазмы внес также Анатолий Андреевич Власов, который сформулировал уравнение, похожее внешне на уравнение Ландау, но с принципиально другой физической трактовкой входящих в него электромагнитных полей и их взаимодействия с электронами плазмы.

Как говорится в статье А.Ф. Александрова и А.А. Рухадзе [1997], «в 1938 г была опубликована основополагающая работа А.А. Власова «О вибрационных свойствах электронного газа» <ЖЭТФ. 1938, т.8. с.291>, в которой было получено кинетическое уравнение для плазмы в первом основном приближении по кулоновскому взаимодействию — приближении взаимодействия через самосогласованное поле.1 Это  {200}  уравнение получило название уравнения Власова. Хотя в то время оно было не достаточно строго обосновано, но именно полученные с помощью этого уравнения <...> результаты составили основу современной кинетической теории плазмы. Строгое обоснование уравнения Власова было дано в 1946 г. в монографии Н.Н. Боголюбова «Проблемы динамической теории в статистической физике» <...> Н.Н. Боголюбовым было обосновано не только уравнение Власова как основное приближение для газа кулоновски взаимодействующих частиц, но также показано, что интеграл столкновений Ландау учитывает следующий порядок по кулоновскому взаимодействию частиц в плазме. Уравнение Власова, дополненное интегралом столкновений Ландау, образует общее кинетическое уравнение для плазмы, которое следовало бы назвать уравнением Власова—Ландау. Таким образом, творцами кинетической теории плазмы следует считать А.А. Власова и Л.Д. Ландау. <...> А.А. Власов писал: «Метод кинетического уравнения, учитывающий только парное взаимодействие — взаимодействие посредством удара <речь идет об интеграле столкновений Ландау> для системы заряженных частиц является аппроксимацией, строго говоря, неудовлетворительной. В теории таких совокупностей существенную роль должны играть силы взаимодействия и на далеких дистанциях, а следовательно, система заряженных частиц есть по существу не газ, а своеобразная система, стянутая далекими силами. <...> внутри радиуса действия сил находится одновременно много частиц. <...> Это и натолкнуло А.А. Власова на мысль ввести подобное взаимодействие данной частицы одновременно со всеми частицами плазмы посредством создаваемых ими электромагнитных нолей как главное взаимодействие. Парные же взаимодействия должны учитываться как малые поправки» [Александров, Рухадзе, 1997].

Последней статье довольно резко оппонирует В.Л. Гинзбург. Детальный анализ причин оппозиции на линии Рухадзе—Гинзбург, лежит, как мне кажется, не только в исторической плоскости, но и в по-разному воспринимаемых авторами реалиях дней нынешних. Их анализ увел бы  {201}  нас далеко в сторону от ландауской темы. Но, главное, насколько я смог понять, прочтя соответствующие статьи [Гинзбург и др., 1946; Александров, Рухадзе, 1997; Гинзбург, 2000], их авторы почти не расходятся по существу в своих оценках вкладов как Ландау, так и Власова в кинетическую теорию плазмы. Так, В.Л. Гинзбург пишет: «Нисколько не умаляя заслуги Власова, применившего такое самосогласованное приближение, я не вижу разумных оснований для подобного словоупотребления. <...> Но, разумеется, вопрос о терминологии не имеет особого значения, и когда говорят «уравнение Власова» — физики понимают, о чем идет речь, а по сути дела только это и важно. <...> В целом работы Ландау <ссылки на статьи 1936 и 1946 гг.> и Власова <ссылка на статью 1938 г.> заслуживают высокой оценки. <...> Тот факт, что Власов не понял и не учел возможности бесстолкновительного затухания волн, является, конечно, существенным недостатком его работы. В свою очередь Ландау далеко не исчерпал вопрос о бесстолкновительном затухании. Такой ситуации нельзя удивляться, нетривиальные научные работы, как правило, развиваются и уточняются».

Чтобы была понятнее сложная физическая сущность рассматриваемых явлений, предоставим слово для научно-популярного комментария другу Ландау профессору А.И. Ахиезеру.

«В <разреженной> плазме столкновения частиц очень редки, поэтому исходным математическим уравнением, описывающим свойства такой плазмы, является кинетическое уравнение без столкновений, но с учетом так называемого самосогласованного ноля частиц. Эго уравнение было впервые установлено А.А. Власовым и получило затем название “уравнение Власова”. Для плазмы оно играет важнейшую роль <...>. Ландау подверг сомнению главный результат Власова в теории бесстолкновительной плазмы — закон дисперсии ленгмюровских волн. От критического ума Ландау не ускользнуло то, что Власов беззаботно произвел деление на нуль, что, как говорил Ландау, является “безнравственным”. Ландау показал, как следует обойти этот нуль в  {202}  знаменателе, или, как говорят математики, обойти полюс. Но при этом он пришел к потрясающему выводу: результат Власова в основном правилен там, где речь идет о законе дисперсии, но волны Ленгмюра не будут затухающими, а будут слегка затухать, и Ландау вычислил это затухание. Ныне оно называется затуханием Ландау и играет важнейшую роль во всех плазменных процессах. <...>. После <...> было показано, что это затухание обусловлено резонансным взаимодействием электронов с самосогласованным полем волны» [Воспоминания..., 1988. С. 62].

Итак, Власов проглядел эффект затухания волн при выполнении условий своего уравнения и, более того, отрицал его в течение всей своей жизни [Рухадзе, 2003; 2005], потому что, действительно, существуют некоторые условия, при которых затухание Ландау в плазме отсутствует. Но ведь и Ландау, как пишет Рухадзе, «в своей работе 1936 г. проглядел возможность применить к рассматриваемой им задаче метод самосогласованного поля, примененный Власовым».

А теперь несколько слов об общечеловеческих причинах конфликта между Ландау и Власовым, резко усиливавших отрицательный эффект досады у обоих, связанный с обоюдными промахами. В.Л.Гинзбург пишет, что «... в 1943 г. <...> на физфаке решили избавиться от неудобного им Тамма и выбрали на его место также подавшего на заведование кафедрой Власова. Это говорит о многом, ведь Власов был, формально говоря, учеником Тамма» [Гинзбург, 2003]. Затем из МГУ были уволены И.Е. Тамм, В.А. Фок, Л.Д. Ландау и М.А. Леонтович. В МГУ остались лишь два теоретика, широко известных международному сообществу, — Д.Д. Иваненко и А.А. Власов. Во время острого противостояния академических и университетских физиков в 1948-1955 гг. Власов находился в числе последних. Иваненко был главным застрельщиком, активно громил противников, требовал их голов. Власов сам не был агрессивен, погромщиком не выступал. Но он был своего рода знаменем университетских физиков (см. в главе 1. а  {203}  также в книге А.С. Сонина [1994]). Эти события и крайне отрицательное отношение Ландау к Власову привели к стойкому игнорированию имени и заслуг последнего со стороны научной школы Ландау.

Перескажу теперь любопытный старый эпизод, в котором участвовал сам.

В 1964 г. на физфак МГУ в аспирантуру к А.А.Власову поступил аспирант-теоретик из Югославии Божидар Милич. Проработав около года, он разочаровался в плодотворности своего руководителя и стал искать новых научных контактов. Поскольку я был с ним дружен, то спросил совета у Е.М. Лифшица. Тот довольно резко отозвался о Власове, но не стал отвечать на мой вопрос: «Разве уравнение Власова ошибочно, и почему тогда его знают под этим именем во всем мире?» Он просто махнул рукой, сказав, что говорить на эту тему не хочет, а вот Миличу, действительно, следовало бы уйти от Власова и обратиться к Ю.Л. Климонтовичу или А.А. Рухадзе, лучшим теоретикам в Москве по плазме. (Действительно, профессор Рухадзе в дальнейшем стал научным руководителем Б.Милича, тот успешно защитил диссертацию и стал впоследствии профессором Белградского университета.) Мой разговор с Е.М. Лифшицем происходил дома за столом в присутствии тогдашнего неоднократного нашего гостя Ю.М. Кагана (он тогда выдвигался в член-корры АН СССР, вскоре стал таковым, а позже был выбран в академики и к нам в гости уже не ходил). Юрий Моисеевич ответил, как я помню почти дословно, так: «Видите ли, уравнение, о котором Вы говорите, действительно, было предложено Власовым. Оно не ошибочное, но представляет собой частный случай более общего уравнения, которое вывел еще раньше Дау. Самостоятельной роли оно практически не играет. Поэтому многие физики не считают нужным называть его как-то особо. Но на физфаке МГУ, в окружении самого Власова или еще иногда в иностранных журналах этот частный случай все равно именуют по старинке “уравнением Власова”».


 {204} 

Основное состояние гелия-II

В
этой проблеме проявилось острое противоборство двух сильнейших школ — Л.Д. Ландау и Н.Н. Боголюбова. Упрощенное конфликтологическое описание проблемы привожу, в основном следуя изложению Элевтера Луарсабовича Андроникашвили (1910—199?). Это грузинский академик, выдающийся физик-экспериментатор, опытным путем измеривший ключевые свойства сверхтекучего гелия, такие как отношение плотностей нормальной и сверхтекучей компонент, вязкость той и другой в широком и труднодостижимом интервале низких температур. Он многие годы работал рядом с Ландау как экспериментатор, они считались друзьями и обсуждали почти любые вопросы физики и жизни. Андроникашвили много места посвятил Ландау в своих мемуарах [1980] (см. также его статью в академических «Воспоминаниях...» [1988]).

Вот что Андроникашвили пишет в своей книге: «Историю этого вопроса мне напомнил Дмитрий Николаевич Зубарев, профессор теоретической физики и ученик Н.Н. Боголюбова. “<...> в 1946 году, когда отделение физико-математических наук (АН СССР) было еще единым, Николай Николаевич выступил на одном из его заседаний с докладом о сверхтекучести Бозе-газа с наличием сил отталкивания между атомами. Потом выступил Лев Давидович и разругал всю теорию, как не имеющую отношения к делу. Тогда слово взял кто-то из физиков-теоретиков старшего поколения и заявил, что «вот-де как плохо когда математики <Н.Н. Боголюбов был тогда прежде всего математиком. — Прим. Б.Г.> берутся за решение физических проблем, в особенности, если они молодые люди». Николай Николаевич был так расстроен, что хотел бросить заниматься этой проблемой, но его работа успела произвести очень глубокое впечатление на некоторых крупнейших ученых мира».

В ответ Андроникашвили замечает: «Вы ведь знаете, Дау был совершенно опьянен эстетикой своей теории сверхтекучести. И не мог воспринимать ничего другого не по соображениям  {205}  логики, а из-за ощущения красоты и законченности того, что он сделал. <...> Неестественен, или вернее, сверхъестественен тот гипноз, под которым находились сторонники Ландау, на долгое время лишившиеся способности воспринимать что-либо отличное от теории Дау». Напомним, что то же самое подтверждает А.А. Абрикосов в российском телефильме о нем: «У нас тогда существовал такой дух, что, мол, всё, что сделано по гелию в каком-нибудь другом месте, а не в ландауской группе, это всё вранье» (см. также подраздел «А.А.Абрикосов» в Гл. 6).

Далее Андроникашвили поясняет: «Ландау, отталкиваясь от открытия Капицы, построил теорию нормальной компоненты гелия-II. Он всесторонне рассмотрел поведение тепловых возбуждений — ротонов и фононов, однако он получил форму энергетического спектра этих тепловых возбуждений не из априорных суждений, а из полуэмпирических данных. Величайшим достижением Ландау как теоретика <...> является то, что он абстрагировался от свойств и поведения сверхтекучей компоненты и хорошо сделал: только так и мог он в свое время построить теорию гелия-II. Но кроме нормальной компоненты, есть еще и сверхтекучая! Как быть с ней? И вот, еще в 1946 году Боголюбов рассмотрел поведение при низких температурах некой идеальной системы, называемой Бозе-газом.1 Между частицами этой системы Боголюбов ввел слабое отталкивание. И что же? Боголюбов получил, что такой Бозе-газ будет обладать сверхтекучестью. Но не только это обнаружил Боголюбов, решая свои уравнения. Он показал, что нулевым импульсом даже при нулевой температуре обладают далеко не все атомы, а только <...> небольшая их часть. Эта часть получила название Бозе-конденсата. Но тем не менее при абсолютном нуле сверхтекучая компонента включает в свой состав все атомы гелия: и те, которые образуют Боле-конденсат с импульсами, равными нулю, и те, которые не входят в Бозе-конденсат, импульсы которых отличны от  {206}  нуля и которые, следовательно, двигаются несмотря на абсолютный нуль, по сосуду, в который заключен этот идеальный газ. И не только в этом заслуга Николая Николаевича. Его заслуга еще и в том, что он для вычисления макроскопического состояния гелия при абсолютном нуле широко пользовался волновой функцией, описывающей поведение не отдельных атомов, а всей системы в целом. <...> С тех пор <книга Андроникашвили вышла в 1980 г. — Прим Б.Г.> этой проблемой <...> занимались многие ученые, такие как Янг, Ли, Онсагер, Фейнман. А по существу, в главном, наиболее принципиальном, сдвига нет. И никто не может сказать об основном состоянии гелия, т.е. о состоянии его сверхтекучей компоненты больше, чем сказал на эту тему много лет назад наш советский ученый Боголюбов. Уточнились только цифры, определяющие плотность конденсата <...>. Но проверить его теорию не так-то легко».

В заключение этой темы Андроникашвили рассказывает, что в 1970-х годах американские теоретики Хоенберг и Плацман предложили схему эксперимента, который потом осуществили канадские физики Вудс и Коули, применив облучение гелия-II нейтронами. По поглощению нейтронов они вычислили, что «7% всех атомов живут неподвижно. Остальные же 93%, несмотря на то, что температура близка к абсолютному нулю, двигаются весьма интенсивно; силы отталкивания, о которых догадался Боголюбов, «выдавливают» их из «конденсата», не дают им оставаться неподвижными». О небезупречном отношении Ландау к теории Боголюбова пишет и авторитетнейший физик-теоретик Я.Б. Зельдович [Воспоминания..., 1988. С. 129]. Он был свидетелем дискуссии на эту тему, развернувшейся на семинаре Ландау в 1950-х годах.

Что можно сказать о человеческих взаимоотношениях двух выдающихся школ советских физиков-теоретиков: школы Ландау и школы Боголюбова? Их враждебность друг к другу не скрывалась. Об этом написано в ряде мемуарных книг — у Андроникашвили, Рухадзе, Каганова и т.д. Физики из ближайшего окружения Ландау нечасто ходили на семинары друг к другу. Однако это не относится к тем. кто был от Ландау  {207}  более независим, например, к И.М. Лифшицу, Я.Б. Зельдовичу, А.Б, Мигдалу, А.С. Компанейцу. Естественно, что были и добрые взаимоотношения между отдельными физиками этих школ. Так, ученик Ландау профессор Я.А. Смородинский успешно работал в Дубне, которая «контролировалась» И.Н. Боголюбовым, с 1965 года директором Объединенного института ядерных исследований. Прекрасные отношения сложились между профессором МГУ В.Л. Бонч-Бруевичем и Е.М. Лифшицем

На взаимоотношения двух лидеров школ проливает свет следующий фрагмент из воспоминаний М.И. Каганова. [1998, С. 323]:

«Н.Н. Боголюбов построил свой вариант теории на основании короткой статьи Купера в Phys. Rev. Lett. Надо признаться, что никто в СССР, кроме Н.Н., не обратил внимания на статью Купера. Когда Н.Н. докладывал <на семинаре Ландау>, Дау это четко подчеркнул. Однако потом выяснилось, что Боголюбова опередили Бардин, Купер и Шрифер. Это изменило оценку Ландау роли работы Боголюбова (Ландау очень строго относился к вопросу о приоритете) и послужило резкому ухудшению их и без того плохих отношений. Как-то на мой вопрос, почему бы не наладить отношения с Н.Н., Дау ответил: “Единственное, что удовлетворило бы Боголюбова, — это моя смерть. А умирать мне не хочется”. У гроба Ландау выступал и Н.Н. Боголюбов».

Иногда между двумя школами возникали трения из-за проблем с напечатанием каких-то определенных статей в журналах, например, в ЖЭТФ, полученных от учеников Боголюбова. ЖЭТФ тогда работал под руководством П.Л. Капицы и Е.М. Лифшица, он даже находился в здании Института физпроблем, и в этом ведущем физическом журнале СССР доминировала школа Ландау (в части теорфизики). Возможно, работы боголюбовцев получали более критические рецензии теоретиков, которым редколлегия направляла их на отзыв. Однако, как я знаю, Е.М. Лифшиц в подобных случаях стремился посылать статьи, пришедшие из противоположного лагеря, нейтралам, например, в ФИАН, ИТЭФ.  {208}  Однажды осенью 1959 г. я случайно присутствовал при разговоре Л.Д. Ландау с Е.М. Лифшицем, в котором Ландау рассказывал о встрече в Дубне с Н.Н. Боголюбовым. Две фразы Ландау мне запомнились дословно: «Все было нормально. Он мне сказал, что очень ценит мои работы. Я ему сказал, что тоже ценю его работы».

Действительно, друг Ландау профессор А.И. Ахиезер подтверждает: «Ландау всегда <Так ли? А только что приведенный пример уравнения Власова? — Б.Г.> отдавал должное чужим работам. Например, к крупнейшим достижениям теоретической физики он относил работы <...>. Н.Н. Боголюбова по теории неидеального бозе-газа» [Воспоминания..., 1988. С. 66].


Справка: Николай Николаевич Боголюбов (1909-1992) — физик-теоретик и математик. Родился в Нижнем Новгороде. В справочниках о нем нет сведений об окончании НН высшего учебного заведения, логично предположить, что он не имел диплома вуза. В Математическом энциклопедическом словаре сказано: «В 1925 был принят непосредственно в аспирантуру АН УССР». В 1928-73 работал в АН Украинской ССР (1939 — член-корр.; 1948 — академик). В 1936-59 — профессор Киевского университета, с 1965 директор Института теоретической физики АН УССР. Академик АН СССР (1953; член-корр. 1946). С 1948 — в Математическом институте им. В.А. Стеклова (Москва), в 1983-87 — его директор. С 1963 академик-секретарь Отделения математики АН СССР. С 1965 директор Объединенного института ядерных исследований в Дубне. Разработал прямые методы вариационного исчисления (1930); методы асимптотического интегрирования дифференциальных уравнений, описывающих нелинейные колебания (1932-1943); распространил свои методы на статистическую физику, выдвинул и обосновал идею об иерархии времен релаксации, проявляющейся в статистической теории необратимых процессов (1945); разработал метод цепочек функций распределения множества частиц в таких процессах (1946); метод приближенного вторичного квантования для определения энергетического спектра слабовозбужденных состояний квантовых систем, рассчитал спектр  {209}  элементарных возбуждений почти идеального вырожденного бозе-газа и показал, что он совпадает со спектром гелия-II, построил математическую микроскопическую теорию сверхтекучести (1947) и сверхпроводимости (1957); разработан обобщенный метод самосогласования Хартри—Фока с учетом коррелированных пар частиц; развил новые методы в квантовой теории поля (условие микропричинности Боголюбова, 1955). Основоположник крупной научной школы по теоретической и математической физике: А.А. Логунов, Д.В. Ширков, О.С. Парасюк, В.А. Москаленко, А.Н. Тавхелидзе, И. Тодоров В.П. Шелест, Н.Н. Боголюбов-сын, В.Л. Бонч-Бруевич, Д.Н. Зубарев, В.А. Мещеряков, М.К. Поливанов, В.Г. Кадышевкий, В.Г. Соловьев, Л.Д. Соловьев, Б.В. Струминский, С.В. Тябликов и др.). Дважды Герой Социалистического Труда (1969, 1979), лауреат Сталинских премий (1947, 1953), Ленинской премии (1958), премии им. М.В. Ломоносова, медалей М. Планка, Б. Франклина и др. Международный институт теоретической физики (Триест) учредил в 1985 Премию имени Н.Н. Боголюбова за лучшие работы в области математики и физики твердого тела.


Квантовые вихри в гелии-II

И
стория пересказывается целиком со слов Э.Л. Андроникашвили [1980, тема «Творческие разногласия». С. 165—169]. Автор описывает поставленные им опыты с вращающимся стаканом, содержащим гелий, охлажденный до окрестностей лямбда-точки, в которой гелий-I переходит в гелий-II.

«Сила тяжести здесь действует и на нормальную компоненту и на сверхтекучую, т.е. на всю массу гелия-II, тогда как центробежная сила должна действовать только на вращающуюся нормальную компоненту и не должна действовать на неподвижную сверхтекучую компоненту. Поэтому глубина мениска гелия-II должна была бы быть пропорциональной роэн <так произносится обозначение плотности “ро” нормальной компоненты. — Прим. Б.Г.>. Естественно, что коль скоро роэн зависит от температуры, то и высота мениска должна была бы зависеть от температуры. <...> приступил к  {210}  эксперименту. О ужас! Искомого эффекта нет <...>. Гелий-II вращается как самая обыкновенная жидкость, глубина мениска не отличается от глубины мениска воды масла, ртути <...>. Разве только образуется маленький конус у оси вращения под поверхностью параболического мениска. <...>

— Ты наблюдаешь что-то не то — заключил Ландау. — Это, наверное, какие-то нестационарности режима вращения.

— Да что вы, Дау, помилуйте! Вы же видите, что прибор вращается идеально, — взмолился я.

— Ну хоть чем-то должен мениск гелия-II отличаться от мениска обыкновенной жидкости?

— Он и отличается: при больших скоростях у него на верхушке параболоида образуется небольшое коническое углубление.

— Эге! — обрадовался Ландау. — Этим ты меня только убеждаешь в том, что наблюдаешь какие-то нестационарности. Ну посудите сами: откуда бы на параболоиде образоваться еще и конусу? Уверяю вас, закончил Ландау свою речь, обращаясь ко всем — этот опыт никуда не годится и, что главное, он ровно ни о чем не говорит.

Между тем опыты продолжаются. <...> Теперь изучается не зависимость глубины мениска от скорости вращения, как в только что забракованных экспериментах, а поведение жидкого гелия, находящегося в состоянии вращения при прохождении через лямбда-точку. Вращался, например, гелий-I, а его охлаждали, и он, не прекращая вращения, стал гелием-II. <...> вдруг вижу, что внутри моего гелия при приближении к лямбда-точке со стороны высоких температур произошла какая-то революция, <...> сквозь весь столб вращающейся жидкости прошел толстый вихрь до дна. Внутри вращающегося гелия образовалась толстая полая ось. Потом, по мере охлаждения, эта полая ось начала затягиваться снизу, укорачиваясь, и, достигнув мениска, сформировала конус на вершине параболоида свободной поверхности жидкости.

Через четыре года тот же Дау встретит меня в коридоре института и бросит фразу: “А твой опыт с вращение повторил в Кембридже некто Осборн и, представь себе, получил  {211}  такие же результаты, хотя я продолжаю не верить им”. А еще через три года он и Лифшиц напишут статью, в которой они постараются построить теорию вращения гелия-II на основе поруганных ими экспериментов. Но будет поздно <...>. Теория будет построена другим! Ее построит Фейнман! <...> А пока Ландау и компания отмахиваются от всего, что связано с вращением и отказываются признать за этим экспериментом права гражданства».

А.А. Абрикосов рассказывает, что Ландау забраковал его идею о квантовых вихрях в сверхтекучем гелии, которая появилась у него раньше, чем у Фейнмана. Если бы Абрикосов поделился ею с Андроникашвили, возможно, они оба укрепили бы друг друга в реальности вихрей и сделали это открытие раньше, чем американец. И к тому же у Абрикосова полнился бы свидетель его приоритета. Но об этом речь пойдет ниже, в Главе 6, в подразделе «А.А. Абрикосов».

«Термодинамика необратимых процессов есть необратимая глупость»

— «так говорил Ландау, не желая вдуматься в смысл тех понятий, за которые несколькими годами позже была присуждена Нобелевская премия. Такая же ошибка была совершена им, когда в науку вошло новое понятие “плазма”. “Есть три состояния веществ: твердое тело, жидкость и газ, и никакого четвертого состояния нет и быть не может”, — говаривал Дау. Он был, несомненно, скован устоявшимися понятиями классической и квантовой физики и не очень-то верил, что природа может на каких-то участках отклониться от этих законов. И только в том случае, когда стенку, отделяющую известное от неизвестного, он рушил сам, то на участке прорыва он выходил на интеллектуальный простор. И тогда делал чудеса». Приведенная цитата — заключительная часть из статьи Э.Л. Андроникашвили в книге «Воспоминания...» [1988, С. 44].

Вспоминаю, как в 1979 г., после выхода долгожданного X тома Курса «Физическая кинетика», я обсуждал это событие с одним из своих сокурсников В.Ю. Зицерманом,  {212}  специалистом в области расчетов неравновесных термодинамических процессов, работающим в Институте физики высоких температур АН СССР. Он высказал мнение, что недостаток книги — отсутствие в ней следов всемирно признаваемой теории, связанной с именем Нобелевского лауреата Ильи Пригожина. (Речь по существу — о том же, что и у Андроникашвили.) Я пересказал это мнение Е.М. Лифшицу. Он отреагировал неожиданно резко. «Дау всегда считал, что Пригожин — нуль, полный нуль! А вот кто действительно заложил основы того, о чем вы говорите, так это Л.Онсагер. И как раз мы с Дау были среди первых, кто оценили теорему Онсагера, и включили параграф о его кинетических коэффициентах в наш Курс. И мы всегда ссылаемся на Онсагера, а Пригожин здесь не при чем.

Замечу, что, как-то при поездке в Брюсселе Е.М. побывал в гостях у Пригожина. Я сам видел слайды, снятые в доме у последнего.

По мнению А.А. Рухадзе, высказанному мне по этому вопросу, логика Ландау не допускала того, что из хаоса может возникнуть порядок. А еще более жестко выразился Э.Л. Андроникашвили, слова которого приведены чуть выше.

Нарушение закона сохранения четности

Р
ечь пойдет об истории одного из крупнейших открытий в физике элементарных частиц, удостоенного Нобелевской премии. В нашей книге материалы по этой проблеме состоят из двух частей: первая из них основана на рассказе И.С. Шапиро (1), вторая — на рассказе Б.Л. Иоффе (2).

Вот что говорится в личном письме члена-корреспондента АН СССР И.С.Шапиро (1918—1991) Е.М.Лифшицу; письмо почти идентично тексту, имеющемуся в книге [Воспоминания..., 1988. С. 286]:

(1) «В начале 1956 г. я намеревался обсудить с Ландау одну свою работу. В ней так называемая тау-тета-загадка объяснялась несохранением четности в слабых взаимодействиях.  {213}  Почти все <...> теоретики, с которыми я пытался беседовать на эту тему, сомневались в самой возможности несохранения четности при сохранении углового момента <...>. Поэтому разговор с Ландау я начал с того, что спросил Л.Д., связано ли, по его мнению, сохранение четности с сохранением углового момента. Он сразу ответил вполне определенно — нет не связано — и пояснил <...>: как бы ни кувыркался акробат, сердце у него все равно останется слева; из вращений нельзя сделать отражений и поэтому из вращательной симметрии не следует симметрия зеркальная. Однако идея несохранения четности была ему тогда несимпатична. “В принципе это не невозможно, но такой скособоченный мир был бы мне настолько противен, что думать об этом не хочется”. <...> По-видимому, именно эта неприязнь к “скособоченному миру” впоследствии стимулировала его активность, породившую идею сохранения СР-четности. <...>. Моя работа осталась неопубликованной потому, что я не понимал, каким образом в евклидовом пространстве возникает физическая асимметрия левого и правого. Разумеется, об оптически активных средах я размышлял, но там наряду с левым изомером всегда существовал и правый, в случае же частиц ничего подобного известно не было». С другой стороны, в безошибочности моих конкретных расчетов я был совершенно уверен. — они были просты, а их результаты — физически прозрачны. Добавлю к сказанному, что в объяснение “tau-teta-загадки” существованием вырожденной по четности пары частиц я с самого начала не верил.

Все эти сомнения были довольно мучительны и они-то и удерживали меня от направления статьи в журнал. Ландау здесь абсолютно не при чем. Конечно, если бы ему идея понравилась, я бы, вероятно, опубликовал статью, несмотря на все свои сомнения, которые можно было бы специально оговорить. Но работа не была напечатана не потому, что кто-то помешал, а потому, что я сам не был до конца убежден в ее физической правомерности».

И.С. Шапиро. 8 октября 1979 г.  {214} 


Далее приводим выдержки из письма Е.М. Лифшицу чешского физика-теоретика Франтишека Яноуха, выступавшего с лекциями о Ландау [Яноух, 1979, цит. по: Горелик, Интернет, 2005]1:

«Случай профессора И.С. Шапиро более сложен <по сравнению с «абрикосовскими вихрями»>, и его стоит прокомментировать более детально. В 1949-54 я учился в Ленинградском университете, а с 1955 года был аспирантом Московского университета, моим руководителем был И.С. Шапиро. Историю московского открытия несохранения четности, которую я кратко изложил в лекции о Ландау, я узнал от Шапиро и его сотрудников. У меня не было причин сомневаться в этой истории, поскольку я видел готовую для публикации рукопись Шапиро, которая, как я узнал недавно, все еще хранится в архивах Института теоретической и экспериментальной физики в Москве. Я вполне могу понять сомнения и колебания, которые могли быть у профессора Шапиро, когда он предлагал столь сильное и глубокое изменение в нашем понимании законов и процессов микромира.

Неписанным законом для всех членов группы Ландау было сообщать Дау все важные результаты и идеи и обсуждать их с ним. Это сделал и И.С. Шапиро. В той конкретной ситуации, которая существовала в СССР в середине 50-х годов, отрицательное отношение Ландау означало гораздо больше, чем просто мнение лидера теоретической группы. <...>. Негативное отношение Ландау к работе Шапиро делало, поэтому, для него фактически невозможным опубликование своей полностью подготовленной для печати статьи. Единственное, что он мог сделать, — и сделал — было рассказать о его идеях и вычислениях на семинаре в Институте Теоретической и  {215}  Экспериментальной физики, к архивам которого должны будут обратиться будущие историки современной физики.

Вскоре после того, как первые слухи о статье Ли и Янга и о эксперименте By достигли (с большой задержкой) Москвы, Шапиро в январе 1957 года на Всесоюзной конференции по ядерной спектроскопии в Ленинграде представил очень глубокий и детально разработанный обзор несохранения четности в слабых взаимодействиях (“О несохранении четности в бета-распаде”), который был опубликован уже в мартовском выпуске “Успехов физических наук” (1957, т. 51, с. 313) и который совершенно ясно свидетельствует, что Шапиро занимался нарушением четности в течении длительного времени и был хорошо знаком с проблемой.

В обсуждении после моего доклада в ЦЕРНе один из слушателей сообщил о факте, который указывает, что Ландау вероятно испытывал угрызения совести по отношению И.С. Шапиро. Вскоре после того, как новость о нарушении четности достигла Москвы, Ландау позвонил Шапиро и спросил, что он сделал со своей статьей о нарушении четности. Шапиро якобы грустно ответил, что после отрицательной реакции Ландау он оставил свою рукопись в ящике стола.

Эпизод о несохранении четности я упомянул в своей лекции о Ландау не для того, чтобы приуменьшить заслуги и значение Ландау. Я просто хотел представить более реалистический портрет Ландау: 100%-положительные или 100%-отрицательные герои существуют только в плохих фильмах. В жизни это не так: даже на Солнце имеются пятна. Помимо этого, у меня было и остается мнение, что правдивая и полная история открытия нарушения четности в слабых взаимодействиях слишком важна, чтобы скрывать ее от международного сообщества физиков. И я очень рад, что моя лекция привела к публикации собственного рассказа профессора Шапиро об этом случае, даже если его письмо кажется мне — по вполне понятным причинам — слишком скромным.

Франтишек Яноух»

В 2004 г. Г.Горелик обратился за дальнейшим разъяснением  {216}  к Яноуху и Л.П. Питаевскому. Приводим выдержку из ответа Яноуха и полный текст ответа Питаевского, опубликованные в Интернете.

Ф. Яноух: «<...> в январе 1988 г. я встретился снова с И.С. Шапиро <—> о чем свидетельствует запись в моем дневнике:

Визит к И.С. Шапиро. <...> Он благодарит меня за то, что я опубликовал историю его статьи относительно несохранения четности — теперь люди знают и говорят об этом. Моя версия правильна. Он также согласен с тем, чтобы я опубликовал книжку с документами об этом деле....

Запись в дневнике не оставляет никаких сомнений в том, как на самом деле обстояли дела и иллюстрирует положение в советской физике в эти годы. Очевидно, что Шапиро заставили написать опубликованное выше заявление [пояснение, включенное в первое письмо Е.М. Лифшица 1979 года. — Г.Г.] — не знаю лишь, был ли это сам Е.М. Лифшиц, или же другие «компетентные» органы.

Что касается его воспоминаний о Ландау, вышедших в 1988 г., они, очевидно, были написаны значительно раньше, до перестройки, и Шапиро не рискнул написать правду. Ведь вплоть до 1987 г. его все еще не пускали в командировки на Запад...

Франтишек Яноух, 28.10.2004

Л.П. Питаевский: Комментарий 2005 года

«Идея, что мнение Ландау фактически запретило публикацию Шапиро — нелепа. Лифшиц никогда не использовал Ландау как рецензента, и Ландау, который и опубликованных-то статей обычно не читан, рецензентом быть бы не согласился. Система прохождения статей в ЖЭТФе была строго установлена Капицей и основана на рецензировании. Ландау к ней отношения не имел, и Лифшиц не стал бы менять ее для статьи Шапиро, к которому он, кстати, очень хорошо относился. Да и зачем?

Невозможно даже вообразить себе, что Лифшиц сказал бы на Бюро Редколлегии, что статью не нужно печатать  {217}  потому, что она не нравится Ландау1. А если бы сказал, это только побудило бы Капицу отнестись к статье внимательно. Еще бы — с самим Ландау спорит!

Цитата [приводимая И.С Шапиро]: “Это возможно, но такой скособоченный мир был бы противен”, несомненно, подлинная. Ландау любил повторять удачные выражения. Я, конечно, не был при разговоре с Шапиро, но я был на семинаре Ландау в период, когда Ландау верил в сохранение СР. При обсуждении какой-то статьи И.Я. Померанчук спросил: “Дау, ну а все-таки — а если окажется, что и СР не сохраняется?”

Ландау ответил: “Ох, Чук, не хотел бы я жить в таком кривом мире”, т. е. буквально то же самое (“скособоченном” — лучше, но мне запомнилось “кривом”).

Почему Шапиро не попытался опубликовать статью, не знаю. То, что такой мир был бы Ландау противен, мне не кажется достаточным основанием. Думаю, что Шапиро просто сам не вполне верил, что четность не сохраняется на самом деле. А Ли и Янг верили.

Хотел бы сделать одно общее замечание. По моему мнению, момент представления работы в печать очень важен для ученого. Отправляя статью в печать за своей подписью, человек принимает на себя ответственность за ее содержание — и отвечает за глупости и ошибки, которые, возможно, в ней есть. Нехорошо, когда автор говорит, например, что это его соавтор заврался в вычислениях. Но точно так же, НЕ ПОСЫЛАЯ статью в печать или отказываясь ее подписать, человек принимает на себя ответственность и не имеет права претендовать НИ НА ЧТО. Нехорошо, когда человек говорит: “Это, собственно была моя идея, но я не подписал статью из скромности”. Точно так же, если ты НЕ ПОСЛАЛ сделанную работу, ты и виноват, а не папа-мама, дядя-тетя или Ландау. Конечно, если важную статью отклонили — это другая история.

Яноух, видимо, полагает, что, так как Капица был стар и знаменит, он был в ЖЭТФе в роли “зиц-председателя”, а всё решал Лифшиц. Это совершенно не так. Капица относился к редакторству очень серьезно. Вопрос о  {218}  публикации или отклонении статьи решайся на Бюро Редколлегии, в которую постоянно входили Капица, Лифшиц и Леонтович. За редчайшими исключениями Бюро заседало под председательством Капицы в его кабинете. Лифшиц очень много занимался ЖЭТФом, бывал там ежедневно, но единолично вопрос о печатании статей не решал. Капица даже иногда лично разговаривал с авторами отклоненных статей.

Повторяю: идея, что Шапиро не мог напечатать статью без согласия Ландау — нелепость, не говоря о том, что тот вовсе и не сказал, что это печатать нельзя. Да Шапиро и не спрашивал.

Другое дело — сотрудники Теоротдела ИФП. Мы, действительно, не могли послать в журнал статью без согласия Ландау. Это была плата за счастье с ним работать. Но это была и обычная советская ситуация — Ландау, как зав. отделом, должен был официально направить статью в печать. Необычно то, что Ландау лично читал все статьи от первой до последней строчки в присутствии автора, причем по нескольку раз, добиваясь полной ясности изложения. Я, кстати, этого не знал и со своей первой работой подошел к Ландау в коридоре. Ландау удивился, но так как работа была очень короткая. — одобрил на ходу.

Добавлю, что после одобрения Ландау автор докладывал работу на Ученом Совете института в присутствии Капицы и работа направлялась в печать только после одобрения Советом. В срочных случаях Капица отправлял статью в печать до Совета, но потом она все равно докладывалась».[email Г.Горелику, 16 Feb 2005].


(2) Теперь приведу рассказ члена-корреспондента АН СССР (РАН) Б.Л. Иоффе об «<...> истории того, как Ландау открыл принцип комбинированной четности!

«В 1956 г., когда остро стоял вопрос о природе «загадки тета-тау», <...> Ландау и слышать не хотел об объяснении этого явления за счет несохранения четности и не желал даже обсуждать работу Ли и Янга. Его аргумент состоял в том, что  {219}  несохранение четности должно привести к анизотропии пространства» [Воспоминания о Л.Д. Ландау, 1988, с.133].

«А.П. Рудик и я решили вычислить еще какой-нибудь эффект на основе предположения о несохранении четности, помимо рассмотренных Ли и Янгом. Наш выбор пал на бета-гамма-корреляцию. Я сделал оценку и получил, что эффект должен быть большим. <...> Померанчук постановил: немедленно, в ближайшую среду <на семинаре>, работу надо рассказать Дау. В среду Дау сначала отказывался слушать: “Я не хочу слушать о несохранении четности. Это ерунда!” Чук его уговаривал: “Дау, потерпи 15 минут, послушай, что скажут молодые люди”. Скрепя сердце, Дау согласился. Я говорил недолго, вероятно, полчаса, Дау молчал, потом уехал. На следующий день утром мне позвонил Померанчук: “Дау решил проблему несохранения четности. Немедленно едем к нему”. К этому моменту обе работы Ландау — о сохранении комбинированной четности и о двухкомпонентном нейтрино — со всеми выкладками уже были сделаны. Наша статья и статьи Ландау были отправлены в печать до опытов By и др. <...> В Нобелевских лекциях Ли и Янг отметили наш приоритет в данном вопросе < речь идет о бета-распаде>. К сожалению, история создания работ Ландау по несохранению четности завершилась некрасивым эпизодом, о котором не хочется говорить. Но из песни слова не выкинешь. Буквально через несколько дней, после того как Ландау отправил свои статьи в ЖЭТФ, он дал интервью корреспонденту «Правды», которое тут же было опубликовано. В этом интервью Ландау рассказал о проблеме несохранения четности и о том, как он решил ее. О работе Ли и Янга не упоминалось (не говоря уж о нашей). Все теоретики ТТЛ были возмущены этим интервью. Берестецкий и Тер-Мартиросян поехали к Ландау и высказали ему всё, что они об этом думают. А результат их действий был таков: оба они были отлучены от семинара. Я своё мнение непосредственно Ландау не высказывал, но выражал его в разговорах с его сотрудниками, которые, по-видимому, и сообщили его Ландау. Меня Ландау наказал иначе: он вычеркнул мою фамилию из благодарности в своей статье,  {220}  оставив только Окуня и Рудика. Тут уже не выдержал Померанчук. Он поехал к Ландау и сказал ему (так мне рассказывал сам Чук): “Борис тебе всё объяснил про С, Р и Т. Без него твоя работа не была бы сделана, а ты вычеркиваешь его из благодарности! “ Не знаю, что ответил Ландау, но он пошел на компромисс — он восстановил мою фамилию в благодарности, но не по алфавиту, а второй» [Иоффе, с.20-22].

Изложив конспект двух параллельных историй, поставляю два вопроса, на которые у меня нет готового однозначного ответа: (1) Пересекались ли указанные исследования И.С.Шапиро и Б.Л. Иоффе, знали ли они о результатах и сомнениях друг друга, обсуждали ли их, ведь они работали в одном и том же институте ИТЭФ? Странно, что в своих рассказах они ничего не упоминают друг о друге. (2) Почему Ландау, согласившись с несохранением четности и доведя теорию до ума введением принципа комбинированной четности, не предложил соавторство ни И.С. Шапиро, ни Б.Л. Иоффе, ведь, судя по напечатанным их воспоминаниям, они проделали самую первую, самую необычную часть работы (четность нарушается) и подвели Ландау вплотную к второй части (выход из тупика— рассматривать нужно комбинированную четность?

Итак, теперь мы знаем, каковы могли быть «первотолчки», способствовавшие некоторым знаменитым открытиям Ландау. Открытиям как бы в одиночку, без соавторов, когда он сначала не признавал идею («чушь, ерунда!»), а затем становился ее первооткрывателем

Добавлю, что за открытие несохранения четности в слабых взаимодействиях, сделанное в 1956 г., американские китайцы Ли и Янг получили немедленно, в 1957 г. Нобелевскую премию. Но Ландау тогда премии не дали. Ее присудили пять лет спустя, сразу после автокатастрофы с ним, за теорию сверхтекучести, созданную гораздо раньше, за 15 лет до принципа комбинированной четности.


 {221} 

Единая теория поля

Н
ад единой теорией поля работал один из блистательных теоретиков, близкий друг Ландау — Ю.Б. Румер. Вот что рассказывает академик Е.Л. Фейнберг о приезде в Москву в середине 1950-х гг. Румера, ранее репрессированного и жившего после освобождения в Новосибирске. «Научное обсуждение работы Румера состоялось в помещении Института геофизики на В.Грузинской <...>. Это был важный момент в судьбе Румера. Теоретики высказались в том смысле, что в трудных поисках которые ведутся в теоретической физике, это направление, разработанное на очень высоком уровне, нельзя оставить без внимания, его необходимо поддержать, даже несмотря на то что нет никакой гарантии, что этот путь приведет к преодолению трудностей физики частиц. Ландау на обсуждение не пришел. Он не верил в этот путь, а говорить неправду, даже полуправду в научном обсуждении он органически не мог» [Воспоминания..., 1988. С. 266].

Но по этой же проблеме долгие годы работал и такой сверхгений, как Эйнштейн. В.Л. Гинзбург пишет, что на заседании Отделения физико-математических наук АН СССР (30 ноября 1955 г.), посвященном памяти Эйнштейна, «...заключительный доклад Ландау был посвящен <...> его жизни и работе. Доклад Ландау был впечатляющим, но, кроме такого общего воспоминания, запомнилось только одно — Ландау говорил о “трагедии Эйнштейна” в применении к последнему периоду его жизни, <...> о его научной трагедии. В чем видят эту “трагедию Эйнштейна"? Во-первых, он “не принял” квантовую механику, как считается, не понял ее. Во-вторых, он посвятил долголетние усилия созданию единой теории поля, причем в этом не преуспел. Я не согласен с подобными заключениями и не считаю, что была какая-то “научная трагедия”. Проще обстоит дело с единой теорией поля. Теперь мы знаем, что это направление было плодотворным. <Выделено мной. — Б.Г....> Легче всего мне сослаться на статью Янга (Physics Today, 1980). Он отмечает, что попытки  {222}  Эйнштейна построить единую теорию поля1 не были особенно успешными и “некоторое время некоторые люди считали, что мысль об объединении (unification) была своего рода навязчивой идеей (obsession), овладевшей Эйнштейном в старости” Далее Янг пишет: “Да, это была навязчивая идея, но навязчивая идея, отвечавшая пониманию (insight) того, какой должна быть фундаментальная структура теоретической физики. И должен добавить, что именно это понимание отвечает направлению развития физики сегодня” Поэтому “трудно сомневаться в том, что убеждение Эйнштейна в важности объединения, которое он стойко защищал от любой гласной или негласной критики, было глубоким проникновением в суть проблемы”» [Воспоминания..., 1988. С.89].

Электронные спектры металлов

У
краинский академик, физик из УФТИ, Борис Георгиевич Лазарев пишет: «Относясь с глубоким уважением к Льву Давидовичу, нельзя не сказать о некоторых его ошибочных суждениях. Если говорить о науке, то, например, Л.Д. относился долгое время резко отрицательно к возможностям определения энергетического спектра электронов в металле по результатам исследований кинетических явлений — сопротивления металлов в магнитном поле и холл-эффекта. Я помню его прямо-таки негодование после докладов харьковских и московских экспериментаторов на киевском совещании по физике низких температур в 1954 г. по изучению гальваномагнитных свойств металлов: “Неужели не найдется теоретика, который бы разъяснил этим... экспериментаторам бессмысленность таких измерений. Нужны исследования только термодинамических свойств, да и то на крайне ограниченном круге металлов”. Л.Д. считал для этой цели едва ли не единственным пригодным металлом магний. Экспериментальные исследования, естественно, продолжались и углублялись. В конце концов сначала Илья Михайлович Лифшиц убедился в важности работ  {223}  экспериментаторов. Он первым осмелился вступить в тяжелую дискуссию с Львом Давидовичем и убедить его. Известно, что не только термодинамические, но и кинетические явления легли в основу созданной Ильей Михайловичем и его сотрудниками современной теории металлов, основанной на качественных представлениях о структуре поверхности Ферми <...>. Не считал Л.Д. объектом, достойным теоретических работ, также жидкости, считая их, конечно, очень важными для практических целей» [Воспоминания..., 1988. С. 171].

Кибернетика и теория информации

Х
ирург К.С. Симонян, тесно общавшийся с Ландау в последние годы его жизни и утверждающий, что он был совершенно разумен и адекватен, вспоминает: «Кибернетику, по мнению Дау, нельзя называть наукой — это область знаний прикладного характера. Медицина? Это если и наука, то пока еще не вышедшая за пределы эмпиризма и индивидуального опыта. Когда физика и химия проникнут в науку так, что дадут ей методы и формулы применительно к процессам биологического плана, тогда и медицина станет наукой» [Симонян, 1998].

Интересно, что вся кибернетика основана на формулах и алгоритмах (т.е. методах), почему же она, согласно Ландау, не наука? Нет ли какого-то внутреннего противоречия в высказывании больного Ландау, приведенном врачом?

Но вот эпизод с вполне здоровым Ландау, описанный в статье академика И.М. Халатникова [Воспоминания..., 1988. С. 275]: «...как-то незадолго до автомобильной аварии Ландау встретился с Н.Винером в Москве у П.Л. Капицы на завтраке. Н.Винер был в это время увлечен теорией информации, и разговор, который он вел за столом, на Ландау впечатления не произвел. Во всяком случае, он после завтрака у П.Л. Капицы вбежал в мою комнату в ИФП и произнес: “Никогда более ограниченного человека, чем Винер, не встречал”». (В сноске Халатников указывает, что было применено даже более сильное выражение.)  {224} 

Вспоминаю, что в 1962 году (т.е. еще до автокатастрофы) я спросил у Е.М. Лифшица, что думает Лев Давидович о теории информации (которой я в то время увлекся на кафедре акустики в МГУ). И был обескуражен, когда услышал в ответ: «Дау считает, что такой науки нет». Я спросил: «Разве все это чепуха? Ведь уже немало людей пользуется теорией информации! Это лженаука?» Лифшиц ответил, что это не наука, но и не лженаука. Просто новая техника и технология. Мало ли технических средств еще будет создано. Такой ответ успокоил лишь наполовину. Хорошо, конечно, что теория информации — хотя бы не лженаука. Но мне казалось тогда, что только что появившийся способ подсчета количества информации с помощью двоичной системы счисления и новых единиц (битов), необычность и красота основных теорем Шэн-нона и Котельникова — это, конечно же, наука. Очевидно, Ландау, не отрицая технической полезности новых достижений, относил их к инженерии и наукой не считал. По-видимому, это если и не прямая его ошибка, то явная недооценка, связанная, возможно, с чувством превосходства, элитарности лидера теоретической физики — самой избранной из наук.

Но скорее всего непризнание теории информации как науки было у Ландау родственно непризнанию им теории вероятностей как отдельной математической дисциплины (см. в подразделе «Ландау и математика» в Главе 6). Ведь теория информации вытекает из теории вероятностей, их и преподают совместно.

Варитроны

Л
андау был очень дружен с Артемом Исааковичем Алиханьяном (1908—1978), армянским академиком, член-корром АН СССР, директором Института физики АН Армянской ССР. Институт Алиханьяна занимался одной большой проблемой — исследованием космических лучей. Алиханьян был одним из самых уважаемых граждан Армении, имел огромные связи. Он создал этот институт, прекрасно его оснастил, построил  {225}  высокогорную обсерваторию. Алиханьян был дружен с Д.Д. Шостаковичем. Даже более того — он был страстно влюблен в жену Шостаковича Ниту, физика, его сотрудницу еще со времен работы в Москве, в ИФП.

Со слов Коры Ландау, Алиханьян мечтал жениться на Ните — и одновременно он мечтал также стать великим физиком. Однажды Нита сказала Алиханьяну, что выйдет за него замуж, если он откроет новую элементарную частицу в космических лучах и станет Нобелевским лауреатом. (В книге Коры история любви Алиханьяна, Ниты и Шостаковича описана в подробностях, за достоверность которых не ручаюсь.)

И вскоре частица была открыта. На этот счет А.И. Ахиезер писал:

«Варитронами были названы элементарные частицы с переменной массой, будто бы открытые в космических лучах. Ландау поверил в это открытие без тщательного разбора возможных ошибок эксперимента. Такой анализ, впрочем, он и не умел делать. Именно это привело Ландау к преждевременному заключению о существовании варитронов. Однако сотрудниками ФИАНа СССР и зарубежными специалистами по космическим лучам было показано, что варитроны не существуют» [Воспоминания..., 1988. С. 65].

Физический смысл ошибки проясняет Б.Л. Иоффе.

«Алиханян и Алиханов с сотрудниками <...> построили великолепный прибор — магнитный спектрометр: большой электромагнит, между полюсами которого располагались ряды счетчиков. С помощью этого магнитного спектрометра можно было с большой точностью определять импульс заряженной частицы, влетающей в спектрометр. Чтобы определить массу частицы, нужно было знать еще одну величину— ее энергию. Энергия частицы определялась по ее ионизационному пробегу в фильтрах, куда попадала частица, пройдя спектрометр. <...> Массовый спектр космических лучей <...> показал наличие большого числа пиков, которые были интерпретированы как неизвестные до того мезоны и названы варитронами. <...> Ошибка <...> состояла в измерении энергии по пробегу частиц в фильтрах. Предполагалось,  {226}  что потери энергии только ионизационные. В действительности, однако, значительную часть своей энергии частица теряет в результате рождения мезонов и неупругих столкновений с ядрами, т.е. неионизационным образом. <...> долю ответственности за эту ошибку несут и теоретики, особенно Ландау и Померанчук, с которыми Алиханов и Алиханян по ходу работы многократно обсуждали эксперименты. То, что Ландау просмотрел эту, казалось бы, тривиальную ошибку можно понять, если учесть его внутренний настрой: Ландау не верил в мезонные теории, и то, что было найдено множество мезонов, с его точки зрения, показывало, что мезонные теории не имеют никакого отношения к реальной физике» [Иоффе, с.66].

Иронический постскриптум: гроссмейстерский зевок. В 1959 г. в Киеве состоялась научная конференция, на которой присутствовали Гейзенберг и Ландау. В.И. Гольданский так описывает сценку в холле гостиницы: «Гейзенберг и Ландау о чем-то тихо говорят, поодаль — группа почтительно любопытствующих. К великим подходит Альварес и поочередно отводит каждого из них в сторону и проводит тест. Он открывает столбиком одно за другим числа: 1000, 40, 1000, 30, 1000, 20, 1000, 10 и просит быстро называть сумму. 1000, 1040, 2040, 2070, 3070, 3090, 4090... Но вместо окончательного итога в 4100 все почему-то мгновенно произносят 5000. На сей раз улов особенно завидный — и Гейзенберг, и Дау оба ошибаются, и Альварес, довольный, уходит со своей задачкой к другим группам» [Воспоминания..., 1988. С. 98].


 {227} 

Глава 6. Научно-персональная

Школа физиков-теоретиков Л.Д. Ландау была несомненно сильнейшей в мире.

Ю.Н. Климонтович1


6.1. Ландау-Учитель

«Теорминимум»

Н
епосредственными учениками Ландау считались те физики, которые сдали ему девять экзаменов «теорминимума»: два по математике, по механике, теории поля, квантовой механике, статистической физике, механике сплошных сред, макроэлектродинамике, квантовой электродинамике. Это вытекало из требования Ландау от желающих стать его учениками предварительного овладения основами всех разделов теоретической физики. Теорминимум начали изучать и сдавать Ландау фишки харьковского УФТИ с 1933 г. В послевоенные годы, как и сейчас, готовиться к экзаменам лучше всего было по «Курсу теоретической физики» Ландау—Лифшица. Однако эту естественную мысль было невозможно осуществить в полной мере первым десяткам испытуемых. Из ландауского списка 43-х спешно сдавших весь теорминимум до 1962 г. это человек двадцать. Дело в том, что первые издания пяти книг Курса (соответствующих перечисленным темам экзаменов) вышли в 1938—1944 гг., а книги по макроскопической электродинамике и релятивистской квантовой теории — еще позже, в 1958 и 1968 гг. Но труднее всех было самым первым, так как им приходилось готовиться непосредственно по лекциям Ландау, по их рукописным конспектам. Такой путь прошли: А.С. Компанеец (он аккуратно вел конспекты и сдал теорминимум самым первым в 1933 г.), Е.М. Лифшиц, И.Я. Померанчук, Л.Тисса, В.Г. Левич.

Любой желающий мог получить программу теорминимума  {228}  в Институте физпроблем или у Ландау лично, например, на лекциях. Сейчас обновленная программа есть в Интернете, в ИТФ и ИФП Возможно, с историко-научной точки зрения, будет интересно взглянуть на программу теорминимума полувековой давности. Фотокопии машинописных программ от 1948 г. для подготовки к третьему и четвертому экзаменам по соответственно квантовой механике и релятивистской квантовой механике опубликованы в книге Б.Л. Иоффе[2004, с.7,8]. Приводим для примера взятую из этой книги Программу экзамена по квантовой механике, которая мало изменилась к настоящему времени.1


III. Квантовая механика

1. Операторы и собственные функции

2. Матрицы

3. Импульс

4. Производные оператора по времени

5. Уравнение Шредингера

6. Осциллятор

7. Момент

8. Раздепение переменных поля с центральной симметрией

9. Ротатор

10. Кулоновская задача

11. Нормировка непрерывного спектра

12. Спин и уравнение Шредингера в магнитном поле

13. Симметрия волновой функции по отношению к перестановкам

14. Атомные термы

15. Периодическая система

16. Теория возмущений в переменном поле

17. Эффект Штарка

18. Эффект Зеемана

19. Ван-дер-ваальсовые силы

20. теория возмущений в переменном поле  {229} 

21. Дисперсия

22. Фотоэффект

23. Вероятности переходов

24. Электрон в периодическом поле

25. Двухатомная молекула

26. Волчки

27. Общее учение о симметрии. Характеры

28. Уровни атома в поле кристалла

29. Квазиклассический случай

30. Модель Томаса—Ферми

31. Отсутствие дискретных уровней

32. Рассеяние быстрых электронов

33. Учет обмена при рассеянии

34. Точная теория рассеяния

35. Передача энергии при столкновении

36. Теория дейтона

37. Рассеяние нейтронов


Литература1

К п.п 1—24 — Блохинцев — Введение в квантовую механику. Гл. III-XV, XVII-XXII, XXIII

к п. 25 — Крониг — Полосчатые спектры и строение молекул. 58, 30 (1929)

к п. 27 — Pvosenthal a. Murphy, Rev. Mol. Phys. 8, 317 (1933)

к п. 28 — Bethe, Ann. Phys. 3,133, (1929)

к п. 29 — Pauli, Hab. Phys., §XIV-2, 11, 2, 12

к п. 30 — Брейлмен, Квантовая статистика §124

к п. 31 — Peierls, Zs. f. Phys. 2, 59 (1929)

к п. 32 — Bethe, Ann. Phys. 5, 325 (1930)

к п. 33—34 — Мотт и Мосси — Теория атомных столкновенийб гл. 2 и 6

к п. 35 — Landau, Sov. Phys. 1,08 (1932), 2, 46 (1932)

к п. 36 — Bethe a. Peierls, Proc. Roy. Soc. A, 148, 146 (1935)

к п. 37 — Breit a. Wagner, Phys. Rev. 49, 519 (1936)  {230} 

Относительно литературного списка Е.М. Лифшиц уточняет: «По мере выхода в свет последовательных томов нашего Курса теоретической физики список рекомендуемой литературы постепенно сводился к указанию требуемых параграфов из соответствующих томов этого курса. Но отнюдь не требовалось знание “примерно всего объема учебников Ландау” <...>. Напротив, Ландау стремился всегда к наиболее экономному отбору материала. Если из “Механики” — основы всей физики — требовалось изучить 46 параграфов из общего числа 51, то, например, из “Гидродинамики” требовалось всего 42 параграфа из 130» [Горелик, Интернет, 2005].

«Вступительный экзамен можно было держать до трех раз <...>. Но если студент проваливался в третий раз, Льва Давидовича невозможно было уговорить разрешить неудачнику четвертую попытку» [Бессараб, 1971. С. 34].

А.А. Абрикосов вспоминает, что он «был его <Ландау> последним успешным аспирантом и как будто последним, у кого он сам принял экзамены по теорминимуму.1 После этого Дау произвел реформу. С этого момента аспиранты числились формально за его сотрудниками: Лифшицем, Халатниковым и мной, хотя сам он их всех консультировал. Мы же стали принимать и экзамены теорминимума» [Воспоминания..., 1988. С. 36]. «Но первый экзамен, первое знакомство с каждым новым молодым человеком Лев Давидович всегда оставлял за собой», — пишет Е.М. Лифшиц [Там же, С. 13].

«<...> отметки не выставлялись, — сообщает И.М. Халатников. — В особых случаях ставились восклицательные либо вопросительные знаки. Если у сдающего набиралось три вопросительных знака, то он считался непригодным для занятий теоретической физикой. Наиболее неприятную функцию объявления сдающему экзамены о его непригодности к занятиям теоретической физикой всегда Дау брал на себя» [Там же, С. 280].  {231} 

А.А. Абрикосов описывает одну весьма необычную особенность отношения Ландау к решению задач экзаменуемыми: «К тому времени вследствие существования Московского физтеха народ повалил толпой. Вскоре мы узнали, что студенты ограничивались списыванием друг у друга немногих задач, дававшихся на экзамене. Тогда я придумал трудный комплексный интеграл и провалил такого ловкача <...>. Когда я рассказал об этом Дау, тот начал меня ругать и потребовал, чтобы мы вернулись к его стандартным задачам. “Дау, ведь они ничего кроме этого знать не будут”, — возразил я. “А ничего больше и не нужно”, — был его ответ» [Там же, С. 36].

Академик Ю.М. Каган так пишет о процедуре сдачи этих экзаменов [Там же, С. 136];

«В тот период < в 1949 г.> он все экзамены принимал сам, тратя на это много времени. Хотя сдавших весь минимум было совсем немного, всего 43 человека, начинали сдавать многие, к тому же по нескольку раз один и тот же раздел. <...> Он <Ландау> подчеркивал специально, <что> повышенные трудности, связанные со сдачей теорминимума, позволяют самому сдающему оценить свои силы и избежать комплекса неполноценности, уйдя на раннем этапе из теоретической физики, если планка окажется слишком высокой. И он жертвовал своим временем, помогая как тем, кто преодолевал планку, так и тем, кому это было не под силу, способствуя созданию в стране высокопрофессиональной группы физиков-теоретиков... Вы звонили Л.Д. и говорили, что хотите сдать такой-то экзамен. Он немедленно назначал вам день и час, никогда не прося перезвонить через день, два или неделю, как это бывает обычно. Все экзамены он принимал дома. <...> Позднее меня всегда поражала его точность, он никогда сам не опаздывал ни на минуту... Он приносил из кабинета несколько чистых листов бумаги, писал условие первой задачи и тут же уходил. Через некоторое время он стремительно входил в комнату и смотрел через плечо, что у вас получается. Далее обязательно следовал комментарий типа: “Вы действуете, как тот теоретик, которому предложили вскипятить воду для чая, когда температура воды была уже 80°. Он вылил  {232}  воду, наполнил чайник заново и поставил на огонь, тем самым сведя задачу к уже известной”. <...> В лучшем случае это звучало так: “Ну ладно, это правильно, давайте решим еще одну задачу”. <...> Что-то существенно изменилось в наших взаимоотношениях после того, как я сдал “Квантовую механику”. Л.Д., не дожидаясь сдачи всего теорминимума, написал письмо с просьбой направить меня после окончания института к нему в аспирантуру. Теперь после каждого экзамена он подолгу беседовал со мной, приглашая иногда пообедать вместе с ним».

Е.М. Лифшиц сообщает, что период сдачи всего теорминимума составлял от двух месяцев до полутора-двух лет. Он констатирует обобщенно, что «после того как человек имел достаточно терпения, чтобы суметь сдать теоретический минимум, Ландау считал своим долгом сделать все, что было в его силах, чтобы подыскать ему хорошую работу, и считал его одним из своих учеников» (см. лекцию Лифшица о Ландау в Приложении): «Об эффективности такого отбора можно судить хотя бы но следующим формальным признакам: из числа этих лиц 7 уже стали академиками и член-коррами, а еще 16 — докторами наук» <на 1984 г., когда были написаны эта Лекция и статья о Ландау в цитируемую книгу>.

Как мне рассказал Ю.М. Брук (ФИАН), теорминимум продолжают сдавать и сейчас. Приходят порядка десяти новых человек в год. Принимают экзамены «внучатые» ученики Ландау, работающие в ИТФ. Территориально сдача происходит в ИФП, в комнате основного здания на втором этаже, принадлежащей теоретическому отделу. Ведется тетрадь с записью сдавших очередной экзамен. В узко утилитарном смысле польза от сдачи теорминимума рассматривается уже несколько иначе. Если раньше успешно сдавшие его могли поступить в аспирантуру к Ландау или его ученикам, или получали его протекцию и рекомендации для устройства на работу, то сейчас процесс идет иначе, организованнее. Существуют теоретические кафедры Московского физтеха, которые работают на базе ФИАН и ИТФ. Практически все работающие  {233}  на них проэкзаменованные студенты-теоретики могут поступить в аспирантуру или в штат этих институтов. Сдача теорминимума это не только престижный факультатив. Экзамены засчитываются на различных формальных ступенях (сессия в вузе, поступление в аспирантуру, кандидатский минимум). О сдавших его лицах становится известно в кругу теоретиков, их принимают как более зрелых и подготовленных профессионалов. Но самое главное — то, что сдавший теорминимум воспринимает теоретическую физику как единый научный организм, у него появляется особое чутье (insight). Сами сдавшие этот цикл говорят, что они ощущают себя уже иначе — своими людьми в этой науке. И это самое важное.

Семинар Ландау

К
онкретных персон школы Ландау можно было лицезреть на еженедельном семинаре Ландау по теоретической физике в Институте физпроблем. (Начались семинары Ландау еще в Харькове в середине 1930-х гг.) Каждый четверг семинар в ИФП начинался ровно в 11.00. «Но обычно все приходили заранее. Когда до начала оставалась одна-две минуты и почти все участники семинара, а их было примерно 10—12 человек, уже сидели на сцене за прямоугольным столом, Ландау шутя говорил: “Осталась еще одна минута, подождем, может быть, Мигдал придет”. И, как правило, тут же открывалась дверь и появлялся А.Б. Мигдал. Семинару посвящены шуточные стихи А.С.Компанейца:


Истекла мигдальская минута.

Начался ученый семинар.

Но докладчик медлит почему-то

Выносить заморский свой товар.

С первых слов, как Вельзевул во плоти,

Навалился Дау на него:

«Лучше вы скажите, что в работе

Ищется как функция чего?»  {234} 

Не успели вымолвить ответа,

Как пронесся новый ураган:

«Изо всех от сотворенья света

Это самый жалкий балаган!»

На того, кто у доски не дышит,

Уж не смотрит Дау, как удав:

«Автор, хоть и по-дурацки пишет,

Но, быть может, кое в чем и прав.

Крестится докладчик под полою

И слезу невольную отер.

Академик вымолвил: «Не скрою,

Автор — пес, но, кажется, хитер».

Вдруг внезапно замелькали руки,

Взоры полны темного огня:

«Мама, он — грабитель от науки,

Все списал, собака, у меня!»


Принципы подготовки к семинару и регламент его проведения были выработаны самим Ландау. Вот, как их описывает И.М. Халатников. «Задача, стоявшая перед докладчиком на семинаре, была не из легких. Он должен был с полным пониманием изложить содержание многих отобранных статей. Подготовка реферата требовала большой затраты труда и немалой эрудиции. Никто не мог сослаться на свою некомпетентность в каком-либо вопросе для оправдания невозможности прореферировать ту или иную статью. Здесь-то и сказалась универсальная подготовка, которую давал теорминимум. <...> До тех пор пока у Ландау или других участников семинара оставались вопросы, докладчик не имел права покинуть “арену”. Далее Ландау оценивал результаты <...> Если результат был выдающимся, то его вносили в “Золотую книгу” <Е.М. Лифшиц использует название “Золотой фонд”. — Прим. Б.Г.>. Если при обсуждении статьи возникали интересные вопросы, требовавшие дальнейшего исследования, то эти вопросы записывались в тетрадь проблем. Эта тетрадь регулярно велась до 1962 г., и из нее молодые физики черпали задачи для серьезных научных исследований. Некоторые статьи  {235}  объявлялись “патологией”. Это значило, что в статье, либо в постановке задачи, либо в ее решении нарушены принципы научного анализа (естественно, речь шла не об арифметических ошибках). Сам Ландау физические журналы не читал, и, таким образом, семинар превращался в творческую лабораторию, в которой ученики Ландау, питая его научной информацией, учились у него глубокому критическому анализу и пониманию физики» [Воспоминания..., 1988. С. 269].

Пояснение к термину «патология» у Ландау дает Л.П. Горькое [Там же, С. 102]: «Дау часто говорил, что 90% работ, публикуемых в том же “Physical Review” <самый известный физический журнал в мире. — Прим. Б.Г.> относятся к разряду “тихой патологии” <...> Это был вполне мирный и рабочий термин, так как под определением подразумевалось только, что автор чужих результатов не присваивает, своих не имеет, но лженаукой не занимается, а тихо и ненужно ковыряется в своей области. Не исключалось, что “патолог” может сделать и хорошую работу. (Не исключалось и обратное, именно, что сильный человек может испустить “патологическую” работу “ни о чем”) Был, правда, еще “бред” или “бредятина”. <...> Но что вызывало в Дау раздражение — это псевдоученые труды, когда пустая суть дела пряталась за ненужной математикой, тяжеловесными фразами. И уж прямую ненависть вызывала агрессивная претензия на научный результат, самореклама (“Эксгибиционизм!”— кричал он) и, конечно, научный обман, закрывание глаз на то, что результат или утверждение противоречит общеизвестным истинам». <Прочитав этот абзац, возможно, иной читатель поймает себя на мысли: какое же множество подобных «научных» работ и работников мы сами встречали! — Прим. Б.П>.

Характеристику негативных тонов и супертонов отношения Ландау к научным работникам дополняют следующие фразы из воспоминаний И.Е. Дзялошинского [Там же, С. 121]: «Тщетно раз согрешивший работал бы потом день и ночь или проявлял чудеса понимания. Ландау не менял своего мнения никогда, и лентяй или упрямец отлучались. “Эксгибиционистом” признавался человек, не умевший рассказывать своих  {236}  (или чужих) работ, но готовый делать доклады где угодно и не взирая ни на какие трудности. Графомания и эксгибиционизм, будучи грехами серьезными, не считались, однако, смертными. <...> В ландауской феноменологии грехи как дефекты человеческой души сосуществовали с недостатками интеллекта. Так, приличная доза глупости вместе с упрямством и графоманией порождала удивительное существо — патолога, т.е. трудолюбивого и тщеславного дурака».

А вот, что пишет о семинаре Ландау постоянный Ученый секретарь семинара А.А. Абрикосов:

«Взять хотя бы его семинар, который он объяснял тем, что сам очень не любит читать статьи и предпочитает, чтобы ему их рассказывали другие. <...> Я приносил ему журналы, и он отмечал, что надо рассказывать. Я составлял картотеку, и “очередники” (а очередь была строго по алфавиту) выбирали оттуда себе карточки. Не было большего греха, чем плохой доклад. Дау устраивал выволочку (любимое ругательство было “гусь!”), а если это повторялось, то человека отстраняли от докладывания, и Дау никаких дел по науке с ним больше не имел» [Там же, С. 35].

Вместе с тем Абрикосов рассказывает следующий анекдотичный случай, показывающий, что Ландау ценил остроумные и нестандартные поступки людей и тогда прощал им даже тяжкий грех необязательности: «Как-то В.Г. Левич не пришел на собственный доклад: то ли что-то случилось, то ли не подготовился. На следующий раз было видно, что Дау уже “разводит пары”. Явился Левич, подошел к Ландау и, прежде чем тот успел раскрыть рот, сунул ему бумажку. Дау прочел и начал дико хохотать. Это была справка по всей форме, за подписью и печатью, о том, что В.Г. Левич умер. Левич был прощен» (Он был «отлучен от церкви» несколькими годами позже за то, что поставил своего директора академика А.Н. Фрумкина соавтором в свою работу — из карьерных соображений, как считал Ландау [Дробанцева-Ландау, 2000].)

«На семинаре царила полная демократичность, — пишет М.И. Каганов, — <...> Каждый участник мог в любую минуту прервать докладчика, требуя разъяснения или высказывая  {237}  свое неодобрение. Бытует много рассказов о жесткости Ландау в оценке работ, рассказов о том, как тот или иной выступающий был прогнан. Действительно, если выяснялась несостоятельность работы, или автор (либо докладчик, реферирующий чужую работу) не мог объяснить существа дела, он безжалостно лишался слова. Раздавалось сакраментальное: “Алеша, что у нас дальше?” Но следует помнить, что истинной причиной жесткости было абсолютно бескомпромиссное отношение Ландау к науке. А правильность или неправильность результата не зависит от того, получен он близким другом или совершенно посторонним. Ландау нередко защищал докладчика от нападок слушателей. До сих пор многие повторяют часто слышанную от него фразу: 'Автор обычно бывает прав”. <...> Демократичность в окружении Ландау была очень откровенная, <...> простота отношений была естественна, никому не демонстрировалась. Многие говорили друг другу “ты”, многие говорили “ты” Ландау, никого не удивляли споры (иногда в резкой форме) между учеными разного возраста и положения» [Каганов, 1998. С. 10,12].

И.Л. Фабелинский рассказывает о необычном эпизоде с Нобелевским лауреатом индийским физиком Ч.Раманом, приехавшим в Москву в конце 1950-х годов и выступившим на семинаре Ландау, чтобы обсудить свою «новую теорию твердого тела» [Там же, С. 247): «Докладчик говорил по-английски. Через 15—20 минут, а может быть и раньше, Л.Д. Ландау стало ясно, что излагается неправильная теория, и он короткой репликой по существу предмета буквально пригвоздил докладчика. Не будучи в состоянии дать сколько-нибудь разумный ответ по сути замечания, докладчик буквально взбесился. Он стал размахивать руками, топать ногами и поначалу издавал громкие нечленораздельные звуки. Затем он с выпученными глазами уставился на Льва Давидовича, сидевшего в первом ряду, и заорал: “А!!! <...> Если у тебя большой чуб (forelock), так ты можешь говорить, что хочешь...” Далее я не разобрал и не помню точно, поток каких бранных слов еще обрушился на Льва Давидовича, а он спокойно встал и вышел из зала, где разыгралось все это неприличие». Замечу,  {238}  что принципиально реагировать на «патологию» Рамана было в то время не так-то просто: Раман был иностранным членом АН СССР и культовой фигурой в «борьбе за мир», лауреатом Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

А вот — «ортогональное» мнение о семинаре, высказанное профессором МГУ, старым фиановцем, а ныне главным научным сотрудником ИОФАН А.А. Рухадзе, который проводит любопытное сравнение между семинарами Ландау и Гинзбурга.

«В теоротделе <ФИАН> были и другие семинары, в частности семинар И.Е. Тамма, работал тогда и знаменитый семинар Л.Д. Ландау. Но они были парадными, на них рассказывались завершенные работы, семинар Ландау был к тому же “злым”. Семинар же Гинзбурга, во-первых, был очень доброжелательным <...>, а во-вторых, <...> он был рабочим, на нем рассказывались незавершенные работы, поэтому после этих семинаров люди уходили с зарядом новой активности, особенно докладчики» [Рухадзе, 2003. С. 31]. В этой же связи А.А. Рухадзе так пишет о И.Я. Померанчуке: «О нем ходили разные легенды. Говорили, что он — самый талантливый ученик Л.Д. Ландау, и наверное это действительно так. По крайней мере, он был единственным, кто на семинарах Ландау по четвергам мог возразить Ландау, не будучи обруганным, и, как правило, оказывался прав» [Там же, С. 28].

В связи с этими замечаниями приходит в голову следующая версия, касающаяся загадочной истории с первоооткрытием «абрикосовских вихрей» в жидком гелии1. Может быть, А.А. Абрикосов поделился возникшей у него и вчерне просчитанной идеей о таких вихрях с одним лишь Ландау? Ведь он знал, что у них не принято выносить на семинар незавершенные работы, тем более революционную идею, не поддержанную Ландау в личном разговоре. Скорее всего Абрикосов  {239}  и сам не был тогда убежден в ее правильности, поэтому и не поделился со своими коллегами. Он убедился в существовании «своих» вихрей в сверхпроводниках второго рода только несколько лет спустя, прочитав статью Фейнмана, в которой сообщалось о подобных вихрях, теоретически открытых последним в гелии, (см. в Главе 5 о вихрях, «забракованных» Ландау, которому их демонстрировал Андроникашвили, не понимавший природы странного явления.). Поэтому ничего не слышали об идее А.А. Абрикосова ни В.Л. Гинзбург, ни И.М. Халатников, работавшие в те годы по теме сверхпроводимости, ни Е.М. Лифшиц, который резко выступил впоследствии в защиту Ландау и против приоритета Абрикосова (см. переписку Лифшица и Бардина ниже, в подразделе «А.А. Абрикосов»). Нет сомнений в искренности Е.М. Лифшица. Но Евгений Михайлович принципиально всегда разделял позицию Ландау. Это делает ему честь как абсолютно верному другу, но в историческом смысле не исключает ошибок в оценке поступков последнего.

Правда, если мои колебания «в пользу первооткрытия Абрикосова» обоснованы, то тогда нелегко объяснить, почему, получив сообщение об открытии вихрей Фейнманом, Ландау не поделился с Лифшицем тем, что уже раньше слышал о них от Абрикосова. Более того, по словам Лифшица (в указанной переписке с Бардиным), Ландау сам пришел к идее о вихрях. Получается, что Ландау вовсе забыл о более раннем обсуждении этой идеи с Абрикосовым. При обсуждении этой истории мною с теоретиками из ФИАН-ИОФАН выяснилось, что они тоже осторожно поддерживают версию Абрикосова. По словам А.А. Самохина, В.П. Макарова и В.И. Манько, которые в течение многих лет общались с теоретиками школы Ландау, у главы школы и среди большинства его учеников был вполне приемлем известный афоризм самого Ландау: «Некоторые считают, что учитель обкрадывает учеников, другие считают, что ученики обкрадывают учителя. Я считаю, что правы и те и другие, и это взаимное обкрадывание прекрасно». В этом смысле сильное впечатление производит рассказ Б.Л. Иоффе об истории с открытием Ландау принципа сохранения  {240}  комбинированной четности [Иоффе, 2004, с.20-22]. Построить ближе к истине картину об открытии вихрей могли бы помочь теоретики из окружения Ландау, но они молчат (кроме самого А.А. Абрикосова).

Чтобы закончить тему ландауского семинара на жизнерадостной ноте, процитирую описание следующего замечательного эпизода, получившего широкую огласку [«Физики шутят», 1968. С. 278]: «Когда Нильс Бор выступал в Физическом институте Академии Наук СССР, то на вопрос о том, как удалось ему создать первоклассную школу физиков, он ответил: “По-видимому, потому, что я никогда не стеснялся признаваться своим ученикам, что я дурак...” Переводивший речь Нильса Бора Е.М. Лифшиц донес эту фразу до аудитории в таком виде: “По-видимому, потому, что я никогда не стеснялся заявить своим ученикам, что они дураки...” Эта фраза вызвала оживление в аудитории, тогда Е.М. Лифшиц, переспросив Бора, поправился и извинился за случайную оговорку. Однако сидевший в зале П.Л. Капица глубокомысленно заметил, что это не случайная оговорка. Она фактически выражает принципиальное различие между школами Бора и Ландау, к которой принадлежит и Е.М. Лифшиц».

Ландау и математика

«Меня интересует. — говорил Ландау своим ученикам, — сумеет ли человек проинтегрировать уравнение. Математическая же лирика интереса не представляет»1


Лев Давидович Ландау отличался необыкновенной способностью, как он сам говорил, «тривиализовать проблему». Тривиализовать означает здесь найти наиболее простой способ объяснения, не отступая от истины. Он был врагом всякой туманности, многозначности, часто скрывающей некомпетентность, неумение или нежелание поискать более простых объяснений. Иллюстрацией  {241}  может послужить поразительный ответ, который Ландау однажды дал на вопрос студента о том, является ли электрон корпускулой или волной: «Электрон — не корпускула и не волна. С моей точки зрения, он — уравнение, в том смысле, что лучше всего его свойства описываются уравнением квантовой механики, и прибегать к другим моделям — корпускулярной или волновой — нет никакой необходимости» [Рындина, 2004, № 5].

Следуя своему принципу тривиализации истины, Ландау считал, что нередко истины облекают в многослойные одежды, и получается, что «из-за леса дров не видно». Так, в частности, обстоит дело с преподаванием теоретической механики и математики в вузах СССР (в России ничего не изменилось). Хорошо известно, как Ландау переделал коренным образом курс «Механики», сделав ее первой частью теоретической физики. В конце 1950-х—начале 1960-х гг. Л.Д.Ландау вел этот курс на первом потоке третьекурсников физфака МГУ, тогда как на втором потоке номинально тот же курс вел доцент В.Петкевич. Курс последнего был нормально-стандартным, как в большинстве втузов страны. Курс Ландау — оригинальным, глубоко физичным (основанным на принципе наименьшего действия).

Но реформировать преподавание математики Л.Д. Ландау не успел. В этом кратком подразделе будут приведены основные соображения Ландау о том, как следует преподавать математику физикам в вузах. Добавлю от себя, что те же принципы можно относить и к преподаванию математики для всех других специальностей — по-видимому, кроме собственно математики (правда, я не слышал, чтобы Ландау как-то оговаривал особенности преподавания математики на мехмате).

Начну с единственного личного разговора, который Л.Д. Ландау вел со мной и который поэтому мне запомнился почти дословно. Однажды осенью 1959 г. Л.Д. Ландау вместе с Е.М. Лифшицем зашел к Зинаиде Ивановне Горобец домой. Мы тогда жили во дворе Института химической физики — менее, чем в километре от Института физпроблем и  {242}  дома, где жил Ландау. Я учился на первом курсе физического факультета МГУ. Курс математического анализа у нас читал доцент Эдуард Генрихович Позняк. Читал монотонно и педантично, как машина, в основном следуя известному «тонкому» учебнику Фихтенгольца, но иногда забирался и в дебри Фихтенгольца «толстого» (курсы соответственно двух- и трехтомные; учебника В.А. Ильина и Э.Г. Позняка тогда еще не было). Некоторые студенты не понимали, зачем тратить время и сидеть на лекциях (а это строго контролировалось), если все можно прочесть в книгах «один к одному». От личного общения с лектором мы ничего дополнительного, «риторического», помогающего в усвоении глубокого материала, не получали. Мне было очень трудно. Многие (и я в том числе) не успевали за ходом изложения лектора, «отрывались» и по существу остальное время лекции расходовалось зря: все равно потом требовалось неспешно и тщательно работать с учебником. Помню также, что некоторые особо умные студенты брали в библиотеке «толстого Фихтенгольца», штудировали его, пренебрежительно относились к тем, кто считал, что можно обойтись «тонким». Не у кого было получить авторитетный совет.

В дни, когда происходил незабываемый разговор, Позняк читал лекции по теории пределов (с использованием известного языка «эпсилон-дельта», введенного Коши). Я впервые увидел Льва Давидовича так близко. Он был в светло-коричневом костюме со звездой Героя. Мне он казался каким-то сверхъестественным человеком, кем-то вроде волшебника. Ландау, улыбаясь, спросил, как у меня дела в университете. И я рассказал ему, что на днях доцент Позняк читал нам подряд две лекции по два часа каждая, на которых доказывал (и строго доказал) теорему Коши о пределе последовательности. Я спросил Ландау, действительно ли нужно вникать во все детали доказательства довольно очевидных вещей, и как вообще относиться к теории пределов. Ландау возмутился «тем, что, — по его словам, — продолжают творить математики», обращаясь скорее к Лифшицу, чем ко мне. Затем он сказал, обращаясь уже ко мне, примерно так: «Ничего этого не  {243}  нужно. Нужно уметь находить пределы различных функций, для чего есть соответствующая техника. Нужно уметь дифференцировать и интегрировать любые функции и т.д. Естественно, нужно понимать сущность и целесообразность каждого действия. Математический формализм теории пределов и многое другое это — “математическая лирика”, интересная в основном самим математикам. Они тренируются в логических упражнениях и обожают наводить тень на плетень с помощью изощренной символики даже там, где все просто и очевидно. К физике это не имеет отношения. Я, — продолжал Ландау, — уже давно хочу написать учебник по высшей математики для физиков и техников. Возможно, я поговорю об этом с Петровским.1 Значит, надо этим срочно заняться». Я потом многократно пересказывал сокурсникам этот свой единственный разговор с Ландау.

Много позже в печати были опубликованы «взгляды Ландау на математическое образование физиков...» в ответ на просьбу сообщить свое мнение о программах по математике в одном из физических вузов. Он проводит мысль о том, что эти программы должны составляться с полным учетом требований физических кафедр — тех, кто по своему повседневному опыту научной работы в физике знает, что для этой работы требуется. Он пишет:

<«...> к сожалению, Ваши программы страдают теми же недостатками, какими обычно страдают программы по математике, превращающие изучение математики физиками наполовину в утомительную трату времени. При всей важности математики для физиков физики, как известно, нуждаются в считающей аналитической математике; математики же, по непонятной для меня причине, подсовывают нам в качестве принудительного ассортимента логические упражнения. <...> Мне кажется, что давно пора обучать физиков тому, что они сами считают нужным для себя, а не спасать их души вопреки их собственному желанию. Мне не хочется дискутировать с достойной средневековой схоластики мыслью, что  {244}  путем изучения ненужных им вещей люди будто бы научаются логически мыслить.

Я категорически считаю, что из математики, изучаемой физиками, должны быть полностью изгнаны всякие теоремы' существования, слишком строгие доказательства и т.п. Поэтому я не буду останавливаться на многочисленных пунктах Вашей программы, резко противоречащих этой точке зрения. Сделаю только некоторые дополнительные замечания.

Векторный анализ расположен в программе между кратными интегралами. Я не имею чего-либо против такого сочетания, однако надеюсь, что оно не идет в ущерб крайне необходимому формальному знанию формул векторного анализа.

Программа по рядам особенно перегружена ненужными вещами, в которых тонут те немногие полезные сведения, которые совершенно необходимо знать о ряде и интеграле Фурье.

Курс так называемой математической физики я считал бы правильным сделать факультативным. Нельзя требовать от физиков-экспериментаторов умения владеть такими вещами...

Таким образом, я считаю, что преподавание математики нуждается в серьезнейшей реформе. Те, кто возьмется за это важное и трудное дело, заслужат искреннюю благодарность как уже готовых физиков, так и в особенности многочисленных будущих поколений».

За это дело взялся академик-физик Я.Б. Зельдович, который с помощью математиков A.M. Яглома и А.Д. Мышкиса создал превосходные учебники: «Высшая математика для начинающих физиков и техников» и «Элементы прикладной математики». Эти книги, кстати, не были признаны как учебники Министерством высшего образования, но стали очень популярны среди нематематиков. Однако они, к сожалению, мало используются студентами, которым их преподаватели рекомендуют в качестве обязательной литературы стандартные скучнейшие учебники. Известно, с какой энергией Зельдович «пробивал» издание этих книг, преодолевая ожесточенное сопротивление математиков, в первую очередь академика  {245}  Л.И. Седова, председателя редакционно-издательского совета АН СССР, и его команды. И если бы не фантастический напор Зельдовича, его три звезды Героя и поддержка Президента АН СССР М.В. Келдыша, то вряд ли книги вышли бы в свет.

А вот как описывает взаимоотношения Ландау с математикой его давний ученик и друг (еще по Харькову) украинский академик Александр Ильич Ахиезер:

«Он прекрасно владел математическим анализом, но был в основном прагматиком и не интересовался глубокими математическими теориями. Он даже несколько бравировал, говоря, что знает математику потому, что решил все задачи из задачника “десяти мудрецов”. Иногда, правда, такая его “философия” нуждалась в сильных поправках. Например, ему явно не хватало его знаний в области теории групп. Это проявилось, когда он создавал свою теорию фазовых переходов второго рода. К счастью для него в то лето в Харьковском математическом институте, рядом с УФТИ, гостил крупнейший алгебраист Н.Г. Чеботарев. Они играли в теннис, и это общение сильно помогло Ландау разобраться в теории представлений групп, которая была ему необходима для создания теории фазовых переходов. Многие математические догадки Ландау были просто удивительны. Например, он сам дошел до преобразования Меллина и формулы суммирования Пуассона <закон распределения вероятностей редких событий>, не зная, что они давно уже известны. Преобразования Меллина ему понадобились для решения кинетических уравнений, введенных им в теории ливней. К формуле суммирования Пуассона он пришел, построив общую теорию эффекта де Гааза—Ван Альфена. Существенно, что каждая “догадка” всегда была уместной в развиваемой им теории. Но у Ландау были и свои странности. Он, например, не признавал аппарата теории вероятностей. Однажды был такой случай. В споре, касающемся значения теории вероятностей, И.М. Лифшиц всячески отстаивал значение этой науки. Ландау же всячески ее отрицал и говорил: “Я вам решу любую конкретную задачу из этой теории, не зная самой теории!” И.М. Лифшиц сказал:  {246}  “Ну хорошо, в таком случае решите следующую задачу: как найти функцию распределения по размерам частиц при их дроблении”. Ландау сказал: “Хорошо, подумаю”. Вечером того же дня Ландау позвонил к нам в номер гостиницы “Якорь”, в котором мы остановились с И.М. Лифшицем, и сообщил ему по телефону решение задачи. Решение было правильное».

А.И. Ахиезер продолжает: «Вообще Ландау очень любил математическую технику. Стоило ему сказать, что <... > встретился “хитрый” интеграл, и при этом еще его “подначить”, что “сомнительно, чтобы ты его смог взять!” — как он бросал дискутируемый физический вопрос и говорил: “Давай сюда интеграл!” И каждый раз быстро находил правильное решение» [Воспоминания..., 1988. С. 61]. А.И. Ахиезер описывает два следующих эпизода на обсуждаемую тему, которые будут небезынтересны для студентов вузов, изучающих высшую математику, и их преподавателей.

(1) «<...> он предложил мне вычислить <...> интеграл от рациональной дроби. <...> я вычислил, не используя стандартных подстановок Эйлера, и это меня спасло, ибо, как я понял впоследствии, Ландау не терпел их и считал, что каждый раз нужно использовать какой-нибудь искусственный прием, что собственно, я и сделал» [Там же, С. 49].

(2) «На физическом факультете математику читал замечательный ученый и педагог В.И. Смирнов, и он решил рассказать свойства дельта-функции слушавшим его студентам-физикам, при этом, однако, как рассказывал мне один из этих студентов, Владимир Иванович попросил поплотнее закрыть дверь в коридор, говоря: “Не дай бог, по коридору будет проходить профессор Г.М. Фихтенгольц и услышит мое объяснение дельта-функции — он тогда мне руки не подаст!”» [Там же, С. 51].

Поясним последнее. Дельта-функция была введена П.Дираком в 1920-х гг. Ее первыми стали широко использовать физики-теоретики, так как она имеет наглядный физический смысл точечного сосредоточения массы или заряда, ударного воздействия и т.п. Однако математики долгое время не признавали эту импульсную функцию, нарушавшую  {247}  каноны математического анализа — она позволяет, например, продифференцировать функцию в точке конечного разрыва (скачка). В 1960-е гг. на физическом факультете МГУ классические математики по-прежнему игнорировали дельта-функцию. О ней студенты узнавали из физических спецкурсов по ядерной физике, теории колебаний, статистической радиофизике и т.д. Насколько мне известно, до сих пор эту полезнейшую функцию не изучают во многих втузах, по крайней мере в рамках первых двух курсов основ высшей математики.

Курс теоретической физики

«<...> считаю этот Курс великим сочинением и гордостью мировой и, в частности, российской науки».

В.Л. Гинзбург1


Академик В.Л. Гинзбург всюду пишет о Курсе Ландау—Лифшица с большой буквы. В заметке, из которой взята фраза для вышеприведенного эпиграфа, он сказал: «Современная физика неимоверно широка, недаром ее часто приходится для уточнения делить на радиофизику, металлофизику, механику, оптику, статистическую физику, астрофизику <...>. На первый взгляд может показаться, что за всем этим многообразием не видно руководящих идей, нет какого-то единства. На самом деле такое заключение было бы совершенно ошибочным. У физики имеется ярко выраженный стержень, вокруг которого все вращается. Этот стержень — теоретическая физика, образующие ее глубокие идеи и построения. Достаточно, пожалуй, упомянуть теорию относительности и квантовую механику с квантовой теорией поля, не говоря уже о восходящих к прошлым векам классической механике, статистической физике и термодинамике. Отсюда ясно, сколь велика роль курсов теоретической физики. Наиболее известным из них является “Курс теоретической физики” Льва Давидовича Ландау, Евгения Михайловича Лифшица и Льва Петровича Питаевского».  {248} 

Г.Е. Горелик, побывавший в библиотеке Гарвардского университета США, сообщает, что там книг Курса Ландау—Лифшица значительно больше, чем книг по теоретической физике Ричарда Фейнмана, едва ли не самого знаменитого американского физика-теоретика. Его курс, кстати, был переведен на русский язык и неоднократно издавался в СССР; теоретики, признавая полезность последнего, все же ставят гораздо выше Курс Ландау—Лифшица как по охвату физики, так и по качеству изложения.

Важные пояснения о том, какие исходные задачи поставил Ландау при создании своего Курса, дает академик А.И. Ахиезер:

«Не нужно думать, что вообще не было учебников по теоретической физике, учебники такие были, но они не отвечали тем требованиям, которые предъявлял Ландау. Например, по квантовой механике была очень хорошая книга В.А. Фока “Начала квантовой механики”, но в ней не использовалась дельта-функция, вместо которой для целей нормировки применялся интеграл Стилтьеса. <...> Была, конечно, гениальная книга Дирака “Основы квантовой механики”, но она была в общем малодоступна. Малодоступной была также и замечательная книга фон Неймана “Математические основы квантовой механики”, в которой, кстати, тоже не было дельта-функции. Кроме того, в ней слишком подробно излагалась теория измерений, которую Ландау в общем недолюбливал. Конкретные задачи фактически не излагались. <...> По макроскопической электродинамике можно было использовать, правда в очень малой степени, известную книгу Я.И. Френкеля “Электродинамика”. Теорию гравитации приходилось изучать по книге Эддингтона “Теория относительности” и замечательной книге Г.Вейля “Пространство, время, материя”. <...> Так как нужных книг не было, то вполне естественным было желание Ландау написать общедоступный курс всей современной теоретической физики» [Воспоминания..., 1988. С. 51].

Десятитомный Курс теоретической физики Ландау—Лифшица—Питаевского сыграл и продолжает играть основополагающую роль в мировой теоретической физике. О нем много и подробно писали и пишут у нас и за рубежом (см., например,  {249}  книги В.Л. Гинзбурга [1995; 2003] и М.И. Каганова [1998], а также многочисленные выдержки из рецензий, приводимые ниже). Почти не касаясь содержательной стороны Курса (обратное было бы вряд ли уместно в исторической книге, да еще и со стороны автора-непрофессионала), приведу здесь составленную мной приблизительную библиографию Курса на разных языках. Во-первых, она сама по себе иллюстративна. Во-вторых — существенно полнее, чем список томов Курса и сведения об их переводах, приводимые в известных нам литературных источниках или Интернете (хотя и в приводимой здесь библиографии Курса, наверняка есть пробелы, касающиеся, в частности, изданий и переизданий в последние 20 лет за границей.


Русский язык:

Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшиц. Курс теоретической физики.

(указаны названия томов с учетом их изменений при переиздании, а также

годы первого и предпоследнего изданий, осуществленных массовым тиражом в СССР1)


I. Механика, 1958; 4-е изд. 1988.

II. Теория поля, 1941; 7-е изд. 1988.

III. Квантовая механика, 1948; 4-е изд. 1989.

IV. Квантовая электродинамика, 1-е издание вышло в двух частях под назв. «Релятивистская квантовая теория»: часть I, 1968 (В.Б. Берестецкий, Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский); часть II, 1971 (Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский); 2-е изд. 1989 вышло под современным назв. (В.Б. Берестецкий, Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский).

V. Статистическая физика, 1938,4-е изд. 1995.

VI. Гидродинамика, 1-ое изд. 1944 включало также  {250}  «Теорию упругости» и вышло под назв. «Механика сплошных сред»; 4-е изд. 1988.

VII. Теория упругости, 1944 (см. пояснение к тому VI), 4-е изд. 1987.

VIII. Электродинамика сплошных сред, 1958, 3-е изд. 1992.

IX. Статистическая физика. Часть 2. Теория конденсированного состояния, 1978 (Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский).

X. Физическая кинетика, 1979 (Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский).


* * *


Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшиц. Краткий курс теоретической физики в 2-х томах:

I. Механика. Электродинамика, 1969.

II. Квантовая механика, 1972.


* * *


Л.Д. Ландау, А.И. Ахиезер, Е.М. Лифшиц. Курс общей физики. Механика и молекулярная физика, 1966; 2-е изд. 1969.


* * *


Переводы на иностранные языки Курса, Краткого курса и тома Общей физики

(Обозначения: I, II, .... X — номера томов Курса теоретической физики, в скобках — годы выхода книг при первом издании; КК — краткий курс; ОФ — общая физика. Сведения неполные.)

1. Английский (первоначально в Англии, затем в США): 1-Х (начиная с 1938 (V) —1982, отдельные тома — свыше пяти изданий; КК (1974); ОФ (1967).

2. Немецкий (Первоначально в ГДР, затем в ФРГ): I  {251}  (1973) — X (1983): 2-е изд. (не все тома); КК (1973—75); ОФ (1970).

3. Французский (изд-во «Мир», Москва): I—VIII (три издания в 1961—1994, в т.ч. II — пять изданий в различных версиях перевода).

4. Итальянский (изд-во «Мир»): I-Х (1970—1984), два издания; отд. тома изданы в Италии в новом переводе.

5. Испанский (изд-во «Мир»): I—IX (1970—1986); большинство томов — по три издания; КК (1974—79); ОФ (1973, 2-е изд. 1984).

6. Португальский (изд-во «Мир» совместно с Бразилией): I—III (1974—1980), II — Бразилия, перевод с франц. издания).

7. Румынский: I—III (1963—1968).

8. Венгерский: 1-Х (1974—1984).

9. Польский: I—VIII (1958—1973), в т.ч. II — три издания; КК (1980); ОФ (1968).

10. Болгарский: V, VI, IX (1978—1982).

11. Сербский (слав. алфавит): II (1952).

12. Хорватский (лат. алфавит): I, III (1961, 1966), V, VI (1965).

13. Словацкий (изд-во «Мир» совместно с Братиславой): КК (1980—82).

14. Греческий: 1(1971).

15. Грузинский: II (1948).

16. Японский (изд-во «Мир», позже Япония): 1-Х (1959— 1987); отдельные тома — до 4-х изданий (VII); КК (1969— 1972); ОФ (1969).

17. Китайский (Тайвань): I, И, VI, VII, VIII (1959-1963).

18. Вьетнамский: V (1964), VIII (1971).

19. Хинди: VII (1972).



Еще одна историческая деталь. Как недавно мне рассказал один из сотрудников арабского отдела бывшего московского издательства «Мир», там в 1980-х гг. уже был переведен на  {252}  арабский язык том Общей физики. Однако вскоре издательство было «реформировано», и том остался неизданным.

Итак, тома Курса теоретической физики издавались всего на 20 языках. Все 10 томов Курса изданы на 6 языках: русском, английском, немецком, итальянском, венгерском, японском. Сейчас уже число последовательных изданий на английском превосходит число переизданий на русском языке. Скорее всего, уже изданы единичные недостающие тома на французском, испанском, польском, китайском языках.

Малоизвестные подробности написания Курса

С
начала несколько слов об истории курсов по физике, задуманных Ландау. Он не был удовлетворен программами по физике и учебниками, существовавшими в 1930-х годах. Свои лекции он строил на совершенно иных физических и педагогических принципах. Большинство из тех, кто слушал лекции Ландау (а мне тоже довелось их слушать в 1961 году на физфаке МГУ), единодушны —они были замечательны и по содержанию, и по исполнению. В 1930-х годах в Харькове лекции Ландау ходили в списках. Ландау также задумал создать учебники по физике для школьников (что было в дальнейшем реализовано в трех книгах «Физика для всех» (1963), написанных совместно с А.И. Китайгородским) и для студентов вузов (Ландау с соавторами успели подготовить только первый том «Общей физики»).

Совсем недавно доктор физико-математических наук из УФТИ Юрий Николаевич Ранюк сообщил следующие сведения о первой стадии подготовки Курса теоретической физики.

«Первый том этого курса «Механика» был написан и опубликован Л.Д. Ландау совместно с Л.М. Пятигорским (Л.Д. Ландау, Л.М.Пятигорский, «Механика». Москва-Ленинград: Государственное издательство технико-теоретической литературы, 1940). Примечательно, что предисловие к изданию, подписанное Ландау, датировано апрелем 1938 года, а 28 апреля 1938 года он был арестован. <...> В следующем издании,  {253}  не сильно отличающемся от предыдущего, Пятигорского в качестве соавтора «Механики» заменил другой харьковский аспирант Л.Д.Ландау — Е.М. Лифшиц. <...> Нам попал в руки интересный раритет: руководство по теоретической физике, изданное в УФТИ на правах рукописи в 1935 году. Рукопись состоит из трех частей:

Ч. I — Механика (Л.Ландау и Л.Пятигорский).

Ч. II — Статистика (Л.Ландау и Е.Лифшиц).

Ч. III — Электродинамика (Л.Ландау и Л.Пятигорский).

Тогда же была издана книга: Л.Д.Ландау, Е.М.Лифшиц, Л.В. Розенкевич «Задачи по теоретической физике». Часть I. «Механика». Харьков: Гостехиздат, 1935. Последующие части задач не были написаны, поскольку их основной составитель Л.В. Розенкевич был расстрелян в октябре 1937 года. <...> Нет сомнения, что этими изданиями было положено начало знаменитому курсу» [Ранюк, 1999].

После освобождения из тюрьмы Ландау привлек Е.М.Лифшица к написанию следующих книг Курса. Относительно «несильного отличия» двух «Механик» (как мне разъяснил физик-теоретик из ИОФАН В.П. Макаров), это — распространенное заблуждение тех, кто сравнивал только оглавления, но не тексты. Оказывается, на «Механику» Ландау — Пятигорского появилась весьма критическая рецензия В.А.Фока (УФН, 1946, т.28, вып.2-3). В ней было обращено внимание на многочисленные случаи, когда текст противоречил формулам (например, указаны серьезные ошибки в словесной формулировке принципа Гамильтона, в утверждении об аддитивности функции Лагранжа и т.д.). В.А. Фок заключал: «Приходится удивляться, как мог такой крупный ученый, которым несомненно является один из авторов — проф. Ландау — написать кишу с таким большим количеством грубых ошибок».

Как следствие — новое издание «Механики» в 1958 г. (Ландау — Лифшица) было серьезно переработано с учетом замечаний рецензента, а также дополнено новыми параграфами. После этого, по словам А.А. Рухадзе, «Механика» стала «самым отточенным» произведением Курса.  {254} 

И все же возникает вопрос: почему Пятигорский не вошел в число соавторов «Механики» при ее переиздании в 1958 г.? Ведь, несмотря на существенные отличия, «Механику» Ландау и Лифшица все же нельзя считать совершенно новой книгой. Хотя в Предисловии авторов и сказано, что книга «полностью написана заново» (формулировка, явно некорректная и нетипичная для Е.М. Лифшица), текст некоторых глав практически полностью сохранился (к примеру, главы о колебаниях). Специалисты считают, что сохранилось около 70% содержания при несущественных изменениях текста. По всей видимости, Ландау трактовал это произведение как исключительно свою интеллектуальную собственность. Он отдавал должное труду Пятигорского и Лифшица только как физиков-оформителей, прорабатывавших и излагающих его идеи. Коль скоро первая «Механика» была серьезно переработана, причем снова в духе Ландау и в компании с Лифшицом, то от труда Пятигорского в ней, по мнению Ландау, уже почти ничего не осталось.

В силу абсолютизма своего характера Ландау принял решение изгнать Пятигорского из своей жизни, не дав тому не только шанса искупить свою вину, но даже и слова для защиты. И были несущественны соображения о том, этично ли вычеркивать из числа соавторов человека, который исторически внес бесспорно большой вклад, написав первую, пусть и несовершенную версию первой книги Курса. Рискну высказать мысль, что, несмотря на общемировоззренческую демократическую риторику, присущую физикам-теоретикам из окружения Ландау, в их клане царили авторитаризм и железная дисциплина, состоящая в повиновении идеологии своего вождя. Если вождь принимал жесткое решение, ему надлежало беспрекословно подчиниться или убираться прочь. «В чрезмерном влиянии авторитета Дау <...> виноват не столько Дау, сколько те, кто не решались противопоставить этому авторитету свое мнение», — писал Е.Л. Фейнберг [Воспоминания..., 1988. С. 261].

Также и для Евгения Михайловича слово Ландау было непререкаемым. Рискну предположить, что вряд ли Е.М. был  {255}  счастлив вследствие отсутствия Пятигорского среди соавторов «Механики». Человек, очень совестливый, щепетильный в вопросах приоритета и соавторства, он просто выполнил приказ Большого Брата, которого считал другом. Приказ был со счастливым исходом — стать соратником, приняв на себя всю черновую работу по Курсу Ландау, который будет отныне именоваться Курсом Ландау—Лифшица. Е.М., подчинившись, вряд ли подвергал сомнению моральность приказа, он никогда не комментировал своего отношения к нему даже после смерти своего кумира.

...Таким образом, после выхода из тюрьмы в 1939 г. у Ландау уже был спарринг-партнер, «ученый секретарь» и писатель в одном лице и на постоянной основе. Такой, который все время находился при нем, был верен и управляем. В то же время необходимо подчеркнуть, что существовала и обратная связь — Е.М. Лифшиц, несомненно, сильно влиял на Ландау. Он был неимоверно трудоспособен и, в отличие от Пятигорского, в высшей степени культурен, и высокообразован. А в отличие от авторитарного марксиста Ландау, он был человеком с классическими европейскими демократическими убеждениями. Его преданность Ландау, признание его беспрекословного общего лидерства в физике не означали отсутствия дискуссий между ними как по научным, так и мировоззренческим вопросам. Как вспоминал сам Евгений Михайлович, в 1930-е гг. он особенно старался сдвинуть Льва Давидовича с позиции марксиста, верящего в идеалы советского социализма «с человеческим лицом», понимая, что о последнем не могло быть и речи в отношении Сталина.

Возвращаясь к теме Курса, надо сказать, что Ландау необычайно повезло. Он встретил человека, который обладал редкостным даром выдающегося писателя (а позже в зарубежной литературе его называли даже великим писателем) в особом жанре научной, физико-математической литературы. Е.М. Лифшиц умел мгновенно схватывать аналитический материал и переносить его на бумагу сжато, последовательно и чрезвычайно быстро. Не менее важно, что он превосходно владел искусством архитектоники крупных научных  {256}  произведений — построения отдельных тематических томов и их композиции в виде длинного курса.

К концу 1930-х гг. Е.М. Лифшиц уже был опробован в деле: он написал за Ландау несколько статей — до ареста Ландау — а во время заключения последнего окончательно подготовил к изданию в Ленинграде «Статистическую физику» — вторую книгу Курса. <Интересный парадокс эпохи 1937-38-го гг. — главный автор как «вредитель» сидит в тюрьме, но его учебник готовится к изданию и выходит в свет под его именем. — Прим. Б.Г.>.

Как вспоминал А.А. Абрикосов, Ландау не раз повторял: «Женька — великий писатель». Между тем В.Л. Гинзбург подчеркивает, что функции Е.М. Лифшица выходили далеко за рамки конспектирования разделов Курса: «Но в ярком сиянии Л.Д. Ландау роль Е.М. Лифшица оставалась как-то в тени. Понять подлинную роль Е.М. в создании “Курса” помог <...> трагический поворот судьбы. 7 января 1962 г. Ландау попал в автомобильную катастрофу и работать больше не мог. В это время “Курс” еще не был окончен — оставалось написать 3 тома из 10, не говоря уже о переиздании с дополнениями других томов. Признаться, я думал, и, вероятно, не один, что “Курс” так и останется недописанным. Но Е.М. решил иначе. Он, потратив на это много лет, завершил “Курс” (в сотрудничестве с Л.П. Питаевским, а в отношении 4-го тома, посвященного квантовой электродинамике, при участии также В.Б. Берестецкого). “Курс теоретической физики” является рукотворным памятником Е.М. Лифшицу» [Гинзбург, 1995; 2003].

Мне довелось быть близко связанным с Е.М. Лифшицем в течение более четверти века, редактировать (в корректорско-техническом смысле) 4-й том его «Курса», а также почти все переводы 10 томов на французский язык (в издательстве «Мир»). Наряду с деловым сотрудничеством, я тесно общался с Е.М. в неформальной домашней обстановке. Поэтому знаю «из первых рук» многие драматические перипетии и эпизоды, происходившие на последнем интервале времени — «без Ландау», когда писались последние тома Курса. Начну с того, что в принципе уже известно, хотя и не очень широким кругам.  {257} 

В годы моей учебы на физфаке МГУ был известен ехидный и обидный для Е.М. Лифшица афоризм, исходивший скорее всего из окружения Ландау: мол, «в “Курсе” нет ни одной строчки Ландау и ни одной мысли Лифшица». Да и жена Ландау Кора не раз публично высказывалась о Лифшице в том смысле, что Ландау выбрал себе удобного секретаря.

Но Ландау явно недооценил роль Лифшица — ни как самодостаточного теоретика, ни как писателя (см. выше слова В.Л. Гинзбурга). После того как стало ясно, что Ландау не оправится от автокатастрофы, в середине 1960-х годов Е.М. Лифшиц приступил к реализации плана по подготовке труднейшего 4-го тома «Релятивистской квантовой теории». В отличие от уже написанных томов, квантовая электродинамика в тот период не была еще в достаточной мере завершенной физической теорией. Новые открытия и методы появлялись каждый год, зарождалась квантовая хромодинамика. Поэтому поставленная Лифшицем перед собой задача закончить «Курс» была архитрудной. Уже нельзя было рассчитывать на гений Ландау, его универсальное владение всей физикой, потрясающую интуицию, редко ошибавшуюся, даже на эпизодические его советы. Вместе с тем, нельзя было «оскандалиться», допустив заметное снижение уровня будущей книги по сравнению с предыдущими томами «Курса».

Самое первое предложение о соавторстве по 4-му тому Е.М. сделал Игорю Иехиельевичу Дзялошинскому (позже ставшему членом-корреспондентом АН СССР, в 1990-х гг. он эмигрировал в США), Он считался знатоком в квантовой электродинамике. Но Дзялошинский сразу же оговорил свое участие условием, что расстановка авторских фамилий должна быть в порядке алфавита. Е.М. не принял этого условия, оценив заранее соотношение реальных вкладов обоих соавторов. Писать всю книгу опять пришлось бы ему, а вклад Дзялошинского, при всем к нему уважении, Е.М. все же не мог приравнивать к вкладу Ландау, который постоянно и законно фигурировал на первом месте в предыдущих томах. Несостоявшийся новый дуэт авторов не повлиял на продолжение их дружелюбных отношений.  {258} 

Далее Е.М. сделал такое же предложение еще одному ученику Ландау— Владимиру Борисовичу Берестецкому. На этот раз оба согласились, что порядок авторов будет начинаться с Лифшица. Берестецкий предоставляет текст определенных глав и параграфов (главным образом по своей известной книге по квантовой электродинамике). Лифшиц же пишет свои главы, заказывает освещение отдельных проблем другим специалистам (прежде всего Л.П. Питаевскому), аккумулирует весь материал книги и излагает его своим стилем. В соответствии с этим был составлен и подписан официальный договор с издательством «Наука».

Часть первая книги Е.М. Лифшица и В.Б. Берестецкого уже была отредактирована, со дня на день ее должны были сдать в типографию. И вот как-то Е.М. приехал из издательства в крайне расстроенном и возбужденном состоянии: «Берестецкий позвонил в издательство и неожиданно потребовал изменения порядка авторов! Он говорит, что передумал и не может пойти на унизительное для него, как он считает, нарушение алфавитного порядка». — «Что вы собираетесь делать?» Е.М. выглядел растерянным, он ответил, что подумает.

Получалось, что вскоре перед физиками должен предстать новый том «Курса», написанный Берестецким и Лифшицем. Читатели называли бы его, как и принято, по первому автору (например, «КвантЫ Берестецкого» — на студенческом слэнге, в отличие от тома третьего «Квантов Ландау»). Это было бы совершенно несправедливо.

Прошли дни. Берестецкий не уступает. Е.М., как истинный отец книги, не в состоянии ее умертвить — он даже не хочет тормозить ее выход в свет (в отличие, кстати, от «отца посаженного»). Поэтому Лифшиц соглашается на ультиматум Берестецкого. Однако при этом он существенно изменяет весь план книгоиздания. Во-первых, в издаваемую немедленно часть 1 он включает несколько параграфов с материалами, уже подготовленными Л.П. Питаевским для части 2, которая была тогда написана примерно наполовину. Вместе с не очень большим материалом от Л.П. Питаевского, ранее вошедшим в часть 1, в сумме образуется критическая масса для  {259}  полноправного соавторства Л.П. Питаевского также в части 1, а не только части 2, как было ранее договорено между тремя соавторами. Во-вторых, Е.М. исключает на будущее сотрудничество с вероломным Берестецким как по части 2 «Релятивистской квантовой теории», так и по всем дальнейшим книгам «Курса» (на тот момент у Е.М. не было в заделе других материалов от Берестецкого, которые не вошли в часть 1). В-третьих, Е.М. ставит издательству нетривиальное условие: в книге должно быть два титульных листа — левый с указанием авторов всего «Курса», т.е. Ландау и Лифшица, что демонстрировало бы преемственность всей их серии, и правый титульный лист — с перечислением трех конкретных авторов первой части 4-го тома «Курса». Так вышел из печати этот том: «Релятивистская квантовая теория», часть 1: В.Б. Берестецкий, Е.М. Лифшиц, Л.П. Питаевский. Позже вышла часть 2 Е.М. Лифшица и Л.П. Питаевского.

Кстати, но поводу этого левого титульного листа существует злопыхательская версия Коры Ландау [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 468-469], что якобы больной Ландау отказался подписывать разрешение на это Лифшицу. И тогда к Ландау пришел за разрешением Л.П. Питаевский, который обратился с той же просьбой к Конкордии Терентьевне. С ее слов он якобы обращался от имени «всех учеников Дау»: «Вы сейчас имеете очень большое влияние на Дау, если вы его попросите, он вам не откажет, а нам необходима подпись Дау вот под этим документом» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 468]. Ландау, по выражению Коры, тоже «погнал» Питаевского. Чтобы узнать, как было на самом деле, в апреле 2005 г. я обратился за разъяснением к академику Л.П. Питаевскому. Он определенно заявил, что ничего не знает о том, как было получено такое разрешение. Сам он к Ландау за ним точно не ходил. Для истории привожу текст документа по книге Коры:


«В издательство “Наука”

Настоящим сообщаю, что я не возражаю против того, чтобы для сохранения преемственности со всем Курсом, на левом титульном листе книги “Релятивистская квантовая  {260}  теория” над словами “Теоретическая физика” была указана моя фамилия.


24/XI-1967 г. Академик Подпись (Ландау)»


До выходы книги оставались считанные месяцы, как и до смерти Ландау. Как все-таки было получено согласие Ландау на указанный левый титул, я не знаю. Но оно было получено. Без официального разрешения, т.е. подписи Ландау, заверенной печатью, Издательство вряд ли пошло бы на несанкционированное им помещение его фамилии. Пытаясь предвосхитить некоторых читателей, которые могут предположить, что Лифшиц расписался за Ландау сам, заверил подпись в канцелярии института или же как-то уговорил Издательство обойтись без подписи Ландау, приведу следующее доказательство невозможности этого. Если бы такое произошло, то Кора не смолчала бы об этом в своей книге. Она вне всякого сомнения воспользовалась бы появлением несанкционированного левого титула «Ландау и Лифшиц», для того чтобы еще раз обвинить Лифшица в коварстве и обмане, в том, что Лифшиц пошел против воли Ландау, присвоил его великое имя, для того чтобы придать авторитет своей «жалкой» книжке, ну, и так далее в ее обычном стиле... Причем на этот раз у нее были бы формальные основания так заявлять. Между тем в книге Коры никак не комментируется тот факт, что этот и все последующие тома «Курса», написанные без Ландау, имели указанный левый титул. Значит, он был помещен законно.

Если кому-то интересно мнение автора на сей счет, то я думаю так: Кора, действительно, всячески настраивала Ландау против подписи на разрешении, заготовленном Лифшицем. И в какие-то дни он, возможно, с ней соглашался. Тогда Е.М. Лифшиц обращался к нему вновь (письменно, через щель в почтовом ящике). И в какой-то момент Ландау согласился дать разрешение. Из всей цепочки фактов по этому вопросу Кора по обыкновению отфильтровала только негатив (для Лифшица). Причем без заботы о взаимной непротиворечивости фактов.

Прошло немало лет. Вышли из печати и получили мировое  {261}  признание последние тома Курса, 9 и 10-й, написанные Лифшицем и Питаевским. Пришла пора готовить переиздание всех книг. И Лифшиц встал выше личных обид: обе части «Релятивистской квантовой теории» он объединил в единый 4-й том под названием «Квантовая электродинамика», поставив Берестецкого, согласно алфавиту, на первое место среди трех авторов. А еще через несколько лет Берестецкий нашел некую форму предложить Лифшицу примирение, в чем просматривалось косвенное извинение. Е.М. его благородно принял. Он рассказывал, что тоже почувствовал облегчение, что их взаимоотношения с Берестецким улучшились. А примерно через год после этого В.Б. Берестецкий умер (в 1977 г.).

Теперь поставим вопрос: каким же получился этот том без Ландау? Частично, в двух строках на него отвечает известный теоретик Е.Сквайрс: «Большой заслугой трех авторов данного тома является то, что ими написана книга но наиболее трудной из всех областей теоретической физики, книга, которая достойна стоять в одном ряду с остальными томами “Курса”. Пели заметить, что это сделано без прямого влияния Ландау, то это достижение достойно особого восхищения».

Приведем теперь наиболее яркие выдержки из откликов на другие книги «Курса». Некоторые из них публиковались ранее (Каганов, 1998; Труды Е.М. Лифшица, 2004]; здесь они даны в отредактированном нами переводе. Другие же выдержки публикуются впервые, они взяты из архива Е.М. Лифшица, из публикаций и писем, принадлежащих крупнейшим физикам и физическим журналам зарубежья.

«Для Ландау его “скрипкой Энгра” всегда была вера в то, что вся физика может быть охвачена монументальным принципом наименьшего действия. <...> в этом состоит ведущая идея, неукоснительно проводимая во всем “Курсе”, и мы видим результат» (L.Rosenfeld, 1952).

«Я думаю, что это, вероятно, лучший из существующих курсов квантовой механики <...>. В ней присутствует артистическая прелесть в деталях. Кто-то, оказывается, знает секрет того, что побуждает лучших людей в науке писать учебники» (A.Salam, 1959).  {262} 

«Я читал курс квантовой механики и уже при первом просмотре Вашей книги смог установить, как тщательно выбран и распределен материал и как впечатляюще он изложен во всех деталях <...>. Я восхищаюсь трудоспособностью Вашей и Лифшица, из которой Вы черпаете силы писать такие книги (W.Heizenberg, 1959, из письма к Ландау).

«По мере того как тома этого монументального труда появляются в английском переводе, все более точно выявляется мера его величия. Можно лишь снова и снова повторять, что в наше время нет ничего, с чем можно было бы его сравнить — не только по обширности охвата, но и по концептуальному единству» (N.Kemmer, 1961).

«Девять томов курса теоретической физики, связанные с именами Ландау и Лифшица, занимают уникальное место в литературе по теоретической физике и не имеют соперников по своему содержанию и стилю». (E.Squires, 1971).

«Авторы совершили замечательный подвиг, компетентно и авторитетно охватив почти всю теоретическую физику в серии томов, поразительно хорошо читаемых. Владение авторами предметом передается в неподражаемом стиле, в котором написаны эти книги» (Journal de Physique, 1978).

«Учебным пособием для ученых всего мира стал «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица. Книг, подобных им, как по качеству, так и по оригинальности изложения — больше нет. И потому в некотором смысле все физики — ученики этих советских ученых» (Илья Пригожий, 1983).

«Есть много причин для огромной популярности этих книг: широкий диапазон предметов, представление материала в ясной <...> форме... Если у кого-то имеется какой-либо достаточно тонкий вопрос по какой-то физической проблеме, то он скорее всего найдет обсуждение этого вопроса и ответ на него в одном из разделов курса Ландау—Лифшица. “Физическая кинетика” — последний том этого курса — обладает всеми указанными достоинствами. <...> Это превосходная книга, и я могу с энтузиазмом ее рекомендовать» (J.Dorfman, 1983).  {263} 

Несколько выдержек из отзывов на «Краткий курс теоретической физики».

«Первое впечатление — удивление от того, что так много необходимого и полезного удалось уместить в довольно небольшой книге» («Nature», 1974 о томе 1 «Механика и электродинамика»).

«В книге представлены конечные результаты классической механики и электродинамики. Это сделано четко и изящно. Книга может служить базой для подготовки студентов последнего курса по теоретической физике» («Contemporary Physics», 1974).

«Многочисленные задачи, включенные в главы курса, показывающие практические способы применения теоретических знаний, представляют собой стимулирующий фактор изучения <...> они, несомненно, будут отвечать все более возрастающим нуждам инженерно-технических наук, которые во все большей степени зависят от глубокого изучения физики» («Jena Review», 1974).

«Книга — превосходное введение в квантовую механику. Она состоит из сокращенного варианта оригинального тома “Квантовая механика” в полном курсе Ландау и Лифшица и введения в релятивистскую квантовую механику. Материал существенно переработан, порядок его изложения изменен. Опущенный материал в общем представляет собой технику вычислений. Всем преподавателям, которые ищут учебники по волновой механике, я решительно рекомендую этот том, написанный в неподражаемом стиле Ландау и Лифшица» («Contemporary Physics», vol. 19, No. 4,1975 — о томе 2 «Квантовая механика» краткого курса).


***

Вместе с тем вполне очевидно, что в многотомном труде есть и какие-то локальные недостатки. Мне, например, пришлось видеть, как много мелких вставок и исправлений делал сам Е.М. Лифшиц в 4-м томе при его переводе на французский язык сразу же после выхода русского издания. Тем более что именно в области релятивистской квантовой теории тогда происходили быстрые изменения.  {264} 

В 2004 г. профессор А.А. Рухадзе, на мой вопрос, какие недостатки он видит в «Курсе», ответил: «“Курс” стоит у меня на книжной полке, я им постоянно пользуюсь. Это главные книги любого физика-теоретика. Но после первого выхода в свет 4-го тома прошло более 30 лет. Новое развитие теории привело к тому, что после внесения дополнительных материалов Л.П. Питаевским в последнем издании этого тома появились противоречия с некоторыми вопросами, изложенными ранее, при жизни Е.М. Лифшица.1 Я говорил о них Питаевскому, — продолжал он. — Спросил, почему он не стал устранять противоречия между старым и новым текстом. Питаевский ответил: “Нельзя менять икону”». В другой раз, воспроизводя по памяти этот момент, А.А. Рухадзе выразился сильнее: «Нельзя плевать на икону». Далее А.А. Рухадзе назвал несколько моментов, которые он расценивает как недостатки «Курса»; «У Ландау ничего нет по индуцированному излучению (оно должно было бы освещаться в “Теории поля”). Ландау не воспринимал ситуации, когда хаос переходит в порядок, и потому в “Статистической физике” не упоминаются работы на эту тему. Ширина щели <в теории сверхпроводимости> постулирована, но не объяснена. В новых текстах Питаевского стало больше математики и меньше физики, тогда как “Курс” замечателен именно тем, что это не учебник по выкладкам, а учебник по методам».

Подобные мотивы высказаны и в книге Ю.Л. Климонтовича, который был официальным рецензентом 9-го тома.

«Я считал рукопись далекой от идеала. Однако ситуация была такова, что необходимо было скорейшее издание этой книги. Ведь впервые на уровне учебного пособия рассматривались новые фундаментальные явления — сверхпроводимость и сверхтекучесть, новый раздел теории конденсированного состояния — теория ферми-жидкости Ландау и многое другое. Предполагалось, что в последующих изданиях обоих томов статистической физики и последующего тома «Физическая кинетика» будут произведены существенные улучшения — устранены принципиальные и конкретные  {265}  ошибки. К сожалению, этого не произошло. Последнее издание в 2001 году 10 томов курса Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшица является фактически стереотипным — содержит все те же ошибки принципиального характера. Необходимые изменения и улучшения мог бы сделать единственный из живущих поныне авторов — Лев Петрович Питаевский, но он предпочел этого не делать» [Климонтович, 2005. С. 99].

«Мне посчастливилось относительно часто встречаться и беседовать с Евгением Михайловичем Лифшицем. Научные обсуждения с ним были, как правило, полезными. Однако и Евгений Михайлович неожиданно ушел из жизни и “наследником” всего богатства Курса стал фактически Лев Петрович Питаевский. Мои попытки обсудить с ним возникшие у меня вопросы по принципиальным проблемам Курса были безуспешными. В последние годы он — профессор университета в Тренто (Италия) и по этой причине мало времени проводит в России. В последний раз я видел мельком Льва Петровича в Москве на торжествах, посвященных юбилею Российской Академии наук. На мое предложение обсудить с ним научные вопросы он ответил весьма кратко:

— Юра, у меня нет времени. Ты же видишь, что я все время заседаю.

«Поскольку желание обсуждения с Львом Петровичем было очень сильным, то я предпринял вторую попытку встретиться с ним. Я позвонил ему по телефону. Его, к сожалению, не было дома. Мне ответила Любовь Лазаревна — жена Льва Петровича, с которой я познакомился на одной из конференций. Разговор оказался очень забавным:

— “Люба, как вам живется в Тренто?” — Ответ был весьма кратким: — “Ужасная дыра”.

«Можно было, конечно, задать риторический вопрос:

— Зачем же российский академик, известный ученый и наследник несметного богатства — всего Курса Льва Давидовича Ландау и Евгения Михайловича Лифшица, живет и работает в этой “ужасной дыре”? Я, естественно, воздержался от этого вопроса — было заранее ясно, что на него нет вразумительного ответа» [Там же. С. 186].  {266} 

По затронутому моменту помню, как-то Н.И. Пушкина (которая по многу месяцев проводит в Тренто вместе с мужем В.Д. Эфросом) мне заметила: «Я бывала на лекциях Льва Петровича. Как жаль, что его аудитория состоит всего из пяти-шести человек. Представляешь, сколько физиков пришло бы на лекции Питаевского у нас в России!».


Справка: Лев Петрович Питаевский (р.1933 в Саратове). Окончил Саратовский университет (1955). Академик АН СССР (1990) (член-корр. с 1976). Работал в Институте земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР (ИЗМИРАН), с 1960 — в ИФП — аспирант Е.М. Лифшица и ученик школы Ландау, с 1971 — профессор Московского физико-технического университета, с 1990-х — преподаватель в университетах Италии. Создал полуфеноменологическую теорию сверхтекучести вблизи фазового перехода (1958, совместно с В.Л. Гинзбургом), предсказал сверхтекучесть изотопа 3Не (фермиона) при температуре, отстоящей от абсолютного нуля на тысячные доли градуса, выполнил ряд других работ по теории плазмы, макроскопической электродинамике, статистической физике. После прекращения Ландау работы над Курсом теоретической физики написал совместно с Е.М. Лифшицем три недостающих тома этого Курса (4-, 9- и 10-й), а после смерти Е.М. Лифшица в 1985 остался единственным живущим автором, продолжающим дорабатывать и выпускать весь Курс при его переизданиях.


В заключение подраздела о «Курсе» приведу еще одно довольно глубокое и неожиданное соображение лингвистического характера. Впервые оно было высказано переводчиком «Курса» на болгарский язык Димитром Пушкаровым. Е.М. Лифшиц с некоторым удивлением спрашивал Димитра, приехавшего к нему в гости, зачем требуется перевод на язык, столь близкий к русскому. Ведь ясно, что практически все болгары, тем более ученые и студенты, в достаточной мере владеют русским языком, чтобы без труда читать на нем научную литературу по своей специальности. Переводчик объяснил так: «Это нужно для становления нормативной научной лексики и  {267}  фразеологии на языках малых и “средних” стран, в которых наука, в особенности столь сложная как теоретическая физика, преподается всего лишь первым поколениям студентов».

Вдумаемся. В самом деле, на каком языке студенты и преподаватели обсуждают изучаемый материал, какой терминологией пользуются на лекциях и семинарах по физике (теоретической, математической) в Болгарии, Словакии, Венгрии, Румынии, Сербии, Хорватии, Вьетнаме, Грузии? В общем случае на родных языках сравнительно небольших народов, вместо устойчивой нормативной лексики, применяется жаргон, представляющий собой чаще всего смесь из англоязычных и местных терминов. Это подтверждает мой бывший аспирант, ныне работающий в Израиле, доктор Михаил Гафт. Он рассказывает, что студенты-физики университета в Тель-Авиве действительно пользуются причудливым профессиональным жаргоном, представляющим собой гибрид из слов на иврите и английском с изрядной примесью русского мата. Такая смесь весьма неоднородна и неустойчива, т.е. переменна по месту и времени, нередко приводит к ошибкам и смешным казусам — в общем, создает помехи в процессе академического образования, в особенности при устном общении. Появление авторитетного научного курса на родном языке, несомненно, стабилизирует и постепенно стандартизирует научные термины и устойчивые обороты речи. Самое лучшее, если подобный переходный процесс базируется на научной литературе, имеющей общемировой авторитет. Так что «Курс» Ландау—Лифшица—Питаевского является еще и крупным вкладом в мировую языковую культуру.

Наконец, в связи с выходом «Курса» на мировую арену следует отметить необычайно важную роль, которую сыграл Роберт Максвелл, первый издатель всего Курса на английском языке. Судьба этой выдающейся личности описана в посвященных ему книгах, в том числе и на русском языке. Он родился в 1923 году на Карпатах, в Чехии, в семье нищего еврейского батрака по фамилии Кох. В детстве мечтал стать владельцем поля и коровы. Чудом избежал уничтожения нацистами, от рук которых в Освенциме погибли его родители,  {268}  брат и три сестры. Добрался до Англии, взял там новое имя Максвелла, воевал, был награжден Военным крестом за храбрость, затем тяжким трудом заработал некоторый капитал и стал издателем. Изучил восемь языков. В 1954 году он впервые приехал в СССР, чтобы купить права на издание научных книг. Познакомился с Ландау и Лифшицем, С этого года началась личная дружба Максвелла с Е.М, Ранее, до того как за книги «Курса» не взялся максвелловский «Pergamon Press», систематических изданий Курса на иностранных языках не было. На английском языке вышла только «Статистическая физика», а на сербском и грузинском — «Теория поля», «Pergamon Press» перевел на английский все десять томов «Курса», два тома «Краткого курса теоретической физики», том «Курса общей физики», осуществил их многократные переиздания. Всемирное распространение «Курса» началось именно благодаря Р.Максвеллу,

Позже Е.М. неоднократно посещал Англию по приглашению Максвелла. А последний бывал в Советском Союзе, в частности, по приглашению советских лидеров; Л.И. Брежнева, Ю.В. Андропова, К.У. Черненко, книги которых он издавал. К несчастью, Роберт Максвелл погиб в 1991 году во время плавания на собственной яхте при невыясненных обстоятельствах. За восемь лет до этого, в 1983 году, Е.М. направил Максвеллу следующее поздравление к 60-летию:

«60-летний юбилей Роберта Максвелла предоставляет мне приятную возможность выразить свое восхищение его необычайной личностью и достижениями. История его жизни это — биографический роман, который следовало бы напечатать и который читали бы, затаив дыхание.

Почти в одиночку Роберту Максвеллу удалось создать издательство, являющееся сейчас передовым в мире в деле издания научных книг. Его роль в распространении научных знаний поистине огромна.

Мой союз с “Pergamon Press” продолжается вот уже более 25 лет. Именно тогда Пергамон стал издателем Курса теоретической физики, созданного моим покойным учителем, великим физиком Львом Ландау и мной. Эти английские издания  {269}  являются наиболее аутентичными из всех иностранных изданий курса. И авторы <здесь подразумеваются сам Е.М. и П.П. Питаевский. — Прим. Б.Г.> должны выразить глубокую благодарность Пергамону за то, что благодаря ему их книги сделались известными широкому кругу физиков во всем мире.

Мои многочисленные встречи с Робертом — как в Москве, так и здесь, в его гостеприимном доме в Оксфорде — позволяют мне надеяться, что я могу называть его своим другом Бобом.

И здесь я хочу еще раз упомянуть наиболее характерную черту Боба — его врожденную доброту. Я и мои коллеги здесь в Москве никогда не забудут его теплые чувства к нам и готовность помочь в те дни, когда шла отчаянная борьба за спасение жизни Ландау после трагической автокатастрофы. Мы никогда не колебались при обращении к Бобу за помощью, чтобы получить определенные лекарства и медицинское оборудование. Его реакция всегда была мгновенной и охотной.

Все эти черты Боба лишь усиливаются с течением лет. Шестьдесят — это возраст зрелости. А теперь я хочу сказать Вам, мой дорогой Боб: не грустите! Те, кому сейчас до 60 — просто дети!

Евгений Лифшиц»
(перевод с англ. Б.Горобца
)


В заключение приведем любопытное высказывание Ландау-сына: «<...> сказать, что “Курс” был главным делом его <Л.Д. Ландау> жизни — полная глупость ото в мой адрес. — Б.Г.>. Главным для него была наука. А книги он писал в свободное от нее время» [Ландау И. Интернет, 2005].

Сын считает, что у его отца было достаточно времени, свободного от науки?! Ну, ладно, не будем упражняться в формальной логике... Вполне очевидно, что по самоощущению Л.Д. Ландау главным в жизни для него, действительно, был именно процесс научного творчества. Хотя и работа над Курсом происходила в том же научном пространстве, и отделять одно от другого — неправильно. Можно условно согласиться с И.Л., если под книгами иметь в виду «Физику для всех» Ландау и Китайгородского. Но не Курс! Курс теорфизики  {270}  это и есть сама наука, причем на очень высоком уровне. Чего стоят хотя бы концептуальные решения Ландау о фундаментальности принципа наименьшего действия или о статистике Гиббса! По мере проработки сотен тем и параграфов возникали и чисто научные задачи, которые потом решались авторами Курса впервые или же заново, другим способом. Профессионалы могут привести много таких примеров.

Далее. В историческом смысле для мирового научного сообщества важны не самоощущения гения, а его наследие. В этом смысле Курс на порядки превосходит по значению все вместе научные задачи, решенные Ландау. Конечно, Ландау — великий физик. Но все его достижения были бы очень скоро получены другими физиками по непреложной логике научного развития. Матрица плотности — через несколько месяцев фон Нейманом; принцип комбинированной четности был бы вот-вот сформулирован — счет шел на дни или недели (см. истории с И.С. Шапиро и Б.Л. Иоффе, не говоря уж о Ли и Янге); затухание Ландау в плазме было бы, наверное, открыто с запаздыванием года на два-три, диамагнетизм Ландау — вероятно, так же; теория сверхтекучести — возможно, несколько позже, но, конечно, раньше, чем через 10 лет (А.Б. Мигдал подошел к ней вплотную, открыл фононы и «подарил» их Ландау). Всемирно-историческое значение Ландау в физике XX века, это, несомненно, его Курс. Он незаменим и сейчас, через 70 лет после своего начала и 30 лет после окончания последнего, 10-го тома (а классические тома Курса, возможно, останутся актуальными как учебные пособия и на весь XXI век). Так считают едва ли не все профессиональные физики.


 {271} 

Ученики Школы Ландау: 43 плюс...

З
а несколько месяцев до автокатастрофы, в 1961 г., Ландау собственноручно составил список 43 физиков, сдавших все экзамены теорминимума. Этот автограф Ландау неоднократно публиковался, в частности, в книгах М.И. Каганова [1998], Б.Л. Иоффе [2004], а также в журнале «Преподавание физики...» [1998, № 14]. Ландау записал фамилии сдавших экзамены, не указав инициалов. Список охватывает период от 1933 до 1961 г. Ландау проставил годы сдачи последнего экзамена каждого и его ученое звание и степень на 1961 г. Понятно, что на данный момент статус многих ученых из списка существенно повысился. Так, многие из них стали академиками АН СССР или России: И.М. Халатников, А.А.Абрикосов, Ю.М. Каган, Л.П. Горьков, Л.П. Питаевский, А.Ф. Андреев, С.С. Герштейн и членами-корреспондентами АН: Б.Л. Иоффе, И.Е. Дзялошинский, К.А. Тер-Мартиросян.


Список сдавших полный теорминимум Ландау:

1 — Компанеец А.С. (1914—1974), проф.

2 — Лифшиц Е.М. (1915—1985), акад.

3 — Ахиезер А.И. (1911—2000), акад. Украинской ССР

4 — Померанчук И.Я. (1913—1966), акад.

5 — Тисса Ласло (1907—?), проф., США

6 — Левич В.Г.(1917—?) член-корр.

7 — Берестецкий В.Б. (1913—1977) проф.

8 — Смородинский ЯЛ. (191?—1992) проф.

9 — Халатников И.М. (р. 1919), акад.

10 — Хуцишвили Г.Р.(1910 — 1979?), акад. Груз. ССР

11 — Тер-Мартиросян К.А (р.1922), член-корр.

12 — Абрикосов А.А. (р. 1928) акад.

13 — Иоффе Б.Л. (р. 1926), член-корр.

14 — Жарков Г.Ф., проф.

15 — Лапидус Л.И., д.н.

16 — Судаков В.В. (1925—1995), проф.

17 — Каган Ю.М. (р. 1928), акад.

18 — Герштейн С.С. (р. 1929), акад.  {272} 

19 — Горькое Л.П. (р. 1929), акад.

20 — Дзялошинский И.Е. (р. 1931), член-корр.

21 — Архипов Р.Г. (р.1929), д.н.

22 — Балашов В.В. (р. 1931), проф.

23 — Веденов А,А.(р. 1933), член-корр.

24 — Максимов Л.А., проф.

25 — Питаевский Л.П. (р. 1933), акад.

26 — Сагдеев Р.З. (р. 1932), акад.

27 — Бекаревич И.Л,

28 — Шанчик,

29 — Бычков Ю.А., д.н,

30 — Шаповал Е.А.

31 — Фальковский Л.А. (р. 1936), д.н.

32 —Андреев А.Ф. (р. 1939), акад.

33 — Кондратенко П.С, д.н.

34 — Русинов А.И. д.н.

35 — Маринов М.С. (1939—2000), проф.

36 — Берков А.В. доц.

37 — Мелик-Бархударов Т.К.

38 — Москаленко A.M. (1937-199?), д.н.

39 — Игнатович В.К.

40 — Будько.

41 — Манько В.И. (р. 1940), проф.

42 — Малкин И.А.(1940—198?), д.н.

43 — Колыбасов В.М.1.


Любопытно, что в Списке должно было быть 44 человека. Но Ландау вычеркнул Владимира Хозяинова. Он сдал все экзамены и стал аспирантом Ландау, затем одно время был секретарем партбюро ИФП. Как вспоминает И.М. Халатников, «Хозяинов отплатил ему <Ландау> черной неблагодарностью. В январе 1953 года. Когда на партийном собрании ИФП обсуждалось «дело» врачей, Хозяинов бил себя в грудь и рассказывал, как Ландау им плохо руководил...» [Капица. Тамм. Семенов, 1998. С. 78].  {273} 

Номенклатура школы Ландау не исчерпывается только приведенным списком его непосредственных учеников. Естественно, что у большинства крупных ученых — а таковых в списке, как видим, много — возникают свои собственные школы, а у их учеников — в свою очередь есть ученики и т.д.; т.е. творческое наследие Ландау, его методы и навыки передаются из поколения в поколение.

Кроме того, несколько очень крупных физиков-теоретиков взаимодействовали с самим Ландау и его учениками настолько тесно, что по существу слились с его школой и даже считали Ландау своим Учителем, хотя и не сдавали ему теорминимума. Это академики Я.Б. Зельдович, И.М. Лифшиц, В.Л. Гинзбург, А.Б. Мигдал. Гинзбург об этом пишет в следующих словах: «Формально говоря, я не принадлежу к этой школе, поскольку Ландау не был моим руководителем в аспирантуре и я не сдавал теорминимума (кстати, Ландау не раз подчеркивал, как много я потерял, что не сдавал теорминимум, и был в этом совершенно прав)» [Воспоминания..., 1988. С. 78]. И в другой книге: «Я считаю, что математические способности у меня просто ниже средних, аппаратом я всегда владел и владею плохо. Память, особенно на формулы, плохая. <...> Теорминимума Ландау я не сдавал и, если бы и сдал, то с очень большим трудом» [Гинзбург, 2003. С. 396].

О Мигдале И.М. Халатников сообщает следующее: «Об Аркадии Мигдале Ландау мне говорил, что тот был освобожден от сдачи “теоретического минимума” при поступлении в докторантуру Института физических проблем (1940 г.), поскольку приехал из Ленинграда в Москву уже зрелым физиком» [Воспоминания..., 2003. С. 167].

Научные школы, которые создали указанные теоретики, тесно примыкали к школе Ландау, исповедуя те же основные научные и этические принципы.

Характерные черты школы Ландау перечисляет по пунктам и поясняет М.И. Каганов [1998, С. 26]:

1. Научное происхождение. Наряду с прямыми учениками и тесно примкнувшими к Школе Ландау учеными вместе со своими учениками и далее их учениками, «правнуками» и  {274}  «праправнуками», «в Школу Ландау, естественно, включались те, кто в первые годы существования Института теоретической физики им. Ландау был приглашен в ИТФ из других научных центров. <...> По коллегиальному решению ученого совета ИТФ приглашенные удовлетворяли высоким требованиям, предъявляемым к сотруднику ИТФ. И еще: нельзя не учитывать самоощущения ученого. В своей автобиографии Я.Зельдович пишет: “Как физик-теоретик я считаю себя учеником Льва Давидовича Ландау” [Незнакомый..., 1993. С. 325]». Ясно, что М.И. Каганов имеет в виду подобное «самоощущение» только у крупных ученых. Но, следуя своей мягкой интеллигентной манере изложения, он не предостерегает «всякую мелочь» от попыток примазаться к Школе Ландау. А, может быть, и следовало бы произвести какое-то обрезание: ведь М.И. Каганов причисляет к Школе даже праправнуков. Здесь уже вряд ли возможно составить списки, тем более бесспорные.

2. Профессионализм. «Обвинение в непрофессионализме было в его <Ландау> устах высшей мерой <...> осуждения. <...> Язык, которым пользовались в Школе Ландау, был языком тесно связанных между собой профессионалов, и <...> к нему надо было привыкнуть. Иногда недоразумения возникали из-за различия в языке, из-за непонимания Ландау и его окружением “пришельца”. <...> К профессиональным требованиям, предъявляемым к физику-теоретику, следует отнести владение математической техникой, <...> такой, чтобы математические затруднения, по возможности, не отвлекали внимания от физических трудностей — по крайней мере, там, где речь идет о стандартных математических приемах» [Каганов, 1998. С. 28; Лифшиц в кн.: Воспоминания..., 1988]. Здесь М.И. Каганов приводит одну важную деталь: «...в Школе Ландау не поддерживался интерес к аппарату как таковому, создаваемому безадресно, на всякий случай, авось, пригодится. Часто приходилось слышать: “Зачем это нужно? Какую задачу вы хотите решить?” И если выяснялось, что для решения задачи годится стандартный метод, ему отдавалось предпочтение (особенно, если стандартный метод был проще».  {275}  М.И. Каганов рассказывает, как после доклада И.М. Лифшица на конференции ему был задан такой вопрос: «“Почему в конце ваших докладов всегда бывает формула или кривая, а у других физиков даже трудно понять, что доклад окончен?” А меня вопрос удивил, т.к. в то время я <...> практически не слышал докладов по теоретической физике, авторы которых не принадлежали к Школе Ландау».

3. Новаторство. М.И. Каганов пишет об этой черте как об интересе к новым задачам [1998, С. 29].

«Какое искусство продемонстрировали и сколько труда потратили Ландау и Е.Лифшиц на то, чтобы найти кратчайший, но достаточно строгий путь вывода формул! Но главное дело физика-теоретика — получение ответа на новый, ранее не ставившийся вопрос, решение новой задачи. <...> Ландау сказал: “Жизнь слишком коротка, чтобы решать уже решенные задачи”. “Каждый день физики-экспериментаторы преподносят физикам-теоретикам новые “белые пятна”. <...> Но огромным достижением современной теоретической физики является ее методология, позволяющая находить средства и способы их ликвидации. <...> У большинства активно работающих физиков-теоретиков существует уверенность, что общая картина познанной области нам ясна, а ликвидация “белых пятен” — дело времени и желания, и, хотя она может потребовать много сил, огромного таланта и времени, но не пересмотра основных представлений. Проще говоря, есть уверенность: механика (классическая и квантовая), теория относительности, статистическая физика — в своих основах — правильно описывают действительность, естественно, каждая в границах своей применимости”. Никогда в Школе Ландау не принимали всерьез ниспровергателей, пытавшихся улучшить основы современной физики...»

4. Энцикпопедичность. «Со смертью Ландау и Фейнмана из физики, по-видимому, ушли последние энциклопедисты. <...> Для Ландау нет априори неинтересных тем. Все, что доступно теоретическому анализу и может быть доведено до получения нового, неизвестного ранее результата, достойно внимания. Конечно, речь не идет о тривиальных задачах.  {276}  Ландау их достаточно строго отметал». Далее М.И. Каганов конкретизирует: «Эту черту (широту интересов) я бы назвал отсутствием снобизма, <...> независимостью от моды» [Там же, С. 31].

5. «Способность самим создать новую моду», по М.И. Каганову, есть пятая черта Школы Ландау. «Она умела моду приспосабливать к своему стилю, а не наоборот». «Работы, выполненные в Школе Ландау и, прежде всего самим Ландау, несомненно, были нередко “законодателями моды”. Приведу лишь один пример: теория Ферми-жидкости» [Там же, С. 32].

6. Мировой класс, отсутствие признаков провинциализма — так можно понять М.И. Каганова, переходящего к характеристике шестой черты Школы Ландау: «Трудность общения, невозможность участвовать в важных конференциях и семинарах (за рубежом) <...> не давали права на снижение требовательности при оценке приоритета работы. Даже тогда, когда из-за отсутствия своевременной информации кто-то переоткрывал уже открытое кем-то за границей. “Не повезло, жаль, конечно”, но никакой скидки» [Там же, С. 33].

7. Абсолютная научная честность. «Никто никогда не приписывался к чужим работам, даже если имел такую возможность — на правах сильного (например, руководителя отдела). Десятки лет я работал под руководством И.М. Лифшица, многие годы в непосредственном контакте с ведущими физиками Школы Ландау, и я не помню ни одной жалобы, ни одного разбирательства присвоения результатов» [Там же, С. 33].

(Должен заметить, что после смерти Ландау ситуация, как и следовало ожидать, изменилась. Так, возник конфликт Е.М. Лифшица с А.А. Абрикосовым из-за того, что последний обвинил Ландау в «зажиме» его идеи о квантовых вихрях в гелии-II; в то же время теорию таких вихрей сам Ландау построил вместе с Лифшицем, но сначала неверную, а затем, исправленную — чуть позже Фейнмана, за которым и остался приоритет. С просьбой стать арбитром в этом историческом конфликте Лифшиц даже обратился к Дж. Бардину (см. подраздел об А.А. Абрикосове в Главе 6). М.И. Каганов знал о  {277}  конфликте между упомянутыми физиками, но в своей книге он об этом не пишет.)

К перечисленным профессиональным признакам коллектива Школы Ландау М.И. Каганов добавляет «общечеловеческие»: «Наиболее характерным для них было несколько брезгливое отношение к политике. Никто всерьез не относился к догматическому марксизму-ленинизму, хотя, по-видимому, вера в “социализм с человеческим лицом” была у многих. Никто не делал карьеру в партийных, профсоюзных или советских органах, никто не боролся “за мир”, с сионизмом, не орал обязательств, не осуждал вейсманистов-морганистов, кибернетиков, не восхвалял Лепешинскую, Башьяна, не осуждал А.Д.Сахарова <...> Школа <...> была по тем временам удивительно беспартийной. Членство в партии нескольких близких к Ландау физиков-теоретиков, вступивших в партию во время войны (среди них был и я) — не влияло на их поведение <...> При создании и функционировании Института имени Ландау была необходимость “играть по правилам”. Это привело к необходимости ряду лиц пожертвовать собой (так это воспринималось) — вступить в партию. Их партийная принадлежность воспринималась как дань необходимости» [Там же, С. 42].

«У этой проблемы есть и другая сторона. <...> Похоже, в Школе Ландау было мало активных диссидентов <в 1960— 1970-х гг. это были борцы за выезд в Израиль — В.Г.Левич и Н.Н. Мейман. — Прим. Б.П> — тех, кто подписывал письма протеста или защиты осужденных, пытался прорваться на “открытые” процессы, участвовал в митингах. При этом, я знаю, читался “самиздат”, привозились <...> изданные за рубежом книги (“тамиздат”) и передавались из рук в руки. Нельзя ни в коей мере считать, что Школа была аполитичной. Отсутствие (или почти отсутствие) активного диссидентства — результат <...> убеждения, что каждый должен заниматься своим делом, <...> [что] приводило к страху потерять возможность заниматься наукой, если активно включиться в диссидентскую деятельность. Самый разительный пример, конечно, биография Андрея Дмитриевича Сахарова <...>. Но  {278}  он не принадлежал к Школе Ландау <...>. Но была уверенность, что нашему конформизму есть <...> граница, за которую каждый из “нас” <...> не перешагнет. Положение границ было различно. Оно определялось личным опытом <...>. И было еще какое-то общее для всех “нас” чувство гордости, что “мы” — элита — не подвластны официальной пропаганде, не продаемся откровенно (тут “откровенно” — важное слово)...» [Там же, С. 44].

При подведении итогов своего обзора и анализа основных черт Школы Ландау М.И. Каганов признает: «Конечно, я нарисовал идеализированную картину <...>. Физики-теоретики, составлявшие школу Ландау, отнюдь не были на одно лицо, <...> это были ученые разного масштаба, разной самостоятельности, разной глубины. Уверен: если бы устроить (даже при жизни Ландау) экзамен на принадлежность Школе, считая, что каждый должен соответствовать всем принципам (чертам), здесь сформулированным, то отнюдь не все <...> этот экзамен выдержали бы» [Там же, С. 35].

В отличие от взгляда М.И. Каганова — взгляда изнутри — и его слов о демократичности Школы, мне кажется, что Школа Ландау при его жизни представляла собой образец авторитарного социума. Все его основные признаки были в наличии. Был жесткий, убежденный в своей непогрешимости великий лидер (вождь); верноподданные ученики; значительная степень изолированности Школы от других социумов (вступить в нее можно было, только сдав труднейшие экзамены); изгнание из социума по личному решению лидера (судов с состязательным процессом обвинителей и защитников не проводилось, даже право на последнее слово не предоставлялось — примеры: Л.Пятигорский, В.Левич); убежденность в своей правоте едва ли не во всем. («У нас тогда существовал такой дух, что, мол, все, что сделали по гелию в каком-нибудь другом месте, а не в ландауской группе, это все вранье. И не читали...» — рассказывал недавно А.А.Абрикосов, см. подраздел о нем); идеологический комплекс — теории и классификации едва ли не на все случаи жизни, которым учеников убеждали следовать (см., например, в подразделе о А.С. Компанейце  {279}  учиненный ему разнос за неследование идеологии лидера в житейском эпизоде); высокая мобилизационная готовность и эффективность работы Школы; довольно быстрое размывание Школы и снижение эффективности после ухода лидера, когда в Школе начались демократические процессы самоуправления, появились признаки плюрализма и т.д.

В конце 2005 г. вышла книга Ю.Л. Климонтовича. Его высшая оценка школе Ландау помещена как эпиграф для всей Главы 6. Далее следует:

«Это был поистине сгусток профессионалов. К сожалению, после ухода Ландау из жизни значение Школы стало стремительно падать — она была фактически разрушена самими «школьниками». Причин этого печального конца несколько. Отметим лишь две из них. Первая обусловлена самим принципом отбора. Дело в том, что теоретический минимум Ландау, хотя и способствовал несомненно отбору талантливых людей, он все же был слишком нацелен на формальное знание. Это не был отбор по творческим данным, по оригинальности постановки задач и методам их решения. В таком порядке отбора проявилась сущность таланта Ландау. По мнению самого Ландау и ряда его учеников и соратников, у него критическое начало превалировало над творческим.1 Вторая причина — доминирование Ландау над учениками. Исключение составляли очень немногие и среди них, конечно, Исаак Яковлевич Померанчук. Школа Ландау — яркий пример “школы одного пика”, что ведет неизбежно к деградации Школы.<...> В “школе одного пика” естественно затруднено общение с представителями других школ, да и просто с независимыми учеными. Мы, студенты старших курсов и аспиранты с горечью и недоумением наблюдали противостояние Школы Ландау и Школы Боголюбова. Поражала нас “травля” Анатолия Александровича Власова, который был несомненно одним из самых талантливых физиков-теоретиков своего  {280}  времени. Удивляло и неприятие работ Ильи Пригожина, всесторонне одаренного человека, идеи которого стимулировали развитие нового научного направления — теории самоорганизации» [Климонтович, 2005. С. 34-35].


Наконец, рассмотрим еще один вопрос, который иногда называют национальной ориентацией Школы Ландау. Такое выражение, в частности, встречается в книге А.А. Рухадзе. Вопрос, на мой взгляд, не такой уж и сложный, но трудный (вспомним, что Ландау четко различал эти слова). Трудный, потому что в «приличном, интеллигентном обществе» его не принято обсуждать публично, хотя на «кухнях» можно «перетирать» сколько угодно. Итак, прежде всего — национальная ориентация, несомненно, не была характерна для Ландау. Ориентация ведь подразумевает определенным образом направленные усилия по подбору людей. Но Ландау многократно говорил о себе как об интернационалисте и космополите (гражданине мира), и я убежден, что это было искренним. Но несомненно можно говорить о национальном складе Школы Ландау. Уж как сложилось — так сложилось: в Школе Ландау большинство физиков было еврейского происхождения. Следовать запретам (чужим или собственным), делать вид, что явления как бы и не существует, было бы ханжеством или трусостью для исследователя. Конечно, априорные вероятности (выражаясь математическим языком) успешной сдачи экзаменов теорминимума были у Ландау совершенно равными для лиц любых национальностей. Совершенно другой вопрос — и он не к Ландау — равны ли условные вероятности сдачи этих экзаменов лицами различных национальностей, т.е. зафиксированные относительные частоты совершившейся сдачи при условии, что данное лицо — еврей, русский, еще кто-то? Я не знаю на него ответа. Эти фактические (не априорные) вероятности в принципе можно было бы оценить, если бы сохранились списки всех сдававших Ландау экзамены (он был аккуратным человеком, и наверняка такие списки велись). Так что говорить о национальной ориентации Ландау — почти то же самое, что говорить о его (и его  {281}  Школы) половой ориентации: Разве она была? А ведь 100% учеников Ландау — мужчины. Разве Ландау специально подбирал мужчин? Чинил препятствия женщинам? Нет, конечно. Я даже думаю, что он сделал бы скидку при экзамене первой же женщине, пришедшей к нему сдавать теорминимум. Но о таковых я не знаю. Почему же женщины не приходили? Наверное, барьер трудности этих экзаменов был очень высок, и они просто боялись. Но это уже другой вопрос.

В потоке мужчин, приходящих на экзамены к Ландау, было много евреев. И опять — почему? Во-первых, потому, что, идя к нему, они точно знали, что экзаменатор будет справедлив. Во-вторых, потому что, если экзамены будут сданы успешно, то могучий и авторитетный Ландау возьмет их под защиту, поможет с интересной работой, что было особенно важно в тот период, когда в СССР имела место определенная дискриминация евреев при приеме в престижные вузы, аспирантуру, академические институты. Многие евреи, наверное, относились к нему как к «рави» — Учителю и покровителю, слава о котором гремела по всему СССР. Они упорно готовились к труднейшим экзаменам и иногда преодолевали этот барьер. Неевреи тоже, конечно, знали о справедливости Ландау. Но им было априорно легче поступить в аспирантуру или найти работу в другом привлекательном месте. А очень высокий барьер экзаменов у Ландау, трудоемкость при его преодолении (нередко требовалось несколько лет), боязнь заработать у Ландау ярлык профнепригодности к теоретической физике отпугивали. Вот и все.

Замечу, что, обсудив с А.А. Рухадзе приведенные аргументы, я встретил его полное понимание и, более того, получил дополнительные соображения, которые учтены в приведенной выше концепции.

В заключение, в качестве веселой иллюстрации стиля жизни Школы Ландау вне физики приведу фрагментарное описание празднования 50-летнего юбилея Ландау. Всякая традиционность решительно отметалась оргкомитетом юбилея. Это касалось поздравительных адресов, ценных подарков, стандартных речей. Комитет предупреждал: подарки должны  {282}  быть оригинальными по выдумке, но не быть материально ценными. Все люди, близкие к Ландау, знали, что немыслимо было бы, как это обычно делается, собирать деньги на «ЦП» для юбиляра. Такой ЦП был бы с насмешкой возвращен его авторам. (Сам Ландау не раз остроумно и ехидно формулировал три признака традиционного подарка: большой, дорогой, ненужный.) Папки с официальными адресами просили сдавать в гардероб. Тамадой был остроумнейший А.Б. Мигдал.

Среди подарков был, например, «львиный хвост», изготовленный А.С. Компанейцем. Он был сделан из куска каната с кисточкой и снабжен ремешком для крепления на поясе. А.С. Компанеец заявил: не надо забывать, что Дау еще и Лев, теперь он вступает в зрелый возраст и должен, наконец, научиться иногда вилять хвостом перед начальством в нашем зоосаде. Ландау немедленно нацепил хвост, залез на стул и стал им вилять под дружный хохот публики. Преподносились стихи, альбомы с шуточными рисунками и фотографиями, скрижали, картинки с шаржами. Некоторые из их фотографий приводятся в нашей книге. На одном из самых характерных шаржей Ландау изображен Львом среди ослов-учеников.

Всем понравился подарок, приготовленный Е.М. Лифши-цем — колода больших карт. У джокера было лицо самого Ландау. Все четыре дамы — с лицом его красавицы жены Коры в разных ракурсах. Остальные были ученики Ландау в корреляции с их научными званиями и возрастом. Тузами были представлены члены-корреспонденты (на 1958 год): Я.Б.Зельдович (голова, высовывающаяся из-за занавеса, к ней прицеплены три звезды Героя), А.Б. Мигдал (атлет в плавках с аквалангом), И.Я. Померанчук (с небритым видом), еще, кажется, Ю.Б. Румер на фоне колючей проволоки. Королями и валетами были другие ученики Ландау. Королем был изображен, например, А.С. Компанеец рядом с арфой — символ его поэтической музы (фотоснимок этой карты приводится у нас в книге для примера). Себя Е.М. Лифшиц также изобразил королем — в кепочке за рулем (прямой смысл — шофер, с которым Ландау постоянно путешествовал по стране, но, может быть, был и скрытый смысл — Лифшиц рулит их  {283}  общим «Курсом»). Королем был также изображен И.М. Лифшиц (на почтовой марке, как известный в мире филателист). Валетами были представлены И.М.Халатников, А.А.Абрикосов (в черной маске на глазах, символизирующей разбойника), М.И. Каганов (красавец в тельняшке — он участник войны, служил в береговой обороне, покоритель дамских сердец, на что указывала червовая масть карты). Эти карты сейчас находятся в Музее П.Л. Капицы при Институте физпроблем, и желающие могут с ними ознакомиться. После кончины Е.М. Лифшица они были переданы его вдовой в музей П.Л. Капицы, в котором есть специальный уголок, посвященный Ландау и Лифшицу. Для интересующихся сообщаю имена хранителей Музея, его адрес и телефон: А.А. Капица, П.Е. Рубинин, Е.П.Капица, 117334, Москва В-334, Воробьевское шоссе (ныне ул. Косыгина), дом 2, кв. 14, тел. 137 32 30.

...Что осталось от Школы Ландау к 2005 году, я не знаю. Надеюсь, что-то осталось, раз продолжает существовать Институт теоретической физики имени Л.Д. Ландау.


 {284} 

6.2. Отдельные портрета

З
десь даны очерки только о тех ученых, принадлежащих школе Ландау в широком смысле, которых я видел сам: непосредственное зрительное и слуховое наблюдение важно для восприятия личности. Из них хорошо знал только Е.М. Лифшица, с которым тесно общался на протяжении четверти века. Рядом с нами жила семья А.С. Компанейца, которого видел множество раз во дворе дома и иногда у нас в гостях; его детей Катю и Дмитрия я хорошо знал, прочел рукописные воспоминания об их отце, предоставленные мне Дмитрием. Неоднократно видел И.М. Лифшица, В.Л. Гинзбурга, И.М. Халатникова, приходивших в гости к Е.М. Лифшицу. Однажды присутствовал на ужине, где был А.А. Абрикосов; однако его воспринимаю прежде всего по телефильму о нем и устным рассказам. Однажды видел и слышал А.Б. Мигдала — на дне открытых дверей в МИФИ в 1959 г.; его воспринимаю главным образом по прекрасному сборнику воспоминаний.

6.2.1. Братья Е.М. и И.М. Лифшицы

Письмо сестры о детстве братьев

Д
ва брата, ставшие впоследствии знаменитыми на весь мир академиками-физиками, родились в Харькове незадолго до Октябрьской революции в семье известного врача-гастроэнтеролога профессора Михаила Ильича Лифшица (1878—1934), автора ряда медицинских книг. Отец скоропостижно умер в возрасте 55 лет. Возможно, оба сына унаследовали от отца склонность к сердечно-сосудистым заболеваниям, вследствие которых они умерли задолго до наступления истинной старости, сохраняя до конца свой интеллектуальный и творческий потенциал:.

Мать братьев Берта Евзоровна (1885—1976) носила в девичестве фамилию Мазель, что по-еврейски (на иврите и на идише) означает счастье, удачу. Дома она занималась хозяйством  {285}  и воспитанием обоих детей — Жени и Ильи. Второго брата в детстве звали Лелей, а в профессорском возрасте ученики и сотрудники называли Ильмехом. Его ученик М.И. Каганов рассказывал о следующем эпизоде: «Школьная подруга встретила на улице после многолетнего перерыва Берту Евзоровну. Придя домой, подруга сказала мужу: “Подумай, какая Берточка врунья. Говорит, что два ее сына академики и оба лауреаты Ленинских премий”» [Каганов, 1998]. Действительно, это — редчайший случай в истории науки, а в истории теоретической физики, по-видимому, единственный, когда оба родных брата достигли предельных высот в своей профессии. При этом ни один из них не занимал номенклатурных постов в партийно-административной системе своей эпохи, не был даже членом правящей партии (в отличие от немалого числа других ученых школы Ландау). Все определялось исключительным талантом братьев и удачным выбором профессии. А также встречей с Ландау первого из братьев. Второй из них был также связан с Ландау, но в гораздо меньшей степени.

Семья дала детям идеальное воспитание и образование. Эта сторона формирования личности братьев описана в письме, которое было прислано из Харькова после кончины Е.М. Лифшица его двоюродной сестрой Марией Семеновной Абезгауз Зинаиде Ивановне Горобец-Лифшиц в ответ на просьбу последней поделиться воспоминаниями о семье Лифшицев. Вот это письмо. В нем немало колоритных бытовых подробностей, характеризующих раннюю жизнь двух выдающихся ученых, а также в целом их семью, принадлежавшую к научной элите ранней советской эпохи.


«Дорогая Зина,

Много болезней мучает людей. Самые страшные бывают один раз. А такие, средние, просто делают жизнь нестерпимой — получается прозябание. Это страшнее. Засасывает эта неинтересная жизнь. Тем более все чаще обращаешься к прошлому, когда было все интересно, светло и радостно, хотя бы на душе.

Женя — это личность. Такие встречаются редко... и что-нибудь о нем рассказать людям, которым это интересно, надо.  {286} 

В 1924 году, после смерти нашего папы — земского врача в Белоруссии — за нами приехал и забрал нас в Харьков дядя — Михаил Ильич — Женин отец. В это время Але было 8 лет, мне 3 года, Жене 9 лет, Лёле 7 лет. С этого времени мы вместе росли. Женя и Лепя были с детства не сходны по характеру. Лепя был похож на маму Берту Евзоровну Она была очень красивая, способная и образованная женщина. Знала несколько иностранных языков и всю жизнь, прожив 92 года, была в доме опрятная, в платье и в туфлях на среднем каблучке. Не помню ее в халате и в тапочках.

Женя был внешне и по характеру похож на отца. Михаил Ильич был очень образованным человеком, известным профессором медицины не только на Украине, но и в Союзе. Он лечил Балицкого — наркома внутренних дел Украины, консультировал Дзержинского, Фрунзе, членов Украинского правительства. По характеру Михаил Ильич был немногословен. Он был одним из лучших врачей-гастроэнтерологов в Союзе. Часто бывал в заграничных командировках и брал с собой семью. Прекрасно знал английский язык. В семье говорили с детьми по-английски, поэтому они владели им хорошо. Кроме того, у них с детства вплоть до 1937 года был прекрасный преподаватель английского языка Хордон. Это был англичанин-эмигрант. В семье была прекрасный преподаватель музыки Алиса Николаевна Гольденгер, которая привила им музыкальный вкус и любовь к музыке, а способности у них были незаурядные. Они даже писали музыку и думали, что будут музыкантами. Но они просто были талантливыми людьми, и к чему бы ни прикасались, все было для них доступно и легко воспринималось.

Женя поступил в школу в 6 класс, до этого он занимался дома с учителями. В школе-семилетке он проучился всего два года (6 и 7 класс). Окончил школу, когда ему было 14 лет и поступил в Химический техникум, в котором прозанимался два года.

Зимой 1930—31 г. работал в Биохимическом отделении Института питания.

Осенью 1932 года, семнадцати лет, поступил на Физико-механический факультет Харьковского механико-машиностроительного Института. Через два месяца перешел на  {287}  второй курс, а летом 1933 г. закончил Институт, сдав зачеты по всем дисциплинам и защитив дипломную работу. Осенью 1933 г, в восемнадцати лет, поступил в аспирантуру при Украинском физико-техническом институте по специальности теоретическая физика, где работал под руководством Ландау.

Во время учебы в Институте и до 1939 г., когда Женя переехал в Москву, его товарищами были Шура Ахиезер, Саша Компанеец, Женя Ком (талантливый физик, погиб на фронте). Ландау приехал в Харьков в 1933 году и быстро заметил Женю и подружился с ним. В компании они всегда были вместе. Аля была с ними близка, компания у них была одна. В компании всегда было шумно и весело, придумывались интересные игры. В квартире в Харькове на ул. Артема 18 семья Жени занимала второй этаж дома — 7 комнат. Особенно интересными всегда были детские именины. Кроме близких родственников были друзья детей. На этих именинах были театрализованные выступления детей, разыгрывались интересные шарады и загадки. Во всем этом Женя и Леля принимали очень активное участие. <...> Запомнились шарады, придуманные ими:

1. Все дети становятся рядом и у всех на груди приколота бумажка с буквами «ЛЬ», что означало: «МЫ с ЛЬ».

2. Шарада «Эразм Роттердамский». Она разгадывалась следующим образом: все дети становились и кричали хором «Э», что означало «Э разом» (по-украински разом означает вместе). Дальше мальчик подходил к девочке и рукой тер ей ротик, что означало «Рот тер дамский».

Было много разных игр, шарад, выступлений, играли свои «творения» на пианино — вот такой мир царил в семье. Было много игр — настольный теннис, кегли, крокет, привозилось из-за границы много интересных игр (настольных), которыми приходили играть много детей.

Аля ясно помнит, что Лепя защитил кандидатскую диссертацию в 19 лет, а докторскую в 27 лет. А когда защитил Женя, не помнит. <Е.М. Лифшиц защитил кандидатскую диссертацию тоже в 19 лет в 1933 г., а докторскую в 24 года в 1939  {288}  году в Ленинградском Университете. — Прим. Б.Г.>. Но это тоже неспроста, этому есть причина. Наверное, Лёля, как более словоохотливый и общительный, чаще об этом говорил. Лёля в силу своего мягкого характера много разговаривал с людьми, которые были ему мало интересны, но проявляли к нему интерес. Женя как человек более принципиальный, очевидно, своими успехами делился мало и только в узком кругу людей... Это проявление его скромности.

В 1934 году умер отец Жени и Лепи. Эту смерть вся семья перенесла очень тяжело. Дядя (отец Е.М.) любил объединять родственников и прекрасно к ним относился. На праздники собиралось вместе человек 20—25. Особенно хорошо дядя относился к нашей маме, самой младшей своей сестре Анне Ильиничне. И, кстати сказать, женился он на подруге нашей мамы — Берте Евзоровне (матери Е.М.) — также студентке этого факультета, которая блестяще закончила Университет. Они обе закончили его по высшему баллу.

Характер Жени в детстве — не очень общительный, углубленный в себя, но живой и общительный с приятелями, сначала детьми, а в дальнейшем взрослыми друзьями. С детства намечалась свойственная ему в дальнейшем черта характера — принципиальность. Мнение свое отстаивал всегда до конца, был сдержан, но суждения его часто были безапелляционными.

Среди наших знакомых детей первый велосипед появился у Жени. Тогда это было редкостью, он на нем быстро ездил.

После знакомства с Ландау они всегда были в одной компании, и Женя был под влиянием его обаятельной личности — кумира интеллектуальной молодежи Харькова <Харьков был в 19)8—1934 столицей Советской Украины.— Прим. Б.Г.>. Женя был ему очень предан. Запомнилось Але одно высказывание Дау: “Жениться не надо никогда”. После этого он быстро женился на Коре. “И детей никогда не надо иметь, а если они появятся, то надо их выставить в форточку”. Ну и, наверное, вслед за этим высказыванием быстро родился Игорь. Не знаю, каким образом в этом он влиял на Женю. Думаю, что никак.  {289} 

В 1939 году Женя вместе с Ландау переехали в Москву. Квартира Лифшицев в Харькове оставалась полностью их, так как была выписана государственная дарственная грамота, и если бы не война, то тетя Берта, даже будучи одна, осталась бы в своей 7-комнатной квартире и в ней бы умерла. Лёля жил с Натой и Лидой (первая жена И.М. Лифшица и их дочь) в этой квартире вплоть до 1941 г., поэтому много событий, связанных с Лелей, помнится больше, тем более, что после эвакуации Лёля вернулся в Харьков. Да и вообще Лёля с детства был очень общительным, компанейским, веселым, открытым, прекрасно рисовал, сочиняй стихи, мазурки, влюблялся в Алиных подруг. Кстати, Лёля Березовская (первая жена Е.М.) была Алина подруга. Поэтому о Лёле больше вспоминается разных историй. Например, Лёля в детстве много ел, от него прятали еду, так как он был полным ребенком, мечтал быть колбасником, чтобы есть колбасу сколько угодно (видно, она раньше была вкуснее). Женя ел мало, был худой. Как старший брат он был более независимый. У Жени и Пели была очень хорошая библиотека. Я уже писала выше, что был настольный теннис — пинг-понг. Играли на большом столе в столовой. Это была большая 45-метровая комната, в которой после войны жила мама Жени и Лели вместе с Вовой (племянник Е.М.). Он приехал из Минска и поступил в Харьковский университет на биологический факультет. Жил он с тетей очень дружно. Тетя в последнее время много болела, и Женя очень быстро и много раз приезжал из Москвы, быстрее, чем Лёля с километрового расстояния в Харькове. Лёля считался добрее Жени, но это было только внешнее впечатление. У Жени, кроме всего, было развито чувство долга. Очевидно, это чувство долга проявлялось во всех поступках Жени до конца его жизни.

Подпись.
25 октября 1986».


 {290} 

***

Евгений Михайлович Лифшиц

Его неоценимый вклад в развитые фундаментальной науки, теоретической физики, блестящее решение труднейших вопросов твердого тепа, космологии помучили мировое признание.

Академик Н.Н. Боголюбов1


Справка. Е.М. Лифшиц родился 21 февраля 1915 года в Харькове. Окончил семилетку и в 1929 г. поступил в Химический техникум. В 1932 г. поступил на физико-механический факультет Харьковского механико-машиностроительного института, который закончил летом 1933 г. и поступил в аспирантуру к Л.Д.Ландау. В 1934 г., в возрасте 19 лет защитил кандидатскую диссертацию. Докторскую диссертацию защитил в 1939 г. В 1933—38 гг. работал в Украинском физико-техническом университете под руководством Ландау, а с 1939 г. и до конца жизни — в Москве в Институте физических проблем. Автор классической теории неустойчивостей в расширяющейся Вселенной (1946). Выяснил, что неустойчивость плотности на ранней стадии Вселенной явилась причиной ее нынешней ячеистой структуры в виде галактик и их скоплений. Получил (совместно с И.М. Халатниковым и В.А. Белинским) общее космологическое решение уравнений общей теории относительности (Премия имени Л.Д. Ландау, 1974). В результате выяснилось наличие случайных осцилляции Вселенной вдоль трех направлений на начальной стадии ее возникновения, после Большого взрыва. Создал полную теорию ферромагнетизма (1935, совместно с Л.Д. Ландау). Разработал теорию молекулярных сил, действующих между конденсированными телами (1954—58, Ломоносовская премия). Создал (совместно с Л.Д. Ландау и Л.П. Питаевским) 10-томный курс-теоретической физики, книги которого изданы на 20 языках (Ленинская премия, 1962). В составе группы сотрудников ИФП под руководством Ландау (совместно с И.М. Халатниковым, С.П.Дьяковым и Н.Н. Мейманом) участвовал в Советском Атомном проекте, производя сложнейшие расчеты КПД ядерной и термоядерной бомб (Сталинская премия,  {291}  1954). Академик АН СССР (1979) и член Лондонского Королевского общества (1982; до него в Общество было избрано всего пять советских ученых). Скончался 29 октября 1985 г. во время операции на сердце.


Прошло почти 20 лет со дня смерти Е.М. Лифшица. Логика истории науки такова, что рано или поздно находятся биографы любых исторических личностей, призванные запечатлеть их в общечеловеческой памяти, создавая тем самым культурный слой своей эпохи. Конечно, среди собираемого материала бывает немало «мусора», малозначительных фоновых событий, выдумок, встречаются даже фальшивки. Постепенно формируется некая равнодействующая, сходящаяся с той или иной степенью точности к истине. Другого пути нет. Читатель мемуарной литературы должен понимать, что историограф не может предоставить официально заверенных документов по каждому описываемому событию. Нередко вообще не существует никаких, даже незаверенных документов, и события описываются лишь на основе устных воспоминаний очевидцев. Но часто информация исходит даже не от непосредственных свидетелей, а от тех, кто слышал об этом от других. Как сказал поэт, Нобелевский лауреат:


Те, кто знали, как было дело,

Уступают место другим,

Тем, кто знает совсем немного,

И даже меньше, чем мало,

Зная в итоге ноль.

Вислава Шимборская, «Конец и начало»


С учетом этих оговорок я приступаю к описанию тех во многом неизвестных или мало кому известных событий, которые, надеюсь, небезразличны для историков науки и читателей, интересующихся нашей темой.

Сначала о литературных источниках, в которых содержатся биографические сведения о Е.М. Лифшице. Научные достижения Е.М. Лифшица суммированы в недавно вышедшем сборнике его трудов и охарактеризованы академиком  {292}  Л.П. Питаевским на девяти страницах Предисловия к этой книге [Труды Е.М. Лифшица, 2004]. Большая статья о Е.М.Лифшице, физике и человеке, написанная Я.Б.Зельдовичем и М.И. Кагановым, вышла после его смерти в Англии в биографической серии, посвященной членам Лондонского Королевского общества (оно ведет свое начало от Ньютона и признано элитой мировой науки) [Zeldovich & Kaganov, 1990]. Та же статья в несколько других версиях перепечатана в Собрании трудов Е.М. Лифшица, изданных на английском языке [Perspectives.., 1992], в книге М.И. Каганова [1998] и в двух выпусках журнала «Преподавание физики...» [1999; 2002]. Кроме того, в 1995 г., в год 80-летия Е.М. Лифшица вышла подборка материалов о нем в журнале «Природа»1. О диаде Ландау—Лифшиц рассказывается также в журнальных и газетных статьях [Горелик, 2002] и [Горобец, 2002; 2003]. Вот, пожалуй, почти все.  {293} 

Хочу здесь осветить мало кому известный фрагмент научной биографии Е.М. Лифшица. Недавно в его архиве мною было найдено письмо академика Я.Б. Зельдовича профессору М.И. Каганову, написанное от руки на английском языке. Яков Борисович написал его 9 сентября 1986 г., находясь на отдыхе в Крыму, в п. Гаспра. В конце письма, озаглавленного «Космологические исследования Е.М. Лифшица», есть примечание по-русски: «Мусик! Это мой кусок в статью о Жене для Roy. Soc. <...> Остальное — о курсе теорфизики в целом, о структуре ферромагн. и т.п. пишите сами или привлеките других. Покажите Халату после перепечатки».

Обнаруженный текст Я.Б.Зельдовича был предназначен для статьи о Лифшице в биографической серии членов Лондонского Королевского общества. Такого рода статьи заказываются от имени Общества его членам, которых просят написать об ушедших из жизни членах этого Общества. Я.Б. Зельдович получил такой заказ и написал свою часть — то, что ему ближе по тематике, про космологию — затем попросил М.И. Каганова написать остальное. Случилось так, что указанный материал Я.Б. Зельдовича не вошел в их большую статью с М.И. Кагановым. Для восстановления исторической справедливости и пополнения научного наследия как Е.М. Лифшица, так и Я.Б. Зельдовича, обнаруженный материал был переведен мной на русский язык и передан для напечатания в журнал «Земля и Вселенная» (2001). Кроме того, он был напечатан в оригинале на английском и в переводе на русском языке в двух выпусках журнала «Преподавание физики...», целиком посвященных Е.М. Лифшицу [1999, 2002]. В своей статье Я.Б. Зельдович популярно, почти без математики излагает главные выводы теории неустойчивостей в ранней Вселенной — один из самых важных научных результатов ЕМ. Лифшица, который постоянно цитируется в учебной и научной литературе.

Я.Б. Зельдович: Космологические исследования Е.М. Лифшица

У главной работы Е.М., выполненной в 1946 году, было два источника вдохновения. Первый и очевидный был связан  {294}  с написанием «Теории поля» — второго тома знаменитого Курса теоретической физики Ландау—Лифшица. Каждый том этого энциклопедического Курса давал как саму теорию физических явлений, так и ее важнейшие приложения. Во второй части «Теории поля» дается сжатое изложение общей теории относительности (ОТО), релятивистской теории гравитации. По сравнению с другими, более объемными книгами представление этой теории у Л—Л (Ландау—Лифшица) отличается своей глубиной, оставаясь в то же время кратким и наглядным. Так, Л—Л дают новую трактовку псевдотензора энергии-импульса гравитационного поля. Не буду останавливаться на всех других оригинальных моментах этого теоретического представления.

Наиважнейшее применение ОТО реализуется в космологии, теории Вселенной как единого целого. Именно на это и указал впервые Эйнштейн.